БЛИЗНЕЦЫ Джефи Ннэт (джен)

Джефи стойкостью дежурного похвастаться не могли. Они страшно устали от «экскурсии» и всех новых впечатлений.

Откусив от яблок и запив их калфессией, близнецы зажмурили глаза. Ощутили, как свежий воздух сменяется на липковатый и промозглый.

Они ожидали, что переместятся прямиком в пятое подземелье и пойдут в обратном направлении. Но открыв глаза, увидели перед собой красный занавес с эмблемой расколотого дуба. Первое подземелье.

— Смотри! Табличка! — воскликнула Деминика.

Приветственная надпись исказилась. Стала выглядеть так, будто ее отразили в зеркале. Каждая буква перевернулась, и ничего нельзя было разобрать.

Как в прошлый раз, Джефи прошли подземелья от первого до последнего. С точки зрения логики, это было странно: идти вперед, но при этом назад. Но, если подумать, дарение все-таки.

За белым занавесом не было ничего. Сплошная тьма. Не имея понятия, что теперь делать, Джефи по чистому наитию сделали несколько шагов, потом еще, чуть увереннее, так как заслышали далекий шум улицы. Через время проступили и ее очертания. Джефи не останавливались до тех пор, пока улица современного города, полная машин, проводов, рекламных щитов и неоновых вывесок, не объяла со всех сторон.

— И что вы о них скажете?

Поздно вечером, у тети Неприсны дома, близнецы делились с ней деталями экскурсии и не только. Тетя Неприсна интересовалась их мнением о том и другом. Как в этот раз, об их новообретенных, душевных, близнецах.

— Ээм...

— Ничего особенного, наверное...

— Но одна из них...

— Та, которая пришла самой последней...

— Это Аликрисса Арргус.

— Мы с ней учились в одном классе.

— Раньше, два года назад.

— Значит, ваша одноклассница, — произнесла тетя Неприсна. — Рыжая? — вспомнила она. — С очень длинными волосами.

— Сейчас они еще длинее.

— И теперь Аликрисса носит очки.

— Но больше, вроде, она ничем не изменилась.

— Да. На самом деле мы так обрадовались, что хоть с кем-то из этих троих знакомы.

— В такой странной ситуации, и на том спасибо, — отметила тетя Неприсна.

Оперевшись локтями о столешницу, она уложила подбородок на сложенные в замок руки. Взгляд из-под полуприкрытых век заблуждал по комнате. Светлый мотылек с треском атаковал лампочку единственного горящего бра. Близнецы мелкими глотками отпивали яблочный сок из стаканов.

— А мальчиков вы никогда прежде не встречали, — скорее утверждала, чем спрашивала тетя Неприсна.

— Нет.

— Точно нет.

— Первый... — сказала Деминика. — Его зовут Рамзес Фараон, представляешь? Он высокий и был в такой одежде, как будто заявился прямо с офиса. Или с официального приема.

— А другой, беловолосый, — сказал Деминик, — Марс Гариин, он наоборот, не очень высокий, но выглядит как спортсмен.

— Если бы мы их когда-нибудь видели, то запомнили бы, — уверенно заключила Деминика.

В школу близнецы следующим утром так не вернулись. Их «приключение», как назвал это Финфетси, еще не кончилось.

Тетя Неприсна — очень ранняя птица, — давно была в Джурналиде. Наспех позавтракав, Джефи поторопились туда же. Все было как в Кипарисов день. «Красный чемодан», две коробки из автомата, подземелья, лестница, решетчатая дверь, которой близнецы, немного помявшись, велели: «Открывайся!», проход под Вечноледовым озером, лифт и, наконец-то, сам Джурналид.

На выходе из будки, близнецы нос к носу столкнулись с Аликриссой. В этот раз подоспев в город раньше всех, она маялась возле лифта, пялясь в небо и накручивая огненные пряди на все десять пальцев, не горя, по всей видимости, желанием идти на встречу с семьей в одиночку.

— Привет, — прозвучало хором и, не зная что добавить, все трое заулыбались, как последние идиоты.

Когда-то дружили, долго не виделись, встретились на днях при странноватых обстоятельствах, не успели и словом обмолвиться, а сейчас стояли здесь: самые обсуждаемые личности в городе.

Вот с чего, спрашивается, им следует начинать разговор? Как дела, как живешь, где живешь... Так ничего и не придумав, они просто двинулись вперед по улице. Где внезапно поравнялись с Рамзесом, который, заметив их, решил сбавить темп.

Тут близнецы поняли, что ошиблись. Аликрисса вовсе не боялась идти одна, — ведь вот же он, Рамзес, не успевший отойти далеко, значит, с ней встретившийся, и с которым волне можно было пойти на пару, — Аликрисса ждала их, близнецов. И Джефи от этого стало вдруг так приятно, и одновременно с этим накатила такая волна облегчения, по поводу того, что они собирались поступить точно так же, и что со своей стороны им не нужно было стыдиться своего эгоизма, что вот, она, Аликрисса, о старых друзьях подумала, а Джефи позабыли о всех и вся... Короче, настроение поднялось выше некуда.

Марс Гариин шел быстрым шагом, сунув руки в брюки, глядя в пол, и чуть не врезался в собравшуюся компанию. Теперь все были в сборе, и все окружающие теперь глазели. Можно подумать, над ребятами вывесился плакат с указующей на них стрелкой и словами: «Редкие экземпляры. Спешите смотреть!».

— А нас, погляжу, прямо магнитом друг к друг притягивает, — заметил Рамзес, бросая в ответ любопытным взглядам прохожих свои, скептические.

Он первым тронулся с места.

— А тебя это не устраивает? — спросил Деминик, вместе с остальными подстраиваясь под длинноногого Рамзеса.

Рамзес только неопределенно повел плечом и ничего не ответил. Аликрисса громко фыркнула. Марс молчал, поглядывая на них исподлобья, как ощетинившийся еж или побитый щенок. Хотя кто смог бы такого побить, это еще вопрос.

— Будем знакомиться? — спросила Деминика не очень уверенно.

Трудно было сказать, осталась ли в этом нужда. Аликрисса выразила это вслух:

— Зачем? Я уже знаю как их зовут, — она кивнула на Марса с Рамзесом. — А вас — тем более, — сказала она близнецам.

В ответ на вопросительное выражение Рамзеса, Деминик пояснил:

— Мы бывшие одноклассники.

Марс по прежнему в разговоре не участвовал. И вообще, кажется, чувствовал себя не своей тарелке.

— Мы идем, идем, идем, — под нос себе напела Аликрисса. — А куда? — спросила она уже громче.

— На Эвдемтáйскую площадь, — ответил Рамзес даже не повернув голову, как будто иначе мог сбиться с пути.

— Дворцовая площадь что, так называется? — удивился Деминик.

— Нас там встретят, или нам придется искать дорогу самим? — внезапно подал голос Марс. Звучал он почему-то тоскливо.

Что с ним такое, интересно? На итоговом экзамене люди и то повеселее бывают. А тут, извините, Джурналид. Лучший на свете город даридминов. Двенадцать с лишним лет ждать, пока тут окажешься, получишь гражданство, а потом ходить как в воду окунутый... Странно, как ни крути. Или Марс, может, совсем не предвкушал этого дня? Вон, Рамзес тоже особой радостью не пышет. Как на деловую встречу явился. Внешний вид и поведение соответствующие.

И откуда они оба такие взялись?

Впрочем, и Аликрисса никаких восторгов не выказывала. На первый взгляд. Однако близнецы ее знали. На самом деле она хоть сию минуту была готова каждый городской закоулок облазить, под каждый камешек засунуться, и то не факт, что сие утолило бы ее любопытство. Близнецы что угодно могли дать на отсечение, что Аликрисса до опупения радуется с того, где сейчас находится. Но такой она человек, чем сильнее что-то испытывает, тем меньше это показывает.

Но если так размышлять, то и Марс с Рамзесом могут быть такими же. Кому известно, что творится в их головах?

Рамзес, к примеру, как ни старался держать нос прямо по курсу, нет-нет да и выхватывал светло-зелеными, чуть не по-кошачьи светящимися на фоне смуглоты глазами фрагменты городской суеты и проглатывал их, быстро и алчно, как вор-клептоман, надеясь, что никто не заметит его несдержанности.

А Марс дышал и дышал джурналидовским воздухом, как недавний утопающий, которого вытащили на берег, и терзающая его непонятная тревога потихонечку,  потихонечку отступала. Это было ясно по насупленному выражению, черточка за черточкой стиравшееся с его лица. И по походке, приобретшей пружинистость и легкость.

Пока все припоминали, сообщал ли им кто о провожатом, или и им в правду придется обходиться своими силами, вгрызаясь в карты, белые плиты площади уже оказались у них под ногами.

И, слава богу, их душевную компанию здесь встретили.

Это был низенький старичок с лысой макушкой, но чрезвычайно густыми седыми усами, под которыми исчезал рот. Усы эти отчаянно блестели, щедро присыпанные серебряной пудрой. В руке старичок держал огромную, в половину себя размером, ковровую сумку. Радушно улыбаясь, он представился как Фазерврáг Фи́крет и потряс каждого за руку, заодно уточнив, правильно ли запомнил их имена.

— Вот и настало время, — сказал Фикрет, — проводить вас в наш Семейный дом. Надеюсь, вы уже попривыкли к этим улицам и сможете запомнить еще одну дорогу. Дом девятой сентябрьской семьи не так далеко. На улице «Будущих Звезд».

Кустистые брови Фикрета жили своей жизнью, пока их обладатель говорил, выделывая невообразимые фентеля.

— Как я помню, в нашем роду, уже давненько не было ТаинВикиторов, —обратился Фикрет к Рамзесу. — Я говорю в нашем, потому я грозный твоего грозного. А род наш Э́ты.

— А что касаемо ТаинРабалетов... — продолжал Фикрет. — Тех во всем мире то много лет уже не встречалось. Вы как, — повернулся он к близнецам, — уже опробовали свой светильандем?

Деминика замотала головой.

— Мы отложили на потом, — сказал Деминик.

— Вот и хорошо, — произнес Фикрет. — У нас для вас есть кое-что по этому поводу. Но это потом. Потом, потом...

Семейный дом оказался просто домом. Но большим. Что логично. Каменная кладка его была черной, а все прочее, такое как оконные рамы или черепица на крыше, да и всякая там отделка, были не абы какими, а позолоченными. Смотрелось необычно. Близнецы уже видели парочку подобных домов во время вчерашней «экскурсии». Только не имели понятия, каким семьям они принадлежат.

Если говорить о семьях, то у каждого даридмина их две. Первая — та, в которой он родился и связан с ее членами кровными узами. Вторая появляется после двенадцати лет, и все, кто в нее входят, приходятся ему душевными родственниками.

Даридминовую семью определяет Кипарисов день и то, на какое число он выпал. Пришелся он на двадцать второе апреля — значит ты из двадцать второй апрельской семьи. Тринадцатого июля — из тринадцатой июльской. И так далее.

Всего таким образом насчитывалось триста шестьдесят шесть семей. Чьи триста шестьдесят шесть домов были разбросаны по всему Джурналиду.

Сегодня Джефи, Марсу, Рамзесу и Аликриссе предстояло знакомство со своей, девятой сентябрьской семьей.

Фикрет повернул круглую ручку из красного стекла и толкнул дверь.

— Замков нет, — сообщил он. — От своих запираться смысла нет, а чужие без приглашения все равно войти не могут.

«Как вампиры» — подумалось Джефи.

Изнутри Семейный дом был гораздо обыкновеннее, чем снаружи. Комнаты, мебель в комнатах, коридоры между комнатами. Все как у всех, все как везде. Только запах непривычный, что-то вроде холодного дерева. И по потолку сплошь пролегала лепнина, изображающая сцены из древних легенд.

— В семье у нас двадцать два человека, — рассказывал Фикрет, вытирая обувь о коврик перед дверью и туда стряхивая невидимую пыль с сумки. — Количество среднее, не большое, не маленькое. Сегодня все-все собраться не сумели. У некоторых дела неотложные. Но ваши грозные, разумеется, тут. Но прежде, чем мы с ними встретимся, нужно сделать одно очень важно дело. Записать вас! — объявил Фикрет, значительно вскинув вверх указательный палец.

Он привел их в пыльный чулан в самом конце прихожей и снял с полки большой рулон синего бархата. Положил его на пол и немного раскатал. Синее полотно заполняли одиннадцать вертикальных рядов из имен, вышитых золотыми нитями. Родословные.

— Эсы, Эны, Эры, Эды, Эбы, Эты, Эвы, Эзы, Эпы, Эмы и Элы, — перечислил Фикрет.

Тайна определения родословных целиком сосредотачивалась в руках Низшего форта. К ней допускались всего несколько посвященных, личности которых скрывались не менее тщательно. В каких-то там особых инстанциях Низший форт ворочался, недоступных общественности.

Золотыми нитями из своего эркария, Фикрет добавил на полотно новые имена. Близнецов в род Эсов, Аликриссу — в род Эмов, приписал к Этам Рамзеса и к Эбам — Марса.

Ан-дóи — так следовало обращаться к старшим членам семьи. В том числе к грозным. Óзулонн — вот как было бы правильнее называть того, кто приходился тебе чем-то вроде третьего родителя. Того, кто предшествует тебе в роду и несет за тебя в мире дарения ответственность. Полушутливое же прозвание «грозный» вошло в обиход из-за созвучия со словом «óзлон» — грозный, суровый, строгий.

Грозной Марса оказалась та самая Мирта Фекил из шестого подземелья. По ее собственным словам, она сама была от этого в абсолютнейшем шоке, как и в полнейшем восторге. Э́мидей Натрóн предпринял попытку отсудить ее пыл, объясняя, что это не только повод для радости, но и тяжелая ноша для кого-то молодого и неопытного. Но Мирта была на седьмом небе от счастья и его не слушала.

Натрон был грозным Рамзеса, а по совместительству — главой Дворца дарения, следующим после тети Неприсны. Из-за этого Аликрисса назвала Джефи с Рамзесом везунчиками. Ан-дои Натрон был высоким человеком с совершенно, будто отшлифованным, прямым носом и еще более прямой осанкой. Он как никто другой подходил Рамзесу в грозные. Одетый с иголочки. Без единой складочки на идеально сидящей одежде. С гладко зачесанными назад волосами. В нем все до того было чин по чину, что даже тетя Неприсна (тетя Неприсна!) ехидничала по этому поводу.

Лишь одна вещь выбивалась из безупречного образа. Левая рука Натрона, обтянутая черной перчаткой, покоилась на перекинутом через плечо кожаном ремне. Эта рука была недееспособной.

В грозные Аликриссе предназначился Лавд. Все обращались к нему только так, по фамилии. Имя вслух вообше не называлось.

Лицо у Лавда было бледным, местами покрытым тонкими шрамами. Печальные, водянистового цвета глаза не очень вязались с квадратным волевым подбородком. Жесткие, соломенного цвета волосы, были заплетены в косу, обхваченную несколькими широкими железными кольцами. Лавд был несметником — воином и хранителем порядка в одном лице.

Помимо них была еще пятнадцатилетняя Гиáна Корсáр. Темнокожая девушка с буйной, взрывоподобной шевелюрой, в которой легко можно было проносить сигареты туда, куда нельзя, и еще много чего другого. Гиана носила на голове бандану с разбитыми сердцами и горящими словами «Сиолáмокит óботе станóр» («Танцуй не помня о боли»). Собирала коллекцию высушенных хвостов скорпионов, которых сама же и отлавливала. И копила на дом на колесах.

Примерно того же возраста Алоис Гебрáл, собирающий русые волосы в «хвост» на затылке, не сбривающий прозрачную ранневозрастную шетину с подбородка и скромно прячущий выразительную мускулатуру под черной кожанкой.

Хина Софес, милая женщина с тихим голоском и хрупкими плечиками; грозная Гианы. Тиги́мру Пóдуск, грозный Алоиса, уже пятый год живущий за границей; один из тех, кого близнецы сегодня не увидели. Таких как Гвин Лорéль, Фи́туди Нуддергрóлим, Бариóн Эфелéвер...

Зато Фикрет привел их к бабушке Балии — самой старшей в девятой сентябрьской семье и грозной тети Неприсны. Она жила через несколько улиц, в некотором уединении от прочих домов. И понятно почему.

— Она живет в домике на дереве? — с веселым удивлением спросила Аликрисса.

И правда, где такое видано, чтобы почтенные старушки устраивали жилища среди толстых ветвей раскидистых дубов? А так же правда, что Джефи и сами не отказались бы в таком жить.

К крыльцу гости поднялись по вбитым в ствол деревянным ступенькам. Снаружи домик с зелеными ставнями был размером с комнатку. Но за приветливо распахнутой дверью легко было узреть очевидное: площадью изнутри он был больше в три раза.

Пожалуй, это был самый уютное жилье, в котором Джефи когда-либо бывали. Мебель сплошь деревянная, округлых форм, на окошках — легкие занавески, а главное, вязаные вещи. Много вязаных вещей. От ковриков и подставок под вазы до обшивок кресел.

И все насквозь пропитано ароматом чая.

Обитался здесь человек, как никто другой подходящий под такую обстановку. Бабушка Балия. На вид столь же воздушная, как и окружавщие ее облачка.

На кухне, куда пригласили гостей, внушительное место занимал резной буфет, целиком забитый чаями и травами. Ребят усадили за стол, накрытый сиреневой в белый мелкий крадратик, (к удивлению, не вязаной), скатертью. В центре стояла хрустальная вазочка, да краев полная миндалем в медовой карамели. Чай разливался в чашки из оксенгунского фарфора. Сервиз из такого можно найти у каждой второй бабушки страны.

Джефи отхлебнули из своих чашек и мир их перевернулся. Они осознали, что все, что пили до этого в своей жизни было в лучшем случае безвкусной жижей, а в худшем... Нет. Лишь эта темная как древесная смола жидкость с душистым ароматом и улегшимися на дне черными листиками и бусинами красных сушеных ягод, имела право называться чаем.

На лицах Марса, Рамзеса и Аликриссы читалось то же озарение.

— Вы — дакон по чаю? — спросил пораженный Рамзес.

Быть даконом в каком-то деле, значило быть в нем мастером. А по части чая бабушка Балия определенно была знатоком.

— По травам, мой золотой, — ответствовала она. — Но это, впрочем, одно и тоже.

Перед близнецами лежали: «соглядатай» — керамическая фигурка, которую держат на подоконнике, плоским большеглазым лицом наружу; окарина из тазобедренного сустава небесного оленя; колокольчик с креплением для веревки, но без веревки; круглый каменный медальон с танцем пчел на аверсе и семью скрещенными мечами на реверсе; гнутая оправа для очков; значок волейбольной команды «Нэкомата»; золотое кольцо без камней и надписей; пепельница в форме рыбы и веточка с серебряным напылением.

Плюсом прилагалась записка: «Для ТаинРабалетов», чуть пониже: «Это подарок», и подпись к ней: «Сказочница».

— Мы нашли это утром, — сказал Фикрет. — В гостиной, под окном.

— Что еще за Сказочница? — спросил Марс.

— Некто, на протяжении последних десятков лет оставляющий повсюду свои маленькие послания, — ответил Фикрет. — Вы очень часто будете на них натыкаться. Неизвестно, что это за сущность и откуда взялась. Эту тайну нельзя разгадать. На что недвусмысленно намекнул Аист, еще давным-давно.

— Только вот до этого она ни к кому не обращалась лично, — заметила Мирта Фекил, вертя в руке «соглядатая». — И никогда не оставляла после себя ничего, кроме слов.

Династисгрисль ТаинРабалет — самая странная и непредсказуемая династия из всех пяти. И Джефи оттого вдвое сильнее хотелось начать прощупывать свой светильандем. Неплохо было бы, конечно, и пообщаться со своими «близнецами». Расспросить о жизни Аликриссу, узнать поближе Марса с Рамзесом. Но терпения у Джефи не осталось. Больше ни капли. Поэтому они заперлись в одной комнат на втором этаже, расселись на полу, окружили себя подарками Сказочницы и принялись за дело.

Они сходу выяснили, что, чтобы использовать светильандем требуется наложить на предмет взгляд. И что ракурс, с которого приходится наблюдать за происходящим в воспоминании всегда случаен.

Большинство предметов наводняли будничные воспоминания. Городская рутина.

Светловолосый мальчик, весь в ссадинах, какие бывают у через чур активных детей, подкидывает большого, шипастого красного жука, в сумку к щуплой бледногубой девочке. В стороне посмеиваются его дружки.

— Слушай, Лéстидор, где ты нашел этого жучару? — спрашивает светловолосого мальчика один из них. — Никогда похожих не видел.

Трое женщин, одна толще другой, прогуливаются и беседуют: «...говорит, что его пасынок, — рассказывает одна из них, — сверхъестественной красоты мальчик! Но болен очень. Из дому совсем не выходит...».

Но попадались и гораздо более интересные и значимые.

Одно из таких нашлось в медальоне. И это было не просто воспоминание, а настоящее сокровище.

Наблюдали Джефи с плато на вершине голого покатистого холма. Кругом простиралась каменистая равнина, посреди которой зубатилась скалистыми отлогами одинокая гора.

На самом краю плато, чуть сбоку от поля зрения Джефи, стоял юноша,  чьи длинные светлые волосы и темное одеяние трепались на сумасшедшем, воющем ветру. В первую секунду Джефи подумалось, что этот юноша — не совсем человек. Лицо его для этого было чересчур совершенным. Близнецы никогда не видели и представить себе не могли людей, обладающих до такой степени идеальными чертами, симметричными, лишенными недостатков. Но это было мелочью в сравнении с тем, что исходило от юноши. Этими странными, невидимыми... волнами, которые вызывали в душе подъем необъяснимого, беспредельного восхищения по отношению к нему.

Как человек, будучи лишь бестелесным фрагментом воспоминания, мог и оказывал сверхъестественное влияние на реальных, живых, отделенных от него непроницаемой призмой времен близнецов, оставалось загадкой.

На Джефи накатил приступ головокружения. Их обращенный на юношу мысленный взор затуманился. Случилась внутренняя борьба. Когда близнецы с нею справились, аура великолепия, которая окружала юношу испарилась, исчезла, как по щелчку пальцев. Облик юноши остался прежним. Но не вызывал больше никакой сентиментальной, ничем не подкрепленной, бездумной зачарованности.

Что случилось, близнецы не поняли, но оправились от первого впечатления и заострили свое внимание на глазах неизвестного. Кристально-чистых, какой-то невинной, небесной голубизны, но со взглядом, устремленным вперед на гору, до того суровым и жестким, что дрожь пробирала до самых костей.

Кто этот юноша все же такой, хотелось бы знать?

Не сразу, но Джефи заметили кота. Кипарис сидел рядом и смотрел туда же, куда и юноша. Долгое, долгое время оба они стояли недвижимо, как статуи, пока, наконец, среди рева ветра не раздался глухой, как шорох опавшей листвы, голос юноши.

— Смелтуфáе дрó-Ки́парис, — произнес он.

Звучало это вроде бы на колдаберисе, но значение до близнецов не дошло.

Едва слова слетели у юноши с губ, Капарис сорвался с места. Расправив мохнатые крылья, он спикировал вниз с холма и помчался вперед с такой скоростью, какой позавидовал бы любой гепард, оставляя за собой след золотистых искр, разлетавшихся от когтей. Время от времени Кипарис снова расправлял крылья и совершал неимоверно огромные для такого маленького существа прыжки.

В считаные секунды кот достиг горы и коснулся лапами камней у ее основания. Чудовищный грохот заложил уши. Гора взорвалась, вся, целиком. Каменные осколки взлетели в воздух. Гигантское облако пыли скрыло Кипариса.

Появились новые участники события. Трое человек пришли откуда-то из-за пределов видимости и направились в сторону уничтоженной горы. По лицу голубоглазого юноши побежали дорожки желтых эфемереных слез. Он сдарировал перед собою облако искристого тумана, которое приблизительно повторяло очертания его тела, и шагнул в него. В следующий миг он очутился подле тех троих. Путь они продолжили вместе.

Пыль, которая поднялась после взрыва, не осела и накрыла землю неровным куполом. Достигнув его, юноша со своими спутниками не колеблясь вошли в него.

Внутри пыльного облака царил мрак, едва-едва перемежавшийся с рассеянными лучами солнца. Один из спутников юноши поверазуменцией разогнал вокруг себя и своих товарищей пыль. Их окружил небольшой ореол чистого воздуха.

Джефи не знали, что эти даридмины здесь делали и в чем их цель. И выяснить не смогли. Потому что как раз в этот момент началось невообразимое.

Под купол нагрянули люди. Один десяток, два, три... Они появлялись отовсюду. Завеса каменной пыли заколыхалась, разлетаясь прочь в одном месте и собираясь в темные сгустки в другом. Близнецы и опомниться не успели, как началось сражение.

Распознать, где чьи сторонники не выходило. Казалось, что все сражаются со всеми. Те с этими, одни с другими... Что здесь не две, а три противоборствующие стороны.

Эркарий принимал самые различные формы. От самого обычного до того, что обычный человек даже не назвал бы оружием. Сменялся так быстро, что глаз с трудом успевал уловить. А классифицировать неопытные близнецы не могли и подавно.

Тем не менее битва, даже при такой неразберихе и ужасной видимости, была впечатляющей. Эркарий дарит почти безграничные возможности. Даридмина ограничивают одни только его воображение и мастерство.

Юноша с холма явно представлял ценность. Он бился во многом лучше прочих, но его все равно пытались прикрыть, взять большинство ударов на себя, защитить даже ценой жизни. 

Юноша же напротив, рвался в бой, и так остервенело, будто на кону стояла судьба всего мира. Впрочем, Джефи и не было известно, вокруг чего развязалась битва.

Неожиданно некоторые из ее участников разразились безумным, торжествующим хохотом, точно уже праздновали разгромную и безоговорочную победу над врагами, чем на краткие мгновения вывели других сражавшихся из колеи. Надломленными от фанатизма, бесноватыми возгласами: «Дени́ра! Денира тáблефой!», члены одной из сторон чествовали даридмина, сокрушающим вихрем ворвашегося в гущу сражения.

Она выделялась на фоне толпы не хуже голубоглазого юноши. Лицо женщины, обрамленное тяжелыми черными локонами, как и все видимые участки тела в принципе — шея, ключицы, руки, — все было исполосовано. Некогда страшные раны не зажили естественным образом. Так делали воины древности: заливали еще свежие раны плавленным серебром с особыми примесями для гибкости. Эти отливающие металлическим блеском шрамы повышали статус воина в глазах врагов и соратников. Не каждый решался обзавестись таким «украшением».

Появление женщины со шрамами по имени Денира, от голубоглазого юноши, разумеется, тоже не укрылось. При одном взгляде на нее, его совершенное лицо исказила гримасса ярости и... Отчаяния? Юноша заозирался по сторонам, выискивая товарищей. Тех оттесняли, с каждой минутой все сильнее. В глазах юноши внезапно промелькнула такая тоска, что легко было подумать — все они уже мертвы, а женщина со шрамами — сама смерть и явилась за их душами.

Денира вступила в бой. Реакция юноши тут же стала понятной.

Денира буквально скашивала противников кругом. Применяла дарение столь отвратительного свойства, — другого она будто и не знала, — что враги погибали в самых мучительнейших агониях.

Близнецы слышали о Денире и ее деяниях. Но никакие слова, как выяснилось, не могли передать всей степени ее жестокости.

— Я. Ничего. Не. Забываю. Великий, — прогремела Денира, оставляя за спиной не меньше двух дюжин обезображенных трупов.

К кому она обращалась? К голубоглазому юноше? Почему назвала его «Великим»? Потому что если это его прозвище, у близнецов возникла догадка о его личности.

Меж тем юноша не отрывал глаз от Дениры, попыток приблизиться однако не предпринимая. Наоборот, он отступал подальше. И выглядел очень решительным.

Когда их с Денирой разделило приличное расстояние, юноша сдарировал лук и стрелу с продолговатым наконечником, сплошь покрытую золотой чешуей. Но к ним не прикасался, держа руки в паре сантиметров от ствола и тетивы. Отвел локоть назад. Прицелился.

Ушли на это все считанные мгновения, и противница не успела отреагировать. Вылетевшая стрела ударила ее точно в висок и рассыпалась золотистыми искрами, которые тут же проникли Денире в голову.

Денира замерла. Она широко распахнула глаза и тяжело задышала. Затем веки ее опустились, как если бы на нее напала непреодолимая усталость. Дорожки красных эфемерных слез испарились. Весь облик Дениры говорил об обреченности, полной безысходности. Юноша выдохнул.

Что произошло? Денира признала поражение? Вот так запросто, после одного-единственного выстрела? Что за чудесную стрелу выпустил «предполагаемый» Великий?

На этом Джефи остановились. Они вернули свои взгляды из воспоминания в реальность. Больше смотреть у них не было сил.

Деминик взглянул на наручные часы:

— Ого! Мы просидели тут четыре с половиной часа.

— Точно, — сказала Деминика, выглядывая в окно. — Уже темнеет.

Близнецы казались себе какими-то переевшими. Что-то похожее бывает, когда слишком долго читаешь учебник по очень сложному предмету. Мозги начинают плавиться, а перед глазами — плыть темные пятна.

Раздался стук в дверь. Деминик открыл замок, не сдвинувшись с места.Удобная это все-таки штука — поверазуменция.

В комнату вошла Аликрисса в окружении своих бесконечных волос.

— Решили проверить, не подохли ли вы еще тут, — дружелюбно сообщила она.

За Аликриссой маячили еще две, темная и светлая фигуры.

— Спасибо за заботу, — поблагодарила Деминика.

Марс с Рамзесом перестали наконец изображать духов неприкаянных и тоже просочились на территорию комнаты.

— А я вот чуть не померла, — поделилась Аликрисса, располагаясь на широком подоконнике. — В их обществе. — Она кивнула на Рамзеса, который, скрестив руки и ноги, сидел на табурете у стены.

— Этот Тутанхамон ведет себя, как ханжа и зануда. Специально. Он меня бесит, — поделилась Аликрисса невозмутимо, и даже не потрудившись понизить голос.

Рамзес поджал губы.

— Кто бы говорил, — буркнул он и отвернулся с видом самого что ни на есть задетого достоинства.

Сплошное недовольство в накрахмаленной рубашке.

Бедняга, посочувствовала ему Деминика. И не подозревает, что Аликрисса давно его общипала, сделала все надлежащие выводы и теперь очень, очень прямолинейно намекала, что не так. Аликрисса не терпела заносчивости, всех ее проявлений и всех представителей. Но если бы не рассчитывала, что из Рамзеса может выйти толк, то не докапывалась бы, а с ходу послала бы ко всем чертям и их родственникам.

— А он, — сказала Аликрисса о Марсе, который подпирал спиной дверь и упорно разглядывал что-то на полу, —вообще не хочет разговаривать.

По нему Аликрисса, видно, прохаживаться не собиралась.

— Я не не хочу, — возразил Марс, поднимая голову. — Я просто... Я не знаю, о чем говорить. — Кончики его больших ушей порозовели.

— Я знаю о чем, — сказала Деминика.

— Мы нашли тако-о-е воспоминание, — сказал Деминик.

На самом деле, Джефи просто не терпелось его с кем-нибудь обсудить.

Их слушали с большим интересом. Марс оживился и присел рядом, внимая. Рамзес изображал равнодушие, однако горящее в глазах неподдельное любопытство выдавало его с головой. Джефи постарались не упустить ни одной детали. Ничего, кроме того странного ощущения, которое возникло у них при взгляде на светловолосого юношу. Они не представляли, как это описать.

— Так вот, — подытожила Деминика. — Мы думаем, что этот даридмин с луком — Джурналид, — поделилась она соображением.

— Город? — не поняла Аликрисса, стекая с подоконника.

— Нет, тот, в честь кого его назвали, —пояснил Деминик.

— Вы так решили, только потому что Денира назвала его, и то не точно, что именно его, Великим? — осведомился Рамзес, вставая с табурета. — Вы же понимаете, что утверждаете, что видели самогó Великого Джурналида?

— Бу-бу-бу, бу-бу-бу...

Рамзес зыркнул на Аликриссу. Но это не возымел над ней ровным счетом никакого эффекта. Да, плохи дела у Рамзеса. Отныне и на долгие-долгие годы избрала его Аликрисса своей жертвой. Будет она безжалостно играть на его чутких, натянутых нервах и будет испытывать их на прочность, не знаю ни вздоху, ни продыху, а Рамзес лишь приобретя непоколебимую силу духа и поистине стоическую терпимость, сумеет вынести это и заслужить в конечном конце дозволение жить спокойно.

Близнецы некогда были свидетелями схожего случая. На трехлетнем протяжении у Аликриссы с их общим одноклассником имела место быть взаимная вражда. Или, вернее, взаимно согласованное, мáстерское и регулярное, преисполненное особого удовольствия доведение друг друга до белого каления. Но в том то и дело, что и взаимное, ведь один другому был под стать.

Рамзес же сдавал позиции с самого начала, и очевидно, что в будущем ему могла потребоваться моральная поддержка. Для некоторых, задетая гордость — отнюдь не шутки.

— Кто такой Великий Джурналид? — спросил Марс.

Близнецы с Рамзесом воззрились на него в совершеннейшем изумлении.

— Это искуснейший даридмин в истории, — сказал Рамзес. — Он жил несколько веков назад. И он был...

— ТаинРабалетом, — разом выдохнули близнецы.

— Вау, — восхитился Марс. — Я бы тоже хотел быть ТаинРабалетом. По-моему, это самый интересный светильандем.

На этом разговор прервался. В комнату с шумом ввалились Гиана Корсар и Алоис Гебрал. Они притащили сладости и завалили ребят вопросами. «Люди будут о вас расспрашивать, а нам и ответить нечего!».

Уже далеко за полночь Джефи, Рамзеса и Марса с Аликриссой послали побродить по этажам и выбрать себе комнаты, чтобы переночевать.

Как правило, в Семейном доме никто не жил. Но прийти сюда можно было в любое время дня и ночи, и по любой причине. Хоть поспать, хоть пообедать, хоть принять гостей.

Джефи выбрали для себя две соседние комнаты. Их наружные стены впадали в один общий угол, и через окна было прекрасно видно соседа и удобно с ним переговариваться.

Ночью Джефи снились самые сумасбродные сны из всех, что им доводилось видеть прежде. После пробуждения им еще долго казалось, будто они провели часы внутри гигантского калейдоскопа.