Восьмой курс, восьмое чувство (гет)

Путь к башне старост прошел в молчании, которое давило на Гермиону, словно тяжелый груз. МакГонагалл оставила их у портрета задумчивого сфинкса, назвала пароль — «Реституцио» — и ушла, оставив их наедине с неизбежностью. С неизбежностью делить личное пространство с человеком, которого она одновременно ненавидела и, как ни странно, чувствовала какое-то смутное сострадание.

Гермиона вошла первой. Гостиная была безупречной, словно сошедшей с картинки: мягкие кресла цвета индиго, камин из светлого камня, два письменных стола у панорамного окна, из которого открывался вид на окрестности Хогвартса. Здесь пахло свежим деревом и чистотой, словно война обошла это место стороной.

— Ну что ж, — начала Гермиона, разворачиваясь к Драко и стараясь придать голосу деловой тон. — Нам нужно составить график дежурств и обсудить правила...

Малфой даже не посмотрел на нее. Он прошел мимо, едва не задев ее плечом, и бросил свою сумку на один из столов. Движение было резким, полным пренебрежения. Он обернулся, и его серые глаза сверкнули тем самым холодным высокомерием, которое она помнила все шесть лет до войны.

— Правила, Грейнджер? — его голос был сухим и надменным. — Ты действительно думаешь, что я приехал сюда играть в твою любимую игру «образцовая школа»?

— Это не игра, Малфой. Это наши обязанности. Мы должны подавать пример...

Он издал короткий, лающий смешок, который не коснулся его глаз.

— Подавать пример? Посмотри на меня. Я — живое напоминание о том, что происходит с теми, кто проиграл. Единственный пример, который я могу подать этим детям — это как правильно молчать, когда тебе выносят приговор.

Он сделал шаг вперед, вторгаясь в ее личное пространство. Гермиона не отступила, хотя ее «восьмое чувство» забило тревогу. От него пахло дорогим парфюмом, металлом и чем-то горьким.

— Давай проясним одну вещь, — Малфой прищурился, и в его взгляде промелькнуло ледяное пренебрежение. — Твое присутствие здесь для меня — такая же повинность, как и посещение уроков. Мне не нужны твои графики, твои советы и, упаси Мерлин, твое сочувствие, которое ты так старательно прячешь за своими списками.

Он указал на невидимую линию на ковре.

— Твоя половина — там. Моя — здесь. Не заговаривай со мной, не лезь в мои дела, и, возможно, мы закончим этот год, не прокляв друг друга.

— Ты ведешь себя как ребенок, Малфой! — вспыхнула Гермиона. — Война закончилась, неужели ты не можешь просто...

— Война закончилась для тебя, Грейнджер, — перебил он, и на мгновение маска высокомерия дрогнула, обнажив под собой что-то острое и опасное. — Ты получила медали и славу. А я получил клеймо и надзирателей. Так что оставь свои нотации для Уизли.

Он резко развернулся и направился к лестнице, ведущей в мужскую спальню старост. Уже на первой ступеньке он остановился, не оборачиваясь.

— И убери этот дурацкий яблочный пирог, который ты притащила из Большого зала. От его запаха меня тошнит.

Дверь наверху захлопнулась с тяжелым стуком.

Гермиона осталась стоять посреди пустой гостиной. Ее руки дрожали от гнева и... странного осознания. Его высокомерие было идеальным. Оно было таким же острым, как его скулы, и таким же непроницаемым, как стены поместья Малфоев. Но ее новое чувство твердило: он кричит. Он кричит от ненависти к самому себе, и эта ненависть настолько велика, что он готов залить ею весь мир, лишь бы никто не увидел, насколько он пуст.

Она посмотрела на сверток с пирогом на столе. Малфой был прав — сладость была здесь лишней.

«Хорошо, Малфой, — подумала она, сжимая кулаки. — Хочешь войну в четырех стенах? Ты ее получишь».

Она села за стол и начала писать. Не правила. Не графики. Она начала писать список заклинаний для укрепления щитов на своей двери. Это действительно было только начало.