ЗАРЯ: Протокол 'Химера' (гет)

Подглава I: ПРИБЫТИЕ В НИКУДА

16:30, 17 ноября 1978 года. Салон вертолёта Ми-8.

Салон военно-транспортного вертолёта Ми-8 был как стальная утроба, холодная и безжалостная, сотрясаемая низким гулом двигателей, который отдавался в костях, как древний зов. Металлические стены, покрытые потёртой краской, поблёскивали в тусклом свете аварийных ламп, отбрасывая резкие тени на лица оперативников. Запах керосина и озона, едкий и тяжёлый, пропитал воздух, смешиваясь с холодом, который, казалось, сочился из самого металла. Скамьи, жёсткие и узкие, скрипели под весом людей и снаряжения, а вибрация корпуса, словно сердцебиение механического зверя, передавалась через ладони, ноги, позвоночник. За маленькими иллюминаторами, покрытыми тонким слоем инея, расстилалась бескрайняя сибирская тайга — океан снега, белый и безжизненный, где деревья, как чёрные скелеты, торчали из сугробов, утопая в ранних сумерках. Багровое солнце, низко висящее над горизонтом, кровоточило на теле неба, заливая пустыню зловещим алым светом, как предупреждение о чём-то древнем, чуждом, ждущем впереди.

Сергей Костенко, сидя у иллюминатора, чувствовал, как холод стекла обжигает его щёку, когда он прижимался к нему, пытаясь разглядеть что-то внизу. Его высокая фигура, теперь облачённая в тёмный защитный костюм, была напряжена, как струна, готовая лопнуть. Тяжесть экспериментальной винтовки ЭМ-7, висящей через плечо, давила на его тело, напоминая о новой роли, в которую его втолкнула судьба. Его серые глаза, горящие аналитическим огнём, но подёрнутые тенью страха, вглядывались в белую пустыню, где каждый сугроб казался укрытием для чего-то невидимого, затаившегося. Его пальцы, всё ещё непривычные к холодному металлу оружия, сжимали ремень винтовки, а сердце билось в такт вибрации вертолёта, как будто отсчитывая последние минуты перед неизбежным. В его голове, как заезженная пластинка, звучали слова из последнего сообщения из "Прогресса-4": "…оно живое… стены… они движутся… оно внутри нас…" Эти слова, полные ужаса, были как заноза в его сознании, и его аналитический ум, привыкший раскладывать хаос по полочкам, лихорадочно искал объяснение, логику, порядок — но находил лишь страх.

Елена Воронцова, сидящая напротив, была как натянутая пружина, готовая к действию. Её худощавая фигура в защитном костюме, всё ещё хранившая следы её учёной жизни — мел на рукавах, растрёпанные тёмные волосы, выбившиеся из-под шлема, — казалась неуместной среди оружия и брони. Её тёмно-зелёные глаза, обычно искрящиеся дерзостью, теперь были прикованы к портативному датчику в её руках, где мигающий экран показывал хаотичные всплески энергии. Её брови, нахмуренные, подчёркивали смесь беспокойства и научного азарта, а пальцы, нервно постукивающие по корпусу прибора, выдавали её внутреннее напряжение. Она бросила короткий взгляд на Сергея, её глаза, острые, как лезвие, встретили его, и в этом взгляде была смесь поддержки и тревоги.

— Показания скачут, — сказала она, её голос, звонкий, но дрожащий от напряжения, был едва слышен в гуле двигателей.

— Энергетический фон… он нестабилен. Как будто что-то мешает сигналу. — Её пальцы сжали датчик сильнее, как будто она пыталась удержать реальность под контролем.

Сергей кивнул, его серые глаза, теперь полные мрачной решимости, встретили её взгляд.

— Это "Химера", — ответил он, его хриплый голос был ровным, но с ноткой, подчёркивающей их общую правоту.

— Она блокирует связь. Как в Новоархангельске в шестьдесят седьмом. — Его слова, аналитические и холодные, были попыткой подавить страх, который, как холодный пот, проступал на его спине.

Майор Зуев, сидящий у открытой двери вертолёта, был как каменная статуя, высеченная из опыта и дисциплины. Его крепко сбитая фигура, облачённая в защитный костюм, казалась неподвижной, но его шрам над бровью, темнеющий в полумраке, выдавал скрытую напряжённость. Его тёмно-карие глаза, холодные и оценивающие, следили за оперативниками, а пальцы, сжимавшие рацию, были готовы к любому сигналу. Холодный ветер, врывавшийся через открытую дверь, трепал его короткие волосы, но его лицо оставалось маской контроля. Он повернулся к пилоту, его голос, отрывистый и властный, прорвался сквозь гул: — Статус, товарищ капитан?

Пилот, его фигура, едва различимая в кабине, ответил по внутренней связи, его голос, искажённый помехами, был как щелчок замка, отрезающего их от мира:

— Входим в зону радиомолчания, товарищ майор. Связь с "ЗАРЕЙ" потеряна. Датчики молчат. — Его слова, холодные и лаконичные, повисли в салоне, как приговор.

Сергей почувствовал, как его сердце пропустило удар. Радиомолчание. Они были отрезаны, как корабль, потерявший связь с берегом, в море, где под поверхностью таится чудовище. Его пальцы сильнее сжали ремень ЭМ-7, холод металла проникал сквозь перчатки, а его аналитический ум, лихорадочно работавший, пытался найти опору в логике. Радиомолчание — это часть паттерна. Как в Североморске. Как в Красноярске. "Химера" блокирует сигналы, создаёт зону изоляции. Но почему? Чтобы спрятаться? Или чтобы заманить? Его мысли, острые, как лезвие, боролись с нарастающим страхом, который, как тень, полз по его сознанию.

Елена, услышав слова пилота, замерла, её тёмно-зелёные глаза расширились, а пальцы, постукивающие по датчику, остановились.

— Радиомолчание… — прошептала она, её голос, дрожащий, был полон смеси ужаса и научного азарта. Она повернулась к Сергею, её взгляд, острый и требовательный, искал подтверждения.

— Это она, да? Это её поле.

Сергей кивнул, его челюсть напряглась, а серые глаза, теперь полные мрачной решимости, встретили её взгляд.

— Да, — ответил он, его голос был хриплым, но твёрдым.

— Это её поле. И мы входим прямо в него.

Зуев, услышав их, повернулся, его шрам дрогнул в тусклом свете.

— Хватит шептаться, — рявкнул он, его голос, как удар хлыста, разрезал гул двигателей.

— Костенко, Воронцова, держите себя в руках. Мы идём туда не гадать, а действовать. — Его тёмно-карие глаза, суровые и оценивающие, задержались на них, как будто проверяя их стойкость.

Сергей кивнул, его пальцы сжали ремень ЭМ-7 сильнее, а его взгляд вернулся к иллюминатору. Тайга внизу, белая и безжизненная, была как океан снега, где каждый сугроб, каждая тень казались угрозой. Багровое солнце, теперь почти утонувшее за горизонтом, оставляло кровавую полосу на небе, как рану, из которой сочилась тьма. Вертолёт, словно стальная стрекоза, снижался, его тень скользила по снегу, как предвестник их судьбы. Сергей чувствовал, как вибрация корпуса проходит через всё его тело, а холод иллюминатора, прижатого к его щеке, был как напоминание о том, что они летят навстречу чему-то, что, возможно, уже ждёт их. Его мысли, аналитические и холодные, боролись с нарастающим страхом, но одно он знал точно: "Химера" была там, внизу, в "Прогрессе-4", и она была живой.

Елена, сжимая датчик, бросила ещё один взгляд на Сергея, её тёмно-зелёные глаза, горящие решимостью, были как маяк в этом хаосе.

— Мы найдём её, — сказала она, её голос, теперь твёрдый, был как клятва.

— И остановим.

Сергей кивнул, его серые глаза, горящие мрачной решимостью, встретили её взгляд.

— Должны, — ответил он, его голос был тихим, но полным убеждённости.

— Иначе она найдёт нас.

Вертолёт, сотрясаемый вибрацией, снижался над белой пустыней, его лопасти взрезали воздух, поднимая вихрь снега. Салон, освещённый тусклым светом, был как капсула, несущая их в сердце тьмы. Лица оперативников, серьёзные и сосредоточенные, были как маски, скрывающие страх. Зуев, сидя у двери, сжимал рацию, его шрам темнел в полумраке, как символ их общей судьбы. Сергей, прижавшись к иллюминатору, смотрел на тайгу, где тени, казалось, шевелились, и чувствовал, как "Химера", живая и чуждная, ждёт их в "Прогрессе-4", готовясь открыть свои тайны — или уничтожить их всех.

16:45, 17 ноября 1978 года. Салон вертолёта Ми-8.

Вертолёт Ми-8, словно стальная стрекоза, застывшая в холодном воздухе сибирских сумерек, делал круг над "Прогрессом-4". Его лопасти, разрывая воздух, издавали низкий, гортанный рёв, который отдавался в груди, как эхо далёкого грома. Салон, тесный и холодный, был пропитан запахом керосина и озона, а тусклый свет аварийных ламп отбрасывал резкие тени на металлические стены, покрытые потёртой краской. Вибрация корпуса, словно пульс механического зверя, передавалась через жёсткие скамьи, проникая в кости, в нервы, в мысли. За маленькими иллюминаторами, покрытыми тонким слоем инея, расстилалась бескрайняя тайга — белая пустыня, где снег, идеально ровный, как саван, поглотил всё живое. Багровое солнце, почти утонувшее за горизонтом, кровоточило на небе, заливая сугробы зловещим алым светом, от которого длинные тени зданий "Прогресса-4" тянулись по снегу, как чёрные копья, пронзающие пустоту.

Сергей Костенко, прижавшийся к холодному стеклу иллюминатора, чувствовал, как мороз обжигает его щёку, но не мог оторвать взгляд от города внизу. Его серые глаза, горящие аналитическим огнём, но подёрнутые тенью страха, впились в "Прогресс-4", который, как геометрический шрам, был вырезан на теле тайги. Строгие линии пятиэтажек, их серые фасады, выстроенные с математической точностью, соседствовали с длинными корпусами лабораторий, чьи плоские крыши утопали в снегу.

Тонкая игла радиовышки, устремлённая в небо, поблёскивала в лучах заката, как маяк, давно погасший. Но что-то было не так — город был мёртв. Ни дымка из труб, ни света в окнах, ни малейшего движения. Снег, покрывавший улицы, площади и крыши, был идеально ровным, нетронутым, без единого следа — ни человеческого, ни машинного, ни даже звериного. Окна зданий, тёмные и пустые, смотрели на вертолёт, как глазницы черепа, и Сергей почувствовал, как холод, идущий не от стекла, а изнутри, сжимает его сердце. Где люди? — думал он, его аналитический ум, привыкший к порядку и логике, лихорадочно искал объяснение. Ни следов эвакуации, ни машин, ни даже птиц. Это не просто покинутый город. Это… ловушка, застывшая во времени. Его пальцы, сжимавшие ремень экспериментальной винтовки ЭМ-7, дрожали, а тяжесть оружия, холодного и чужеродного, напоминала ему, что он больше не аналитик, а солдат, идущий в бой с неизвестным.

Елена Воронцова, сидя напротив, была погружена в свой портативный датчик, чей экран мигал тревожными всплесками энергии. Её худощавая фигура, облачённая в защитный костюм, казалась хрупкой в этом царстве металла и оружия, но её тёмно-зелёные глаза, горящие научным азартом, были прикованы к прибору. Её брови, нахмуренные, подчёркивали напряжение, а пальцы, нервно постукивающие по корпусу датчика, выдавали её беспокойство. Внезапно датчик издал прерывистый, почти больной звук — не писк, а низкий, неровный гул, как дыхание умирающего механизма. Елена замерла, её лицо побледнело, веснушки проступили резче, как тёмные пятна на её коже.

— Фоновое искажение… — прошептала она, её голос, дрожащий, но чёткий, был едва слышен в гуле вертолёта.

— Оно стабильно… неестественно стабильно. — Её тёмно-зелёные глаза, теперь расширенные от смеси ужаса и возбуждения, метнулись к Сергею, ища в нём опору.

Сергей, почувствовав её взгляд, повернулся, его серые глаза, горящие мрачной решимостью, встретили её.

— Это "Химера", — сказал он, его хриплый голос был ровным, но с ноткой, подчёркивающей их общую правоту.

— Она создаёт это поле. Как в Новоархангельске, но… масштабнее. — Его мысли, острые, как лезвие, боролись с нарастающим страхом. Если город вымер, то где персонал? Пять тысяч человек. Лаборатории. Оборудование. Ничего не покинуло периметр. Это не эвакуация. Это исчезновение. Он сжал ремень ЭМ-7 сильнее, холод металла проникал сквозь перчатки, а вибрация вертолёта, отзывающаяся в его костях, была как напоминание о том, что они уже в зоне, где "Химера" диктует правила.

Майор Зуев, сидящий у открытой двери вертолёта, был как скала в этом море хаоса. Его крепко сбитая фигура, облачённая в защитный костюм, казалась неподвижной, но его шрам над бровью, темнеющий в полумраке, выдавал скрытую напряжённость. Его тёмно-карие глаза, холодные и оценивающие, сканировали город внизу, как будто выискивая угрозы, точки высадки, возможные засады. Холодный ветер, врывавшийся через дверь, трепал его короткие волосы, но его лицо оставалось каменной маской. Он повернулся к пилоту, его голос, отрывистый и властный, прорвался сквозь гул:

— Доклад, товарищ капитан. Где садимся?

Голос пилота, искажённый помехами внутренней связи, прозвучал как щелчок замка, отрезающего их от мира:

— Командир, в центре города не сесть. Все площади завалены… снегом. Слишком ровно. — Его слова, холодные и профессиональные, повисли в салоне, как предупреждение.

— Садимся на окраине, у въездного знака.

Зуев кивнул, его шрам дрогнул, а тёмно-карие глаза сузились.

— Принял, — рявкнул он, его голос, как удар хлыста, разрезал гул двигателей.

— Готовность к высадке. Проверяйте снаряжение. — Он повернулся к группе, его взгляд, тяжёлый, как свинец, обвёл оперативников, задержавшись на Сергее и Елене.

— Костенко, Воронцова, держите себя в руках. Это не лаборатория.

Сергей почувствовал, как его сердце сжалось от слов пилота. Слишком ровно. Он снова посмотрел в иллюминатор, его серые глаза впились в снег, который, как саван, покрывал город. Ни следов шин, ни отпечатков ног, ни даже царапин от ветра. Это было неестественно, как будто время остановилось, а город превратился в призрак, застывший в своей собственной могиле. Его аналитический ум, привыкший к логике, пытался найти объяснение, но каждый вывод вёл к одному: "Химера" была здесь, и она не просто аномалия — она была силой, которая стёрла всё живое. Его пальцы, сжимавшие ремень ЭМ-7, дрожали, а холод иллюминатора, прижатого к его щеке, был как напоминание о том, что они уже в её власти.

Елена, услышав слова пилота, сжала датчик сильнее, её пальцы побелели.

— Это не снег, — прошептала она, её голос, дрожащий, но полный научной убеждённости, был едва слышен.

— Это… поле. Оно маскирует. — Её тёмно-зелёные глаза, теперь полные ужаса, встретили взгляд Сергея, и в этом молчаливом обмене они оба поняли: их худшие опасения сбываются. "Химера" не просто активна — она ждёт их.

Вертолёт накренился, делая ещё один круг над городом, и багровый свет заката, отражённый от снега, залил салон зловещим сиянием. Тени зданий, длинные, как копья, тянулись по белой пустыне, а окна, пустые и тёмные, смотрели на них, как глаза мёртвого существа. Рёв лопастей, вибрация корпуса, прерывистый гул датчика Елены — всё сливалось в какофонию, подчёркивающую их изоляцию. Сергей, прижавшись к иллюминатору, чувствовал, как его аналитический ум борется с нарастающим страхом, но одно он знал точно: "Прогресс-4" был не просто городом-призраком. Это была арена, где "Химера" уже начала свою игру, и они, как пешки, спускались прямо в её сердце.

17:00, 17 ноября 1978 года. Заснеженное поле на окраине "Прогресса-4".

Вертолёт Ми-8 коснулся земли с тяжёлым, глухим ударом, словно металлический зверь, павший от усталости, рухнул на заснеженное поле. Рёв лопастей, ещё минуту назад оглушающий, начал стихать, и их низкий, гортанный гул сменился зловещей, абсолютной тишиной, которая, как физическая сила, сдавила воздух. Эта тишина была не просто отсутствием звука — она была аномальной, давящей, словно вакуум, высасывающий всё живое. Она проникала в уши, давила на барабанные перепонки, заставляя слышать собственное дыхание, стук сердца, скрип суставов. Небо над "Прогрессом-4", теперь окрашенное в глубокие фиолетовые и тёмно-синие тона, казалось, нависало над землёй, как тяжёлый занавес, скрывающий звёзды. Холод, пронизывающий до костей, режущий щёки, как лезвие, поднимался от снега, который лежал идеально ровным, нетронутым покрывалом, словно саван, укрывший мёртвый город. Вдалеке, на краю поля, высилась бетонная стела с надписью "Прогресс-4", её металлические буквы, покрытые толстым слоем инея, едва читались, как будто время стёрло их смысл. Город за стелой, с его строгими линиями пятиэтажек и длинными корпусами лабораторий, был как призрак, застывший в сумерках, его окна, тёмные и пустые, смотрели на группу, как глаза мёртвого существа.

Сергей Костенко, первым спрыгнувший на снег, почувствовал, как его ботинки с хрустом погрузились в белую пустыню. Этот звук, стеклянный и неестественно громкий, разорвал тишину, как выстрел, и эхо, отразившееся от далёких зданий, вернулось к нему, как насмешка. Его высокая фигура, облачённая в тёмный защитный костюм, была напряжена, а серые глаза, горящие аналитическим огнём, но подёрнутые тенью страха, сканировали горизонт. Снег, идеально ровный, без единого следа, был как зеркало, отражающее их вторжение. Эта тишина… она неправильная, — думал он, его аналитический ум, привыкший раскладывать хаос по полочкам, лихорадочно искал объяснение. Ни следов, ни дымка из труб, ни птиц. Как в вакууме. Как в Новоархангельске, но хуже. Его пальцы, сжимавшие ремень экспериментальной винтовки ЭМ-7, дрожали от холода и адреналина, а тяжесть оружия, холодного и чужеродного, напоминала ему, что он теперь не аналитик, а оперативник, стоящий на пороге аномалии. Холод, режущий щёки, проникал под костюм, а пар, вырывающийся изо рта, клубился в воздухе, как призрачный след их присутствия. Он обернулся к городу, его серые глаза впились в тёмные окна, и он почувствовал, как что-то — невидимое, но осязаемое — смотрит на него в ответ. Мы здесь чужие. "Химера" знает, что мы пришли.

Майор Зуев, спрыгнувший следом, был как воплощение дисциплины в этом царстве хаоса. Его крепко сбитая фигура, облачённая в защитный костюм, двигалась с хищной уверенностью, а шрам над бровью, темнеющий в сумерках, казался живым, подчёркивая его напряжённость. Его тёмно-карие глаза, холодные и оценивающие, сканировали поле, стелу, город, выискивая угрозы. Он поднял рацию, его голос, отрывистый и властный, разорвал тишину, как взрыв:

— Бойков, Орлов! Остаётесь у вертолёта! Связь по рации каждые пятнадцать минут. Если не выйдем через шесть часов — улетайте и докладывайте Громову. Остальные — за мной! Оружие снять с предохранителя! — Его слова, громкие, почти кричащие, повисли в воздухе, и тишина, словно в ответ, сгустилась ещё сильнее, как будто поглощая их звук.

Бойцы, их фигуры в защитных костюмах, рассыпались по периметру, их движения были резкими, нервными, а пар, вырывающийся изо рта, клубился в холодном воздухе, как призрачные знаки их страха. Их плечи были напряжены, стволы автоматов АКС-74У поблёскивали в тусклом свете, а взгляды, бегающие по горизонту, искали то, что не могли увидеть. Один из них, молодой боец с бледным лицом, замер, его ботинок хрустнул по снегу, и он вздрогнул, как будто этот звук был выстрелом. Сергей заметил это, и его аналитический ум зафиксировал: Они тоже чувствуют. Эта тишина… она живая.

Елена Воронцова, последней спрыгнувшая из вертолёта, сжимала кейс с научными приборами, её худощавая фигура дрожала от холода, но её тёмно-зелёные глаза, горящие смесью научного азарта и суеверного страха, были прикованы к датчику. Прибор, который вёл себя странно в воздухе, теперь издавал ровный, низкий, почти скорбный гул, как будто оплакивал мёртвый город. Её лицо, бледное, с проступившими веснушками, было напряжено, а пальцы, сжимавшие кейс, побелели. Она посмотрела на город, её глаза расширились, и она прошептала, её голос, дрожащий, был едва слышен в тишине:

— Сергей, ты это слышишь? Фон… он не просто высокий. Он… стабильный. Как будто источник работает постоянно. Это не похоже на остаточную энергию.

Сергей повернулся к ней, его серые глаза, теперь полные мрачной решимости, встретили её взгляд.

— Слышу, — ответил он, его хриплый голос был тихим, но твёрдым.

— И тишину тоже. Будь начеку. — Его слова, короткие, были как попытка удержать контроль, но его мысли, острые, как лезвие, боролись с нарастающим страхом. Эта тишина — часть "Химеры". Она не просто блокирует звук. Она… поглощает. Как в Североморске. Но здесь… здесь всё хуже. Он посмотрел на стелу, её буквы, покрытые инеем, казались древними, как руины забытой цивилизации, и он почувствовал, как холод, идущий не от снега, а изнутри, сжимает его грудь.

Зуев, закончив раздавать приказы, повернулся к группе, его шрам дрогнул в сумерках, а тёмно-карие глаза, суровые и оценивающие, обвели их.

— Двигаемся к городу, — рявкнул он, его голос, громкий в этой тишине, был как вызов.

— Держать дистанцию. Оружие наготове. Воронцова, следите за приборами. Костенко, не отставайте. — Его взгляд, тяжёлый, как свинец, задержался на Сергее, как будто проверяя его стойкость.

Сергей кивнул, его челюсть напряглась, а пальцы сильнее сжали ремень ЭМ-7. Он сделал первый шаг вперёд, снег под его ботинками хрустнул, и этот звук, стеклянный и резкий, был как нарушение священной тишины. Елена, идущая рядом, сжала кейс, её тёмно-зелёные глаза, горящие решимостью, метались между датчиком и городом. Бойцы, их фигуры, растворяющиеся в сумерках, двигались молча, их шаги, хрустящие по снегу, были единственным звуком в этом мёртвом мире. Вертолёт за их спинами, теперь тёмный и неподвижный, стоял как брошенный зверь, его лопасти застыли, а снег, поднятый при посадке, осел, восстанавливая идеальное, нетронутое покрывало.

Группа, во главе с Зуевом, двинулась к "Прогрессу-4", их шаги, хрустящие по снегу, звучали как барабанная дробь в этой аномальной тишине. Сергей, шедший рядом с Еленой, чувствовал, как его сердце бьётся в такт этим шагам, а его аналитический ум, борющийся со страхом, фиксировал каждую деталь: иней на стеле, тёмные окна, ровный снег, гул датчика Елены. Он знал, что они идут не просто в город — они идут в сердце "Химеры", и эта тишина, давящая и живая, была её первым предупреждением.

17:10, 17 ноября 1978 года. Главная улица "Прогресса-4".

Главная улица "Прогресса-4" была как вскрытая вена, обнажающая холодную, безжизненную плоть мёртвого города. Снег, идеально ровный, словно саван, укрывал асфальт, тротуары, газоны, поглощая всё, что могло намекнуть на жизнь. Ни следов шин, ни отпечатков обуви, ни даже лёгких царапин от лап животных или птиц — ничего. Это была стерильная пустота, как будто город накрыли стеклянным колпаком, отрезав от времени и природы. Пятиэтажки, выстроенные с советской математической точностью, высились по обе стороны улицы, их серые фасады, покрытые инеем, казались застывшими во времени. Окна, тёмные и пустые, как глазницы мёртвого гиганта, не отражали даже угасающий свет фиолетового неба, а поглощали его, как чёрные дыры. Сумерки сгущались, и небо, теперь глубокое, почти чёрное, сливалось с горизонтом, где тонкая багровая полоса заката истекала последними каплями света. Холод, режущий, как лезвие, проникал под защитные костюмы, обжигая кожу, а тишина, аномальная и давящая, была как физическая сила, сжимающая барабанные перепонки. Единственный звук, нарушавший эту тишину, был хруст снега под ботинками группы, резкий и стеклянный, как будто они ступали по осколкам мира. Где-то впереди, на детской площадке, едва видимой в сумерках, скрипели качели, их жалобный, протяжный звук, как плач призрака, царапал нервы, заставляя сердце биться быстрее.

Сергей Костенко, шедший в центре группы, чувствовал, как каждый его шаг, хрустящий по снегу, отзывается в груди, как выстрел. Его высокая фигура, облачённая в тёмный защитный костюм, была напряжена, а серые глаза, горящие аналитическим огнём, но подёрнутые тенью иррационального страха, сканировали улицу. Он замечал всё: идеальную ровность снега, отсутствие следов, пустые окна, которые, казалось, следили за ними. Его аналитический ум, привыкший к логике и порядку, лихорадочно искал объяснение этой стерильной пустоты. Даже в самой глухой тайге есть жизнь. Следы зайцев, лис… птицы. Здесь — ничего. Абсолютный вакуум. Это неестественно. Его пальцы, сжимавшие ремень экспериментальной винтовки ЭМ-7, дрожали от холода и адреналина, а тяжесть оружия, холодного и чужеродного, была как напоминание о его новой роли. Он чувствовал, как его дыхание, вырывающееся густыми облаками пара, становится громче в этой тишине, как будто город прислушивался к нему. Эта тишина… она живая. Она смотрит. Его взгляд метнулся к окнам пятиэтажки, и на мгновение ему показалось, что в одном из них мелькнула тень — неясная, как мираж, но достаточно реальная, чтобы его сердце сжалось. Он моргнул, и тень исчезла, но ощущение, что за ними наблюдают, осталось, как холодный пот на спине.

Майор Зуев, возглавлявший группу, был как стальной якорь в этом море ужаса. Его крепко сбитая фигура, облачённая в защитный костюм, двигалась с хищной уверенностью, но его шрам над бровью, темнеющий в сумерках, выдавал скрытую напряжённость. Его тёмно-карие глаза, холодные и оценивающие, сканировали окна, крыши, переулки, выискивая угрозы. Он поднял руку, его голос, громкий шепот, прозвучал как крик в этой тишине: — Ромб! Дистанция — пять метров! Глаза по сторонам! Костенко, Воронцова — в центре ромба. Не отставать! — Его слова, резкие и властные, разорвали тишину, но она, словно в ответ, сгустилась ещё сильнее, поглощая их эхо. Зуев снял автомат с предохранителя, его движения были чёткими, как у машины, но его плечи, слегка ссутуленные, выдавали, что даже он чувствует жуть этого места.

Елена Воронцова, идущая рядом с Сергеем, сжимала кейс с научными приборами, её худощавая фигура дрожала от холода, но её тёмно-зелёные глаза, горящие смесью научного азарта и суеверного страха, были прикованы к датчику. Прибор, который вёл себя странно ещё в вертолёте, теперь издавал тихий, прерывистый писк, как будто задыхался. Стрелка на экране дёргалась, словно в агонии, и Елена, её лицо, бледное, с проступившими веснушками, замерла.

— Сергей, ты видишь? — прошептала она, её голос, дрожащий, был едва слышен в тишине.

— Ни одного следа. Вообще. Как будто город накрыли стеклянным колпаком. — Её глаза метнулись к датчику, затем к улице, и на её лице проступила смесь интереса и ужаса.

— Фон… он здесь другой. Он не просто высокий, он… рваный. Пульсирует.

Сергей, услышав её слова, кивнул, его серые глаза, теперь полные мрачной решимости, встретили её взгляд.

— Слышу, — ответил он, его хриплый голос был тихим, но твёрдым.

— И тишину тоже. Будь начеку. — Его аналитический ум фиксировал каждую деталь: скрип качелей, который, казалось, доносился из ниоткуда; пустые окна, поглощающие свет; снег, который не таял под их шагами, а хрустел, как стекло. Это не просто отсутствие жизни. Это нарушение законов природы. Как в Североморске, но… масштабнее. Он почувствовал, как холод, идущий не от снега, а изнутри, сжимает его грудь, и его взгляд снова метнулся к окнам. Они смотрят. "Химера" смотрит.

Бойцы, шедшие по краям ромба, были как тени, растворяющиеся в сумерках. Их движения, резкие и нервные, выдавали напряжение. Автоматы АКС-74У, поблёскивающие в тусклом свете, были наготове, а их костяшки пальцев, сжимавшие оружие, побелели. Пар, вырывающийся из их ртов, клубился густыми облаками, как призрачные следы их страха. Один из них, коренастый боец с короткой бородой, замер, когда качели скрипнули снова, и его взгляд, полный тревоги, метнулся к детской площадке.

— Товарищ майор, — прошептал он, его голос дрогнул, — это качели… они сами?

Зуев, не оборачиваясь, рявкнул, его голос, громкий в тишине, был как вызов:

— Не отвлекаться! Двигаемся! — Но его тёмно-карие глаза, суровые и оценивающие, метнулись к площадке, где качели, едва видимые в сумерках, продолжали скрипеть, как плач призрака. Он сжал автомат сильнее, его челюсть напряглась, и даже его прагматизм, казалось, дрогнул перед этой иррациональной жутью.

Группа двигалась вперёд, их шаги, хрустящие по снегу, были единственным звуком, нарушающим тишину, кроме этого проклятого скрипа качелей. Снег, идеальный и нетронутый, ложился под их ботинками, как стеклянное полотно, и каждый хруст был как нарушение священного порядка. Сергей, шедший рядом с Еленой, чувствовал, как его сердце бьётся в такт этим шагам, а его аналитический ум, борющийся со страхом, фиксировал каждую аномалию: пустые окна, пульсирующий датчик, скрип качелей, который, казалось, следовал за ними. Он знал, что они не просто идут по улице — они вторгаются в пространство "Химеры", и эта тишина, живая и враждебная, была её первым оружием. Его взгляд, полный мрачной решимости, метнулся к окнам, и он снова почувствовал, как что-то — невидимое, но осязаемое — смотрит на них из темноты, готовясь к следующему ходу.

17:20, 17 ноября 1978 года. Подъезд пятиэтажки в "Прогрессе-4".

Подъезд типовой советской пятиэтажки был как капсула, замороженная во времени, где каждая деталь, каждая мелочь кричала о внезапной, необъяснимой остановке жизни. Полумрак, густой и вязкий, обволакивал пространство, прорезаемый лишь тонкими лучами фонариков, которые дрожали в руках бойцов, выхватывая из темноты облупившуюся зелёную краску на стенах и пыльные перила. Холод, режущий, как лезвие, сочился из бетонных стен, пропитывая воздух запахом застоявшейся штукатурки, пыли и чего-то неуловимо "нежилого", как будто само дыхание жизни покинуло это место. Тяжёлая дверь, обитая потрёпанным дерматином, была лишь прикрыта, и, когда Зуев толкнул её, она поддалась с протяжным, кощунственным скрипом, который разорвал аномальную тишину, как нож — ткань. Этот звук, низкий и жалобный, эхом отозвался в пустом подъезде, и Сергей Костенко, стоявший позади, почувствовал, как его сердце сжалось, словно в ответ на этот скрип город выдохнул предупреждение.

Сергей, его высокая фигура в тёмном защитном костюме напряжена, как струна, шагнул внутрь, его серые глаза, горящие аналитическим огнём, но подёрнутые тенью иррационального страха, сканировали подъезд. Его аналитический ум, привыкший раскладывать хаос по полочкам, цеплялся за каждую деталь, превращая их в улики необъяснимого преступления. На почтовых ящиках, выстроенных в ряд у входа, лежала газета "Труд", раскрытая на середине статьи о трудовых достижениях Урала. Дата — 15 ноября 1978 года, два дня назад — была как удар, подтверждая, что жизнь здесь оборвалась внезапно. Бумага, холодная, как лёд, хрустнула под его пальцами, когда он прикоснулся к ней, и этот звук, резкий в тишине, был как осколок реальности. Они не убегали. Не было паники, борьбы. Они просто… исчезли. Как будто их стёрли. Его взгляд метнулся к подоконнику, где лежала ярко-красная детская варежка с вышитой снежинкой, её цвет, единственное яркое пятно в этом сером мире, был как крик, заглушённый тишиной. Рядом, в замке почтового ящика №17, торчал ключ, его металлический блеск, едва уловимый в полумраке, казался последним следом чьей-то жизни, оборванной на полпути. Они даже не успели одеть детей… — подумал Сергей, и его сердце сжалось от меланхоличного ужаса, который был хуже страха. Его пальцы, сжимавшие ремень экспериментальной винтовки ЭМ-7, дрожали, а холод перил, к которым он случайно прикоснулся, проникал сквозь перчатки, как напоминание о том, что они вторглись в место, где им не рады.

Майор Зуев, стоявший у входа, был как стальной барьер, отделяющий группу от хаоса. Его крепко сбитая фигура, облачённая в защитный костюм, двигалась с хищной уверенностью, но его шрам над бровью, темнеющий в полумраке, выдавал скрытую напряжённость. Его тёмно-карие глаза, холодные и оценивающие, сканировали подъезд, выискивая угрозы. Он поднял руку, его голос, резкий шепот, прозвучал как выстрел в этой тишине:

— Чисто. Двигаемся дальше. Не расслабляться. — Он жестом указал двум бойцам, Орлову и Бойкову, проверить первый этаж, а сам повернулся к остальным, его взгляд, тяжёлый, как свинец, обвёл группу.

— Костенко, хватит рефлексировать. Ищи следы. Любые.

Необычные вещества, повреждения, что угодно. — Его слова, суровые и прагматичные, были попыткой навести порядок в этом иррациональном кошмаре, но даже его голос, казалось, поглощался тишиной.

Елена Воронцова, вошедшая последней, сжимала кейс с научными приборами, её худощавая фигура дрожала от холода, но её тёмно-зелёные глаза, горящие смесью научного азарта и суеверного страха, были прикованы к датчику. Прибор, который вёл себя странно на улице, теперь издавал ровный, но учащённый писк, как пульс умирающего существа. Елена замерла, её лицо, бледное, с проступившими веснушками, напряглось, когда стрелка на экране дернулась, указывая на ящик №17. — Сергей, смотри, — прошептала она, её голос, дрожащий, но чёткий, был едва слышен в тишине.

— Здесь. Прямо у ящика №17. Всплеск. Слабый, но он есть. — Её глаза, теперь расширенные от смеси интереса и ужаса, метнулись к Сергею, ища в нём опору.

— Фон здесь концентрированный. Как будто… источник был рядом.

Сергей, услышав её слова, шагнул к ящику, его серые глаза впились в ключ, торчащий в замке. Он протянул руку, его пальцы, дрожащие от холода и адреналина, коснулись металла, и он почувствовал, как холод, неестественный, почти живой, проникает в его кожу. Источник был рядом. "Химера" была здесь. Его аналитический ум, борющийся с нарастающим страхом, фиксировал каждую деталь: газета, варежка, ключ, писк датчика. Это не просто исчезновение. Это искажение реальности. Как будто время остановилось, а "Химера" стёрла всё живое. Он повернулся к Елене, его челюсть напряглась, а голос, хриплый, но твёрдый, прорвался сквозь тишину: — Если источник был здесь, то квартира №17 — наша первая зацепка.

Бойцы, двигавшиеся по первому этажу, были как тени, их фонарики выхватывали из мрака облупившуюся краску, пыльные перила, следы паутины в углах. Их движения, медленные и осторожные, контрастировали с мирной, застывшей картиной подъезда. Один из них, Орлов, худощавый боец с напряжённым лицом, замер, когда луч его фонарика упал на варежку, и его голос, дрожащий, нарушил тишину:

— Товарищ майор… это… детская. — Его слова, полные тревоги, повисли в воздухе, и даже Зуев, обычно непроницаемый, бросил короткий взгляд на варежку, его шрам дрогнул.

Зуев, не теряя времени, повернулся к группе, его тёмно-карие глаза сузились.

— Двигаемся к квартире №17, — рявкнул он, его голос, резкий в тишине, был как вызов.

— Воронцова, следите за прибором. Костенко, держись рядом. Остальные — прикрытие. — Его жест, указывающий на лестницу, был чётким, как приказ на поле боя, но его плечи, слегка ссутуленные, выдавали, что даже он чувствует жуть этого места.

Группа начала подъём, их шаги, гулкие на бетонной лестнице, были как удары молота в этой аномальной тишине. Сергей, шедший рядом с Еленой, чувствовал, как его сердце бьётся в такт этим шагам, а его аналитический ум, борющийся с меланхоличным ужасом, фиксировал каждую деталь: холод газетной бумаги, яркость варежки, блеск ключа, писк датчика. Подъезд, с его застывшими уликами, был как сцена преступления, где "Химера" оставила свой след, и квартира №17, теперь их цель, была как дверь в сердце аномалии. Он знал, что каждый шаг приближает их к тому, что стёрло этот город, и ощущение, что из тёмных углов подъезда за ними следят, было как холодный пот на его спине.

Подглава II: ГОЛОСА ИЗ ПУСТОТЫ

17:30, 17 ноября 1978 года. Квартира №17 в "Прогрессе-4".

Квартира №17 была как застывший кадр из жизни, которую кто-то вырвал из реальности, оставив лишь её призрачный отпечаток. Полумрак, густой и липкий, обволакивал пространство, прорезаемый лишь дрожащими лучами фонариков, которые выхватывали из темноты детали, от которых кровь стыла в жилах. Холод, режущий, как лезвие, сочился из стен, пропитывая воздух запахом застоявшейся пыли, холодной штукатурки и чего-то неуловимо "нежилого", как будто само время здесь остановилось, заморозив всё в момент катастрофы. Тяжёлая деревянная дверь, обитая потрёпанным дерматином, поддалась с тихим, протяжным скрипом, когда Зуев толкнул её, и этот звук, низкий и жалобный, разорвал аномальную тишину, как кощунственный аккорд. За окнами, где сумерки сгустились в почти непроницаемую тьму, фиолетовое небо растворилось в черноте, и только лучи фонариков, дрожащие, как пульс, были единственным источником света.

Елена Воронцова, переступив порог, почувствовала, как её сердце сжалось, словно в ответ на эту мёртвую тишину. Её худощавая фигура, облачённая в защитный костюм, дрожала от холода, но её тёмно-зелёные глаза, горящие смесью научного азарта и суеверного страха, были прикованы к портативному датчику в её руках. Прибор, который вёл себя странно ещё в подъезде, теперь издавал прерывистый, почти агонизирующий писк, а стрелка на экране дёргалась хаотично, как будто пыталась поймать сигнал умирающего сердца. Фон нестабилен. Он пульсирует. Это не остаточная энергия, это… активный процесс. Источник где-то здесь. Её мысли, острые, как лезвие, боролись с нарастающим страхом, который, как холодный пот, проступал на её спине. Она шагнула в прихожую, её ботинки скрипнули на деревянном полу, и этот звук, резкий в тишине, был как нарушение священного порядка. На вешалке висело мужское пальто, его тёмная ткань, покрытая тонким слоем инея, казалась застывшей во времени. Под ним стояли детские сапожки, из одного торчал комок снега, как будто ребёнок только что вернулся с прогулки. Елена замерла, её пальцы, сжимавшие кейс с приборами, побелели, а её взгляд, полный смеси любопытства и ужаса, метнулся к датчику. Это не просто аномалия. Это… живое. Оно дышит.

Сергей Костенко, стоявший рядом, был как тень, его высокая фигура в защитном костюме казалась неуместной в этом застывшем быте. Его серые глаза, горящие аналитическим огнём, сканировали квартиру, цепляясь за каждую деталь, как за улики. На кухне, куда вёл узкий коридор, на столе стояли тарелки с недоеденной гречневой кашей и котлетами, их поверхность покрывала тонкая плёнка, как будто еда остыла лишь минуту назад. В чашках, стоявших рядом, застыла плёнка на недопитом чае, её мутная поверхность отражала дрожащий луч фонарика. Сергей шагнул к столу, его пальцы коснулись ложки, застывшей в каше, и холод металла, неестественный, почти живой, проник в его кожу. Стругацкие. Иронично, — подумал он, заметив на диване в комнате раскрытую книгу — "Понедельник начинается в субботу". Страница, на которой она была открыта, была смята, как будто читатель отвлёкся на мгновение и исчез. На ковре, усеянном детскими кубиками, виднелся рисунок на стене — детская рука нарисовала солнце и дом, но линии были оборваны, как будто карандаш выпал из руки. — Они даже не успели одеть детей… — прошептал он, его хриплый голос, тихий, почти про себя, повис в тишине, как эхо утраченной жизни.

Майор Зуев, стоявший в коридоре, был как стальной барьер, сдерживающий хаос. Его крепко сбитая фигура, автомат наготове, излучала прагматичную решимость, но его шрам над бровью, темнеющий в полумраке, выдавал скрытую напряжённость. Его тёмно-карие глаза, холодные и оценивающие, сканировали квартиру, выискивая угрозы. Он поднял руку, его голос, резкий шепот, разорвал тишину:

— Первый, второй — проверить комнату. Третий, четвёртый — кухню и санузел. Двигаться парами. Не расслабляться. — Его слова, суровые и властные, были как попытка навести порядок в этом иррациональном кошмаре, но даже он, казалось, чувствовал, как тишина поглощает их.

Бойцы, их фигуры, растворяющиеся в полумраке, двигались медленно, их фонарики выхватывали из темноты облупившуюся краску на стенах, пылинки, танцующие в лучах света, и детали быта, которые были как осколки жизни. Их тяжёлое дыхание, щелчок снятого с предохранителя оружия, скрип половиц под ботинками — всё это было как протест против аномальной тишины. Один из них, коренастый боец с короткой бородой, замер, когда луч его фонарика упал на телевизор "Рубин" в комнате, который показывал "снег", издавая монотонное, гипнотизирующее шипение.

— Командир, здесь чисто, — прошептал он, его голос, дрожащий, был полон тревоги.

— Только… жутко.

Елена, стоя у кухонного стола, смотрела на датчик, её тёмно-зелёные глаза, теперь расширенные от смеси интереса и ужаса, следили за стрелкой, которая дёргалась, как в агонии.

— Сергей, — прошептала она, её голос, дрожащий, но чёткий, был едва слышен в шипении телевизора.

— Он сходит с ума. Сигнал то пропадает, то зашкаливает. Как будто что-то… дышит. — Она повернулась к нему, её лицо, бледное, с проступившими веснушками, было напряжено. Это не остаточная энергия. Это активный процесс. "Химера" здесь, и она работает. Её пальцы, сжимавшие кейс, побелели, а её взгляд метнулся к тарелкам, к застывшему чаю, к кубикам на ковре. Они не ушли. Они были здесь. И их забрали.

Сергей, услышав её слова, шагнул к ней, его серые глаза встретили её взгляд.

— Что скажешь, Лена? — спросил он, его голос, тихий шепот, был полон напряжения.

— Что это за фон? — Он повернулся к книге на диване, его пальцы коснулись страницы, и холод бумаги, неестественный, как лёд, был как ещё одна улика.

— Стругацкие. Иронично. Они писали о мирах, где наука сталкивается с магией.

Елена кивнула, её глаза, горящие решимостью, вернулись к датчику.

— Это не магия, — ответила она, её голос стал твёрже, но всё ещё дрожал.

— Это физика. Но… не наша. Фон здесь не просто повышен. Он нестабилен. Как будто процесс продолжается. — Её слова, полные научной убеждённости, были как попытка удержать реальность под контролем, но её взгляд, метнувшийся к телевизору, выдал страх.

Внезапно телевизор "Рубин" мигнул, его шипение оборвалось, и экран погас, погружая комнату в полную темноту. Тишина, теперь ещё более давящая, сдавила воздух, и Елена почувствовала, как её сердце пропустило удар. Луч её фонарика, дрожащий, упал на кубики, и в этот момент из детской комнаты, скрытой за закрытой дверью, донёсся тихий, едва уловимый звук — похожий на плач ребёнка, но искажённый, как будто он шёл из-под воды. Группа замерла, их фонарики, теперь направленные на дверь, дрожали, а тишина, живая и враждебная, казалось, шептала: Вы нашли меня.

17:40, 17 ноября 1978 года. Лестничная клетка и коридор второго этажа.

Лестничная клетка второго этажа пятиэтажки была как портал в иной мир, где реальность, словно старая кинолента, начала рваться и скручиваться. Полумрак, густой и вязкий, обволакивал пространство, и лучи фонариков, дрожащие в руках бойцов, выхватывали из темноты облупившуюся зелёную краску на стенах, покрытые пылью перила и тусклую лампочку, висящую под потолком, которая, казалось, не горела уже вечность. Холод, режущий, как лезвие, сочился из бетонных стен, пропитывая воздух запахом застоявшейся штукатурки и чего-то неуловимо чужеродного, как будто само пространство здесь отвергало присутствие жизни. За окнами подъезда царила почти полная темнота, фиолетовое небо растворилось в черноте, и лишь тонкая багровая полоса на горизонте напоминала о закате, который, казалось, истекал кровью. Тишина, аномальная и давящая, сжимала барабанные перепонки, но теперь к ней примешивался новый звук — едва уловимый, низкий гул, как будто само здание дышало.

Сергей Костенко, шедший в центре группы, почувствовал, как его желудок сжался, а в голове закружилось, словно он шагнул в невесомость. Его высокая фигура, облачённая в тёмный защитный костюм, была напряжена, а серые глаза, горящие аналитическим огнём, но подёрнутые тенью иррационального страха, впились в коридор впереди. Что-то было не так. Коридор, который только что казался обычным — узким, длиной метров десять, с дверями квартир по обе стороны — начал растягиваться. Дальний конец, где должна была быть лестница, удалялся, как в кошмарном сне, тоня в вязкой, неестественной темноте. Стены, выкрашенные в унылый зелёный цвет, начали "плыть", их текстура становилась похожей на масляную краску, разлитую на воде, а перила лестницы изгибались под невозможными углами, как будто кто-то сминал реальность, как лист бумаги. Звуки — шаги бойцов, их тяжёлое дыхание, скрип ботинок — становились глухими, искажёнными, как будто проходили через толщу воды, то оглушительно громкими, то пропадая совсем. Сергей почувствовал, как воздух стал плотным, как желе, и лёгкая тошнота подкатила к горлу. Его глаза, теперь расширенные от ужаса, уловили тонкие, мерцающие линии — "швы" реальности, — которые дрожали в воздухе, как трещины в стекле. Это она. "Химера". Она играет с нами, меняет правила. Его аналитический ум, привыкший к логике, цеплялся за эти линии, пытаясь понять, но страх, холодный и липкий, шептал, что это не просто аномалия — это нечто, что видит его, знает его. Он остановился, его пальцы, сжимавшие ремень ЭМ-7, побелели, и он прошептал, его голос, напряжённый и неуверенный, разорвал тишину:

— Стойте! Не двигайтесь! Коридор… он меняется.

Майор Зуев, шедший впереди, резко повернулся, его крепко сбитая фигура, автомат наготове, излучала прагматичную решимость. Его шрам над бровью, темнеющий в полумраке, дрогнул, а тёмно-карие глаза, холодные и оценивающие, сузились.

— Что ещё, Костенко? — рявкнул он, его голос, раздражённый, был как удар хлыста.

— Тени? Соберись, капитан! У нас нет времени на призраков. — Он шагнул вперёд, его ботинки скрипнули по полу, но его взгляд, метнувшийся к коридору, выдал лёгкое замешательство. Коридор действительно казался "как-то длиннее", но его прагматичный ум списал это на игру теней и усталость. Он сжал автомат сильнее, его челюсть напряглась, как будто он приказывал реальности подчиниться.

Елена Воронцова, стоявшая рядом с Сергеем, сжимала кейс с приборами, её худощавая фигура дрожала, но её тёмно-зелёные глаза, горящие смесью научного азарта и страха, были прикованы к датчику. Прибор, который вёл себя странно в квартире, теперь сходил с ума, издавая хаотичный треск, как будто пытался закричать. Стрелка на экране дёргалась, зашкаливая, и Елена, её лицо, бледное, с проступившими веснушками, замерла. — Он прав, Сергей, — прошептала она, её голос, дрожащий, но чёткий, был едва слышен в искажённой тишине. — Датчик показывает гравитационную аномалию. Слабую, но она есть. Пространство здесь… течёт. — Её глаза, теперь расширенные от смеси интереса и ужаса, метнулись к коридору, где стены, казалось, пульсировали, как живая плоть. Это не просто фон. Это искажение метрики пространства. Невозможно… но оно происходит. Её пальцы, сжимавшие кейс, побелели, а её взгляд, встретивший глаза Сергея, был как мольба о подтверждении.

Бойцы, их фигуры, растворяющиеся в полумраке, двигались медленно, их фонарики выхватывали из темноты изгибающиеся перила, текущие стены, тени, которые, казалось, шевелились сами по себе. Их тяжёлое дыхание, щелчок снятого с предохранителя оружия, скрип ботинок — всё это звучало то оглушительно, то пропадало, как будто реальность не могла решить, что им позволить слышать. Один из них, самый молодой, худощавый боец с бледным лицом, сделал шаг вперёд и внезапно споткнулся, словно наступил в невидимую яму на абсолютно ровном полу. Он рухнул на колени, его автомат лязгнул о бетон, и он выругался, его голос, дрожащий, разорвал тишину: — Чёрт! Что за…?! Пол… он как будто прогнулся! — Его взгляд, полный недоумения, метнулся к Зуеву, но тот лишь сжал челюсть, его шрам дрогнул.

Сергей, стоя неподвижно, чувствовал, как его зрение обостряется, как будто контакт с артефактом, о котором он ещё не до конца понимал, раскрывал в нём что-то новое. Мерцающие линии, которые он видел, стали чётче, они пульсировали, как вены, соединяя стены, пол, потолок. Я вижу её. "Химера" здесь, в структуре пространства. Его мысли, острые, как лезвие, боролись с нарастающим страхом, но он знал: это не галлюцинация. Это реальность, искажённая волей аномалии. Он шагнул к Елене, его голос, хриплый, но твёрдый, прорвался сквозь тишину:

— Лена, это не просто аномалия. Она живая. Она… играет с нами.

Зуев, услышав его, резко повернулся, его тёмно-карие глаза сузились.

— Хватит, Костенко! — рявкнул он, его голос, громкий в искажённой тишине, был как вызов.

— Двигаемся дальше. К лестнице. И без истерик! — Он шагнул вперёд, его ботинки скрипнули, но коридор, казалось, удлинился ещё больше, и лестница, теперь едва видимая в вязкой темноте, была как мираж, ускользающий от них.

Елена, сжимая датчик, посмотрела на Сергея, её глаза, горящие решимостью, были как маяк в этом хаосе.

— Он прав, майор, — сказала она, её голос, теперь твёрдый, был полон убеждённости.

— Это не тени. Это физика. Пространство нестабильно. — Её слова, полные научной точности, были как попытка удержать реальность, но её взгляд, метнувшийся к стенам, выдал страх.

Группа замерла, их фонарики, дрожащие, выхватывали из темноты текущие стены, изгибающиеся перила, тени, которые, казалось, шевелились. Тишина, теперь пропитанная низким гулом, была как дыхание "Химеры", и Сергей, его сердце бьющееся в такт этому гулу, знал, что они уже не просто в аномальной зоне — они в её власти. Зуев, не желая верить в "чушь", махнул рукой, его голос, резкий, разорвал тишину: — Двигаемся! К лестнице! — Но его шаги, гулкие в искажённой реальности, были как вызов, и Сергей почувствовал, как мерцающие линии, "швы" реальности, задрожали сильнее, предвещая что-то ещё более опасное.

17:50, 17 ноября 1978 года. Лестничная клетка второго этажа.

Лестничная клетка второго этажа пятиэтажки была как пасть, готовая поглотить всех, кто осмелился вторгнуться в её мрак. Полная темнота за окнами, где угас последний отблеск фиолетового неба, превратила подъезд в замкнутый лабиринт, освещаемый лишь дрожащими лучами фонариков, которые выхватывали из мрака облупившуюся зелёную краску на стенах, покрытые пылью перила и ржавые потёки, стекающие по бетону, как запёкшаяся кровь. Холод, режущий, как лезвие, сочился из стен, пропитывая воздух запахом сырости и запустения, а паутина в углах, колыхавшаяся в лучах света, казалась живой, как будто тянулась к незваным гостям. Выцветшие надписи на стенах — имена, даты, детские каракули — проступали в лучах фонариков, как призрачные письмена, оставленные теми, кто исчез. Тишина, аномальная и давящая, сжимала барабанные перепонки, и даже дыхание группы, тяжёлое и неровное, звучало приглушённо, как будто воздух стал ватой. Но в этой тишине затаился низкий, едва уловимый гул, как дыхание невидимого зверя, скрытого в темноте.

Майор Зуев, стоявший впереди, был как скала, но даже его прагматичный мир, построенный на приказах и тактике, трещал по швам. Его крепко сбитая фигура, облачённая в защитный костюм, излучала командирскую уверенность, но его шрам над бровью, темнеющий в полумраке, дёргался, выдавая скрытую тревогу. Его тёмно-карие глаза, холодные и оценивающие, сканировали лестничный пролёт, выискивая угрозу, которую он мог бы понять — врага, засаду, ловушку. Но здесь, в этом мёртвом городе, угроза была иной, и его ум, привыкший к чётким целям, отказывался её принять. Он сжал автомат, его костяшки побелели, и, не выдержав тишины, рявкнул, его голос, громкий и резкий, разорвал воздух:

— Есть кто живой?! Отвечайте! — Его крик, полный командирской уверенности, должен был отозваться эхом, загрохотать по бетонным стенам, но вместо этого он утонул, как камень в болоте, поглощённый аномальной тишиной. Зуев замер, его лицо окаменело, шрам дрогнул, а в груди зародилась злость, смешанная с недоумением. Какого чёрта? Звук как в вату ушёл… Его прагматизм, его вера в порядок и контроль, столкнулись с чем-то, что не подчинялось законам. Он сжал челюсть, его глаза сузились, и он уже открыл рот, чтобы повторить крик, когда из темноты верхних этажей донёсся ответ.

Шепот, скрежещущий и механический, как голос из сломанного динамика, прокатился по лестничной клетке, заставив всех замереть.

— Е-е-есть… кто-о-о… живо-о-ой…ш-ш-ш… — Гласные растягивались, шипящие призвуки царапали слух, как ржавый металл по стеклу. Это был не человеческий голос, а пародия, как будто само пространство пыталось подражать Зуеву, но не знало, как. Его лицо, обычно непроницаемое, исказилось, шрам над бровью дрогнул, а глаза, теперь расширенные от шока, впились в темноту. Его костяшки, сжимавшие автомат, побелели ещё сильнее, и он рявкнул, его голос, полный ярости и страха, разорвал тишину:

— К бою! Фонари вверх! Цель — лестничный пролёт! — Его приказ, резкий, как удар хлыста, был попыткой вернуть контроль, но его взгляд, метнувшийся к верхним этажам, выдал трещину в его прагматичной броне. Это не враг. Это не засада. Это… что-то другое. Его сердце, бьющееся в такт тяжёлому дыханию, кричало, что он столкнулся с тем, чего не может понять.

Сергей Костенко, стоявший позади, почувствовал, как его зрение обострилось, как будто контакт с артефактом, о котором он ещё не до конца понимал, раскрывал в нём нечто новое. Его серые глаза, горящие аналитическим огнём, уловили тонкие, мерцающие линии — "швы" реальности, — которые дрожали в воздухе, как трещины в стекле, особенно яркие там, где звук шепота был сильнее. Оно не говорит. Оно имитирует. Как попугай. Или как… эхо, которое обрело собственный разум. Его аналитический ум, привыкший к логике, цеплялся за эти линии, пытаясь понять, но страх, холодный и липкий, шептал, что это не просто аномалия — это "Химера", играющая с ними. Он шагнул к Зуеву, его голос, хриплый, но твёрдый, прорвался сквозь тишину:

— Товарищ майор, не стреляйте. Это не человек. Это… само место говорит. — Его слова, полные убеждённости, были как попытка удержать реальность, но его взгляд, метнувшийся к верхним этажам, выдал, что он сам не до конца верит своим глазам.

Елена Воронцова, стоявшая рядом, сжимала кейс с приборами, её худощавая фигура дрожала, но её тёмно-зелёные глаза, горящие смесью научного азарта и страха, были прикованы к датчику. Прибор, теперь издающий хаотичный треск, как будто кричал в агонии, фиксировал не только звуковые волны, но и нечто большее. Елена, её пальцы дрожащие, но точные, включила функцию записи звука, её лицо, бледное, с проступившими веснушками, напряглось.

— Частоты… они неправильные, — прошептала она, её голос, дрожащий, но чёткий, был едва слышен в тишине.

— В них есть гармоники, которых не должно быть в человеческом голосе. — Её глаза, теперь расширенные от смеси интереса и ужаса, метнулись к Костенко. Это не просто звук. Это модуляция пространства. "Химера" говорит через него. Её пальцы, сжимавшие кейс, побелели, а её взгляд, устремлённый в темноту, был как мольба о понимании.

Бойцы, их фигуры, растворяющиеся в полумраке, вскинули автоматы, их дыхание стало прерывистым, а лучи фонариков, дрожащие, метались по темным углам лестничной клетки, выхватывая паутину, ржавые потёки, тени, которые, казалось, шевелились сами по себе. Их лица, теперь покрытые каплями пота, несмотря на холод, были напряжены, зрачки расширены, а челюсти сжаты. Один из них, молодой боец с бледным лицом, направил фонарик вверх, его луч утонул в вязкой темноте, и он прошептал, его голос, дрожащий, был полон страха:

— Товарищ майор… там… ничего нет. — Но его слова, едва прозвучавшие, были заглушены новым шепотом, который, как эхо, прокатился сверху:

— Живо-о-ой…ш-ш-ш…

Зуев, его лицо теперь как каменная маска, шагнул вперёд, его автомат нацелен в темноту. — Двигаемся! — рявкнул он, его голос, громкий, был как вызов.

— К лестнице! Проверить верхние этажи! — Его приказ, полный ярости, был попыткой вернуть контроль, но его взгляд, метнувшийся к тёмному пролёту, выдал, что он знает: они уже в ловушке. Лучи фонариков, дрожащие, выхватывали из мрака изгибающиеся перила, текущие стены, тени, которые, казалось, двигались в такт шепоту. Тишина, теперь пропитанная этим механическим эхом, была как дыхание "Химеры", и группа, стоя с оружием наготове, чувствовала, как реальность вокруг них трещит по швам, готовясь раскрыть новую угрозу.

18:00, 17 ноября 1978 года. Лестничная клетка и главная улица "Прогресса-4".

Лестничная клетка второго этажа была как пасть, готовая сомкнуться вокруг оперативной группы.

Полная темнота за окнами, где угас последний отблеск фиолетового неба, превратила подъезд в клаустрофобный лабиринт, освещаемый лишь дрожащими лучами фонариков. Их свет выхватывал из мрака облупившуюся зелёную краску на стенах, покрытые пылью перила и ржавые потёки, стекающие по бетону, как следы давно забытой трагедии. Холод, пробирающий до костей, сочился из стен, пропитывая воздух запахом сырости и запустения, а паутина в углах, колыхавшаяся в лучах света, казалась живой, как будто тянулась к незваным гостям. Тишина, аномальная и давящая, сжимала барабанные перепонки, и только низкий, скрежещущий шепот, всё ещё звучащий в ушах группы, напоминал о том, что "Химера" здесь, наблюдает, играет. Майор Зуев, стоявший впереди, чувствовал, как его прагматичный мир, построенный на приказах, тактике и контроле, трещит по швам. Его крепко сбитая фигура, облачённая в защитный костюм, была напряжена, как пружина, а шрам над бровью, темнеющий в полумраке, дёргался, выдавая его внутреннюю борьбу. Его тёмно-карие глаза, холодные и оценивающие, впились в темноту лестничного пролёта, но его разум, привыкший к чётким угрозам, не находил ответа. Здесь, в замкнутом пространстве, оно играет с нами. Искажает пространство, звук. Мы — лёгкая мишень. Его сердце, бьющееся тяжело, кричало, что они в ловушке, но его воля, железная, как сталь, подавляла страх. На улице мы уязвимы, но там есть цель. Лаборатория. Источник. Нужно двигаться. Он сжал автомат, его костяшки побелели, и, не выдержав тишины, рявкнул, его голос, резкий, как удар хлыста, разорвал воздух: — Хватит! Уходим! Это место — ловушка для разума. Мы здесь сдохнем по одному!

Один из бойцов, молодой, с бледным лицом, замер, его фонарик дрогнул, выхватывая из мрака паутину и ржавые потёки.

— Но, командир, там… на улице… — начал он, его голос, дрожащий, был полон неуверенности, но Зуев оборвал его, его голос, как сталь, разрезал тишину:

— На улице есть цель! Лабораторный комплекс. Источник этой дряни там. И мы идём туда. Сейчас же! Двигаемся быстро, но смотрим в оба! — Его приказ, безапелляционный, был как якорь, удерживающий группу от паники. Он повернулся, его взгляд, тяжёлый, как свинец, обвёл бойцов, и он махнул рукой, указывая вниз по лестнице. Его лицо, обычно непроницаемое, теперь было напряжено, капли пота проступили на лбу, несмотря на холод, а шрам над бровью дёргался, как будто отражал его внутренний разлад.

Сергей Костенко, стоявший позади, кивнул, его серые глаза, горящие аналитическим огнём, встретили взгляд Зуева. В этом молчаливом обмене было согласие — не просто подчинение, а понимание. Он прав. Все улики ведут туда. Жилые зоны — это периферия. Сердце "Химеры" в лаборатории. Его аналитический ум, обострённый контактом с артефактом, фиксировал детали: искажённый шепот, мерцающие линии в воздухе, которые он видел на лестнице, и ощущение, что аномалия здесь — лишь тень чего-то большего.

— Вы правы, товарищ майор, — сказал он, его голос, хриплый, но твёрдый, прорвался сквозь тишину.

— Здесь мы только теряем время и людей. — Его слова, полные убеждённости, были как поддержка, но его взгляд, метнувшийся к тёмному пролёту, выдал, что он чувствует: "Химера" ждёт их впереди.

Елена Воронцова, сжимавшая кейс с приборами, шагнула ближе к Костенко, её худощавая фигура дрожала, но её тёмно-зелёные глаза, горящие смесью страха и научного азарта, были прикованы к датчику. Прибор, всё ещё издающий хаотичный треск, показывал всплески энергии, которые усиливались в направлении лабораторного комплекса. Её лицо, бледное, с проступившими веснушками, напряглось, когда она прошептала, её голос, дрожащий, но чёткий, был едва слышен: — Фон… он сильнее в той стороне. К комплексу. — Её слова, полные научной убеждённости, были как подтверждение, и её взгляд, встретивший глаза Зуева, был как мольба о действии. Это не просто аномалия. Это процесс. И он там, в лаборатории. Её пальцы, сжимавшие кейс, побелели, а её дыхание, вырывающееся густыми облаками пара, было единственным звуком в этой тишине.

Бойцы, их фигуры, растворяющиеся в полумраке, вскинули автоматы, их страх сменился боевой готовностью под железным взглядом Зуева. Их фонарики, дрожащие, выхватывали из мрака бетонные ступени, покрытые тонким слоем пыли, и тени, которые, казалось, шевелились сами по себе. Их дыхание, тяжёлое и прерывистое, было как ритм, задающий темп их спешному спуску. Группа, ведомая Зуевым, рванула вниз по лестнице, их шаги, гулкие на бетоне, были как барабанная дробь, нарушающая аномальную тишину. Дверь подъезда, тяжёлая и обитая дерматином, распахнулась с протяжным скрипом, и холодный воздух улицы, режущий, как лезвие, ударил в лицо.

Главная улица "Прогресса-4" была как полотно, на котором тьма рисовала свои кошмары. Снег, идеально ровный, нетронутый, отражал слабый свет луны, проглядывающей сквозь разрывы туч, и лучи фонариков, которые метались по фасадам пятиэтажек. Длинные, искажённые тени зданий тянулись по снегу, как чёрные когти, готовые сомкнуться вокруг группы. Город, погружённый во тьму, был как живое существо, наблюдающее за ними из пустых окон, которые, словно глазницы, поглощали свет. Силуэты группы, маленькие и уязвимые на фоне темнеющего неба и белого снега, двигались быстро, но осторожно, их шаги, хрустящие по снегу, были единственным звуком в этом мёртвом мире. Зуев, шедший впереди, его фигура, как маяк, вёл группу вперёд, его автомат наготове, а взгляд, суровый и оценивающий, был прикован к далёким силуэтам лабораторного комплекса, едва различимым в темноте. Его разум, всё ещё борющийся с иррациональным ужасом, был сосредоточен на цели. Лаборатория. Источник. Мы найдём эту дрянь и уничтожим.

Группа, их дыхание, вырывающееся густыми облаками пара, двигалась в сторону комплекса, их фонарики, дрожащие, выхватывали из мрака нетронутый снег, пустые окна, тени, которые, казалось, следовали за ними. Зуев, его лицо, теперь как каменная маска, сжал автомат, его шрам дрогнул, и он знал, что каждый шаг приближает их к сердцу "Химеры". Но в этот момент, на краю его зрения, в одном из тёмных окон пятиэтажки мелькнул силуэт — неясный, как мираж, но достаточно реальный, чтобы его сердце сжалось. Он не обернулся, не остановился, но его приказ, резкий и властный, прозвучал в тишине:

— Глаза по сторонам! Двигаемся!

— И группа, маленькая и уязвимая, продолжала свой путь в темноте, навстречу неизвестности.

18:10, 17 ноября 1978 года. Главная улица "Прогресса-4".

Главная улица "Прогресса-4" была как арена, где тьма и тишина разыгрывали свой зловещий спектакль. Почти полная темнота поглотила город, и лишь слабый свет луны, пробивающийся сквозь рваные тучи, отражался на нетронутом снегу, создавая призрачное сияние. Холодный ветер, резкий и пронизывающий, поднимал с земли снежную пыль, которая кружилась в лучах фонариков, как рой призраков. Пятиэтажки, выстроенные вдоль улицы, стояли как безмолвные стражи, их окна — тысячи чёрных, немигающих глаз — смотрели на группу, словно город знал об их присутствии. Лучи фонариков, дрожащие в руках бойцов, метались по фасадам, выхватывая из мрака фрагменты реальности: замерзшую горку на детской площадке, покрытую инеем вывеску "Продукты", тёмные арки подъездов, зияющие, как провалы в иной мир. Тени от фигур группы, длинные и искажённые, тянулись по снегу, словно живые существа, готовые в любой момент обернуться против своих хозяев.

Единственные звуки — тяжёлое дыхание группы, хруст снега под их ботинками и вой ветра в проводах — были как протест против аномальной тишины, которая, казалось, затаила дыхание, ожидая их следующего шага.

Сергей Костенко, замыкающий группу, чувствовал, как холод пробирается сквозь его защитный костюм, кусая кожу, как тысяча игл. Его высокая фигура, облачённая в тёмный комбинезон, была напряжена, а тяжесть экспериментальной винтовки ЭМ-7, холодной и чужеродной, оттягивала плечо. Его серые глаза, горящие аналитическим огнём, но подёрнутые тенью параноидального страха, постоянно оглядывались назад, сканируя тёмные окна, арки, тени. Его обострённые чувства, пробуждённые контактом с артефактом, улавливали то, что ускользало от других: лёгкое покалывание на затылке, как будто воздух за спиной сгущался, становился тяжёлым, как взгляд. Это нервы. Просто нервы, — пытался убедить себя его аналитический ум, но страх, холодный и липкий, шептал иное. Мы не одни. Оно смотрит. Его дыхание, вырывающееся густыми облаками пара, было как метка его присутствия в этом мёртвом мире, и каждый хруст снега под его ботинками звучал как вызов, как нарушение священной тишины. Он сжал винтовку сильнее, его пальцы, дрожащие от холода и адреналина, побелели, и он бросил очередной взгляд назад, на тёмные окна пятиэтажки.

И тогда он увидел это. На пятом этаже, в одном из чёрных провалов окон, мелькнул силуэт — нечёткий, размытый, как помеха на старом телеэкране. Он был похож на человеческий, но пропорции были неправильными: слишком длинные конечности, голова, наклонённая под неестественным углом, как будто кости внутри были сломаны. Это была клякса тьмы, дыра в реальности, эхо того тёмного пятна с фотографии из дела Новоархангельска, которое он видел в архивах. Силуэт не двигался, просто смотрел, и его взгляд, невидимый, но осязаемый, пробирал до костей, как ледяной ветер.

Сердце Костенко сжалось, его зрачки расширились, а дыхание замерло. Это "Химера". Или её тень. Он моргнул, и силуэт исчез, как будто растворился в темноте, оставив лишь пустое окно, которое, казалось, всё ещё смотрело на него. Было ли это на самом деле? Или она играет с моим разумом? Его аналитический ум, привыкший раскладывать хаос по полочкам, боролся с иррациональным ужасом, но холодок, пробежавший по спине, был реальным. Он хотел крикнуть, предупредить группу, но его губы сжались. Зуев решит, что я спятил. Это только усилит панику. Он проглотил страх, его челюсть напряглась, и он прошептал, его голос, хриплый и едва слышный, растворился в тишине:

— Чёрт… Что это было?

Впереди группы майор Зуев, его крепко сбитая фигура, как маяк, вёл их вперёд, его автомат наготове. Его тёмно-карие глаза, суровые и оценивающие, были прикованы к далёким силуэтам лабораторного комплекса, едва различимым в темноте. Его шрам над бровью, темнеющий в лунном свете, дёргался, выдавая напряжение, но его приказы, резкие и властные, были как якорь для группы. Он поднял рацию, его голос, резкий шепот, прозвучал в тишине: — Бойков, Орлов, доклад! Как обстановка у вертолёта? — Его слова, чёткие, были попыткой вернуть контроль, но его взгляд, метнувшийся к тёмным окнам, выдал, что он тоже чувствует: город наблюдает.

Голос из рации, пропитанный помехами, ответил:

— Тихо, командир… Слишком тихо. Ветер воет, и всё. — Слова, искажённые треском, были как эхо их собственной тревоги, и Зуев, сжав челюсть, махнул рукой, указывая вперёд.

— Двигаемся! — рявкнул он, его голос, громкий в тишине, был как вызов.

Елена Воронцова, шедшая рядом с Зуевым, сжимала кейс с приборами, её худощавая фигура дрожала от холода, но её тёмно-зелёные глаза, горящие смесью страха и научного азарта, были прикованы к датчику. Прибор, всё ещё издающий хаотичный треск, показывал всплески энергии, которые усиливались в направлении комплекса. Она молчала, её лицо, бледное, с проступившими веснушками, было напряжено, но её взгляд, брошенный на Костенко, был полон тревоги. Он видел что-то. Я знаю. Её пальцы, сжимавшие кейс, побелели, а её дыхание, вырывающееся густыми облаками пара, было как ритм, задающий темп их спешному движению.

Бойцы, их фигуры, растворяющиеся в темноте, двигались быстро, но осторожно, их автоматы наготове, а лучи фонариков метались по снегу, по фасадам, по тёмным аркам подъездов. Их дыхание, тяжёлое и прерывистое, было как протест против тишины, а их тени, длинные и искажённые, казались частью города, который, казалось, дышал в такт их шагам. Один из них, коренастый боец с короткой бородой, бросил взгляд назад, его фонарик осветил тёмное окно, но он ничего не увидел, кроме пустоты.

Костенко, потрясённый, но молчащий, ускорил шаг, догоняя группу. Его сердце билось в такт хрусту снега, а его взгляд, тревожный и настороженный, постоянно возвращался к тёмным окнам за спиной. Он знал, что силуэт, который он видел, был не просто галлюцинацией — это была "Химера", или её тень, наблюдающая за ними. Его обострённые чувства, как антенна, улавливали её присутствие, и он понимал, что они идут не просто к лаборатории — они идут в сердце аномалии. Группа, маленькая и уязвимая, двигалась вперёд, их фонарики, дрожащие, выхватывали из мрака силуэты лабораторного комплекса, теперь всё ближе, но тьма, казалось, сгущалась вокруг них, готовая к следующему ходу.

Подглава III: ПЕРИМЕТР СТРАХА

18:30, 17 ноября 1978 года. Перед главным входом лабораторного комплекса "Прогресс-4".

Лабораторный комплекс "Прогресс-4" вырисовывался в темноте как зловещая крепость, возведённая на границе реальности и кошмара. Ночь, чернильно-чёрная, без единой звезды, поглотила небо, и лишь слабый свет луны, пробивающийся сквозь рваные тучи, отражался на нетронутом снегу, создавая призрачное сияние, от которого мороз пробирал не только кожу, но и душу. Высокий бетонный забор, увенчанный несколькими рядами колючей проволоки, покрытой инеем, уходил в обе стороны, теряясь в темноте, словно зубы дракона, готового сомкнуть челюсти. Массивные стальные ворота, с выцветшей красной звездой в центре, в свете фонариков казались покрытыми ржавчиной, как запёкшаяся кровь. Они были заперты на тяжёлую цепь, звенья которой, скованные морозом, блестели, как кости, а амбарный замок, огромный и неподатливый, висел, как печать на входе в ад. Рядом, в тени, стояла будка охраны, её стекла, покрытые изнутри толстым слоем инея, казались слепыми глазами. Луч фонарика, скользнув внутрь, выхватил опрокинутый стул, телефонную трубку, свисающую с аппарата, и россыпь бумаг, застывших на полу, как будто их владелец растворился в воздухе. Холод, режущий, как лезвие, пробирал сквозь защитные костюмы, а тишина, аномальная и

давящая, была пропитана воем ветра в проводах, который звучал как плач призрака.

Елена Воронцова, стоявшая в центре группы, сжимала кейс с приборами так сильно, что её пальцы, дрожащие от холода и адреналина, побелели. Её худощавая фигура, облачённая в защитный костюм, дрожала, но её тёмно-зелёные глаза, горящие лихорадочным азартом исследователя, были прикованы к датчику. Прибор, до этого издававший прерывистый писк, внезапно взвыл — высокий, почти болезненный сигнал, как крик умирающего механизма, разорвал тишину. Елена инстинктивно прижала кейс к груди, её глаза расширились, а на лице проступила смесь ужаса и триумфа. Вот оно.

Эпицентр. Фон не просто высокий, он… кричит. Это как смотреть на солнце без фильтра. Её научный ум, привыкший раскладывать мир на формулы, лихорадочно анализировал данные, но страх, холодный и липкий, шептал, что она стоит на пороге не открытия, а бездны. Показания датчика, зашкаливающие, пульсировали, как сердце, и она чувствовала, как вибрация, исходящая от комплекса, отдаётся в её груди, как будто само пространство здесь дышало. Её дыхание, вырывающееся густыми облаками пара, было как метка её присутствия, и она прошептала, её голос, дрожащий от волнения, был едва слышен: — Сергей, ты видишь?! Показания зашкаливают! Мы стоим у самого края… у самого сердца "Химеры"!

Сергей Костенко, стоявший рядом, положил руку на её плечо, его серые глаза, горящие аналитическим огнём, но подёрнутые тенью страха, смотрели на ворота. Его обострённые чувства, пробуждённые контактом с артефактом, уловили давление, исходящее от комплекса — не физическое, а почти осязаемое, как будто воздух здесь стал плотнее, как желе. В его глазах, теперь расширенных, мерцали тонкие, серебристые нити аномальной энергии, тянущиеся от ворот вглубь территории, как вены, ведущие к сердцу зверя. Это оно. Источник. "Химера" здесь, и она знает, что мы пришли. Он сжал винтовку, его пальцы, дрожащие, побелели, и он ответил, его голос, тихий, но успокаивающий, прорвался сквозь вой ветра:

— Вижу, Лена. Я… чувствую это. Будь осторожна. — Его взгляд, метнувшийся к воротам, был полон решимости, но холодок ужаса, оставшийся после видения в окне, всё ещё пробирал его до костей.

Майор Зуев, стоявший впереди, был как стальной барьер, его крепко сбитая фигура, автомат наготове, излучала прагматичную решимость. Его тёмно-карие глаза, суровые и оценивающие, сканировали забор, ворота, будку охраны, выискивая слабые места. Писк датчика, теперь непрерывный и режущий слух, был для него лишь раздражителем, но его разум, привыкший к тактике, уже строил план. Заперто. Но не наглухо. Цепь можно перекусить. Время уходит. Его шрам над бровью, темнеющий в лунном свете, дёргался, выдавая напряжение, но его голос, резкий шепот, был как удар хлыста:

— Так, хватит стоять столбами. Ищем вход. — Он повернулся к бойцам, его взгляд, тяжёлый, как свинец, обвёл группу, и он добавил, его голос, пропитанный чёрным юмором, был попыткой разрядить обстановку:

— Воронцова, если твой прибор взорвётся, предупреди заранее.

— Но его слова, вместо облегчения, лишь усилили напряжение, как будто подчёркивая, что они на краю пропасти.

Бойцы, их фигуры, растворяющиеся в темноте, рассыпались вдоль забора, их фонарики метались, выхватывая из мрака колючую проволоку, покрытую инеем, и бетонные плиты, испещрённые трещинами. Их дыхание, тяжёлое и прерывистое, было как ритм, задающий темп их поисков, а их автоматы, наготове, поблёскивали в лунном свете. Один из них, коренастый боец с короткой бородой, замер, когда его фонарик осветил будку охраны, и его голос, дрожащий, прозвучал по рации:

— Товарищ майор, здесь пусто. Но… телефонная трубка болтается. Как будто кто-то только что бросил. — Его слова, полные тревоги, повисли в воздухе, и даже Зуев, обычно непроницаемый, бросил короткий взгляд на будку, его шрам дрогнул.

Зуев, не найдя другого способа, повернулся к группе, его тёмно-карие глаза сузились.

— Первый, второй — вдоль забора направо. Третий, четвёртый — налево. Ищите проломы, запасные входы. Доклад каждые две минуты, — рявкнул он по рации, его голос, чёткий и властный, был как вызов. Но его взгляд, метнувшийся к воротам, остановился на цепи, и он принял решение.

— Если ничего не найдём, перекусим эту чертову цепь. — Его слова, полные решимости, были как сигнал, что пути назад нет. Он шагнул к воротам, его фонарик, дрожащий, выхватил из мрака красную звезду, которая, казалось, пульсировала, как сердце комплекса. Елена, её датчик, всё ещё воющий, подтверждала: они у эпицентра. Костенко, стоя рядом, чувствовал, как нити энергии, мерцающие в его глазах, становятся ярче, и знал, что за этими воротами их ждёт не просто аномалия, а сама "Химера". Группа, их тени, длинные и искажённые, двигалась в такт их шагам, а тьма, сгущающаяся вокруг, была как пасть, готовая захлопнуться.

18:40, 17 ноября 1978 года. У запасных ворот лабораторного комплекса "Прогресс-4".

Запасные ворота лабораторного комплекса "Прогресс-4" стояли как ржавый страж, охраняющий вход в преисподнюю. Ночь, чернильно-чёрная, без единой звезды, поглотила всё вокруг, и только слабый свет луны, пробивающийся сквозь рваные тучи, отражался на инее, покрывающем колючую проволоку бетонного забора. Холод, режущий, как лезвие, пробирал сквозь защитные костюмы, а тишина, аномальная и давящая, была пропитана воем ветра в проводах, который звучал как предсмертный хрип. Ворота, узкие и ржавые, с облупившейся краской, казались частью заброшенного мира, их створки, покрытые коркой льда, были стянуты тяжёлой цепью, звенья которой, скованные морозом, блестели, как кости. В свете фонариков цепь отбрасывала длинные, искажённые тени, которые, казалось, шевелились сами по себе, как живые существа. Рядом, в тени, виднелась будка охраны, её стекла, покрытые изнутри инеем, были как слепые глаза, а внутри, в луче фонарика, мелькнул опрокинутый стул и телефонная трубка, свисающая с аппарата, словно кто-то бросил её в панике. Лабораторный комплекс за забором, едва различимый в темноте, был как чёрная пасть, готовая поглотить всех, кто осмелится войти.

Майор Зуев, стоявший перед воротами, был как стальной барьер, его крепко сбитая фигура, автомат наготове, излучала командирскую уверенность. Его тёмно-карие глаза, суровые и оценивающие, сканировали цепь, ворота, забор, выискивая слабые места. Его шрам над бровью, темнеющий в лунном свете, дёргался, выдавая напряжение, но его разум, привыкший к тактике и контролю, был сосредоточен на задаче. Мы здесь. Источник близко. Нельзя терять время. Его прагматизм, как броня, защищал его от страха, который, как холодный пот, проступал на спине. Он повернулся к бойцу, коренастому Орлову, и рявкнул, его голос, резкий шепот, разорвал тишину:

— Так, тихо. Делаем быстро. Как только войдём, сразу рассредоточиться. — Он протянул Орлову болторезы, их чёрные лезвия, холодные и тяжёлые, блеснули в свете фонарика. Орлов, его лицо, напряжённое и покрытое каплями пота, кивнул и шагнул к воротам, его руки, сжимавшие инструмент, дрожали, но были точны.

Скрежет металла о металл разорвал тишину, как кощунственный крик, нарушающий покой мёртвых. СКР-Р-РЕЖЕТ! Каждое звено цепи, разрываемое лезвиями, издавало хруст, как ломающиеся кости, а затем — ЛЯЗГ! — последнее звено упало на снег, его звук, гулкий и резкий, эхом отозвался в темноте. Зуев, его челюсть сжата, смотрел на ворота, его глаза, сузившиеся, были полны решимости. Мы входим. Мы найдём эту дрянь. Он махнул рукой, приказывая группе двигаться, и Орлов толкнул створки, которые с протяжным скрипом поддались, открывая тёмный проход на территорию комплекса. Группа шагнула вперёд, их фонарики, дрожащие, выхватывали из мрака бетонный двор, заваленный снегом, и силуэты лабораторных корпусов, которые, казалось, вырастали из темноты, как

призрачные башни.

Но затем, без предупреждения, ворота, только что открытые, начали двигаться. Тяжёлый, скрежещущий звук ржавого металла, как вопль агонизирующего зверя, разорвал воздух, и створки, с ужасающей скоростью, захлопнулись с оглушительным ударом — БАМ! Звук, как взрыв, сотряс тишину, и пыль, поднятая с земли, закружилась в лучах фонариков. Зуев замер, его лицо окаменело, шрам над бровью дрогнул, а глаза, теперь расширенные от недоумения, впились в ворота. Что за чертовщина?! Этого не может быть! Механизм заржавел, его не сдвинуть и трактором! Его разум, привыкший к логике, отказывался принимать происходящее, но страх, холодный и липкий, пробился сквозь его броню. Он бросился к воротам, его кулак, сжатый, ударил по ржавому металлу, издав глухой стук. — Какого хрена?! Открыть! Живо! — рявкнул он, его голос, полный ярости и бессилия, был как протест против иррационального. Он дёрнул цепь, его костяшки побелели, но ворота, теперь как челюсти мышеловки, не поддавались.

Сергей Костенко, стоявший позади, почувствовал, как его сердце сжалось, а его обострённые чувства, пробуждённые артефактом, уловили всплеск аномальной энергии в момент, когда ворота захлопнулись. Тонкие, мерцающие нити, которые он видел, задрожали, как струны, и он понял: это не случайность. Это она. "Химера". Она нас впустила. И теперь она нас не выпустит. Его серые глаза, горящие аналитическим огнём, встретили взгляд Зуева, и он шагнул к нему, его голос, тихий, но твёрдый, прорвался сквозь тишину:

— Майор, стойте. Мы в мышеловке. — Его слова, полные убеждённости, были как приговор, но его взгляд, метнувшийся к корпусам комплекса, был полон решимости.

Елена Воронцова, сжимавшая кейс с приборами, вздрогнула, когда её датчик, до этого воющий, издал резкий, пронзительный визг, а затем замолчал, его экран погас, как будто умер. Её худощавая фигура, дрожащая, застыла, её тёмно-зелёные глаза, теперь расширенные от шока, смотрели на мёртвый прибор.

— Энергетический импульс… направленный, — прошептала она, её голос, дрожащий, но чёткий, был едва слышен в тишине.

— Она… она разумна. — Её лицо, бледное, с проступившими веснушками, было напряжено, а её взгляд, метнувшийся к захлопнувшимся воротам, был полон осознания. Это не просто аномалия. Это интеллект. И он знает, что мы здесь.

Бойцы, их фигуры, растворяющиеся в темноте, вскинули автоматы, их фонарики метались, освещая ржавые ворота, бетонный двор, тени, которые, казалось, шевелились. Их дыхание, тяжёлое и прерывистое, было как ритм паники, сдерживаемой только присутствием Зуева. Один из них, молодой боец с бледным лицом, в отчаянии выстрелил в замок, пуля высекла искры, но ворота, неподвижные, как монолит, лишь поглотили звук.

— Чёрт! — выкрикнул он, его голос, дрожащий, был полон страха.

Зуев, его лицо, теперь как каменная маска, повернулся к группе, его тёмно-карие глаза сузились. Его прагматизм, его вера в контроль, дали трещину, но его воля, железная, как сталь, держала его.

— Двигаемся вглубь! — рявкнул он, его голос, громкий в тишине, был как вызов.

— Источник там. И мы его найдём. — Но его взгляд, метнувшийся к корпусам комплекса, выдал, что он знает: они уже не охотники. Они — добыча. Тишина, теперь ещё более давящая, обволакивала их, и группа, запертая в бетонной мышеловке, чувствовала, как "Химера" сжимает вокруг них свои когти.

18:50, 17 ноября 1978 года. Внутренний двор лабораторного комплекса "Прогресс-4".

Внутренний двор лабораторного комплекса "Прогресс-4" был как сцена сюрреалистического кошмара, где реальность растворялась в тенях, живущих собственной жизнью. Ночь, чернильно-чёрная, без единой звезды, поглотила всё вокруг, и только холодный, тусклый свет луны, то появляющийся, то исчезающий за рваными облаками, отбрасывал призрачные блики на нетронутый снег. Лучи фонариков группы, дрожащие, как испуганные светлячки, выхватывали из густой тьмы лишь фрагменты двора: несколько грузовиков ЗИЛ, покрытых снегом, как саваном; ящики с неизвестным оборудованием, разбросанные, как кости; каркас какого-то научного прибора, похожий на скелет доисторического животного, его металлические ребра поблёскивали в лунном свете. Холод, режущий, как лезвие, пробирал сквозь защитные костюмы, а тишина, аномальная и давящая, была пропитана воем ветра в проводах, который звучал как шепот мёртвого города. Но самым жутким были тени — длинные, искажённые, они не соответствовали источникам света. Они изгибались под неправильными углами, скользили по снегу, как чернильные пятна, хотя грузовики и ящики стояли неподвижно. Иногда они, словно живые, медленно двигались, вытягиваясь, как когти, или сжимались, как будто готовились к прыжку. Двор, окружённый высокими корпусами комплекса, был как арена, где "Химера" разыгрывала свой спектакль.

Сергей Костенко, шедший в центре группы, чувствовал, как его сердце бьётся в такт хрусту снега под ботинками. Его высокая фигура, облачённая в тёмный защитный костюм, была напряжена, а тяжесть винтовки ЭМ-7 оттягивала плечо. Его серые глаза, горящие аналитическим огнём, но подёрнутые тенью иррационального страха, сканировали двор, улавливая то, что ускользало от других. Его обострённое восприятие, пробуждённое контактом с артефактом, видело не просто тени, а искажение света — тонкую рябь в воздухе, как будто реальность трещала по швам. Там, где тень грузовика отделялась от его корпуса, он замечал мерцающие линии, как трещины в стекле, и понимал: Это не просто тени. Это… дыры в реальности. Пустоты, которые принимают форму. Его аналитический ум, привыкший к логике, пытался найти объяснение — оптическое линзирование? Гравитационная аномалия? — но страх, холодный и липкий, шептал, что это нечто большее. Он чувствовал головокружение, как будто воздух стал плотнее, и лёгкое покалывание на затылке, как от чужого взгляда. Он сжал винтовку, его пальцы, дрожащие от холода и адреналина, побелели, и он прошептал по рации, его голос, тихий, но настойчивый, разорвал тишину:

— Майор, стойте. Посмотрите на тени. Они… неправильные.

Майор Зуев, шедший впереди, повернулся, его крепко сбитая фигура, автомат наготове, излучала прагматичную решимость. Его тёмно-карие глаза, суровые и оценивающие, мельком взглянули на тени, которые, действительно, казались странными — слишком длинные, изогнутые, как будто нарисованные безумным художником. Но его разум, привыкший к тактике, отмахнулся от этого. Луна и облака. Оптическая иллюзия. Нельзя терять фокус. Его шрам над бровью, темнеющий в лунном свете, дёргался, выдавая напряжение, но его голос, раздражённый, рявкнул по рации: — Костенко, прекрати. Это луна и облака. У нас нет времени на игры воображения. Двигаемся к главному входу. Быстро! — Его слова, резкие, как удар хлыста, были попыткой вернуть контроль, но его взгляд, метнувшийся к тени грузовика, которая, казалось, медленно скользнула по снегу, выдал лёгкое замешательство.

Елена Воронцова, сжимавшая кейс с приборами, пыталась починить свой датчик, который замолчал у ворот. Её худощавая фигура, дрожащая от холода, была напряжена, а её тёмно-зелёные глаза, горящие смесью страха и научного азарта, метались между мёртвым экраном и двором. Она видела тени — их движение, их неправильные формы — и её научный ум лихорадочно искал объяснение. Линзирование света? Гравитационная аномалия? Но она знала, что физика, которую она изучала, здесь бессильна. Её взгляд, встретивший глаза Костенко, был полон доверия.

— Я тоже это вижу, Сергей, — прошептала она, её голос, дрожащий, но чёткий, был едва слышен в тишине.

— Это не иллюзия. Свет здесь… ведёт себя не по законам физики. — Её пальцы, сжимавшие кейс, побелели, а её дыхание, вырывающееся густыми облаками пара, было как ритм, задающий темп их страху.

Бойцы, их фигуры, растворяющиеся в темноте, двигались осторожно, их автоматы наготове, а фонарики метались, выхватывая из мрака грузовики, ящики, каркас прибора. Их дыхание, тяжёлое и прерывистое, было как протест против тишины, но их глаза, расширенные от страха, ловили движение боковым зрением. Тени, скользящие по снегу, замирали, когда на них смотрели прямо, но стоило отвернуться, как они снова начинали двигаться, как чернильные пятна, растекающиеся по воде. Один из бойцов, молодой, с бледным лицом, замер, когда тень ящика, казалось, потянулась к его ногам, и его голос, дрожащий, прозвучал по рации:

— Товарищ майор… они шевелятся! — Его слова, полные паники, были заглушены воем ветра.

Костенко, его сердце бьющееся в такт хрусту снега, шагнул вперёд, его взгляд, теперь решительный, обвёл группу.

— Слушайте меня! — сказал он по рации, его голос, твёрдый, но напряжённый, разорвал тишину.

— Не доверяйте своим глазам! Не наступайте на тени! Держитесь освещённых участков! — Его слова, полные убеждённости, были как предупреждение, но он знал, что они идут по тонкому льду, где каждый шаг может стать роковым.

Группа, несмотря на разногласия, продолжала движение через двор, их фонарики, дрожащие, выхватывали из мрака грузовики, ящики, каркас прибора, но тени, живые и хищные, следовали за ними, скользя по снегу, как когти. Зуев, его челюсть сжата, вёл их к главному входу, его шаги, гулкие, были как вызов. Елена, её взгляд, полный тревоги, следила за Костенко, понимая, что он видит больше, чем они. Костенко, его обострённые чувства улавливающие рябь в воздухе, знал, что "Химера" играет с ними, и её игра становится всё опаснее. Предупреждение "не наступать на тени" повисло в воздухе, как пророчество, а двор, полный живых теней, был как лабиринт, где каждый шаг приближал их к сердцу кошмара.

19:00, 17 ноября 1978 года. Крыльцо главного здания лабораторного комплекса "Прогресс-4".

Широкое крыльцо главного здания лабораторного комплекса "Прогресс-4" было как последний рубеж перед бездной. Ночь, чернильно-чёрная, беззвёздная, поглотила всё вокруг, и только тусклый свет луны, пробивающийся сквозь рваные облака, отражался на снегу, покрывающем бетонные ступени. Массивные двери, обитые потемневшим металлом, возвышались над группой, их поверхность, испещрённая ржавыми потёками, казалась шрамами на лице мёртвого великана. Лучи фонариков, дрожащие, как испуганные светлячки, выхватывали из мрака облупившуюся краску на стенах, трещины в бетоне и тени, которые, казалось, шевелились в углах, несмотря на предупреждение Костенко избегать их. Холод, режущий, как лезвие, пробирал сквозь защитные костюмы, а тишина, аномальная и давящая, была пропитана воем ветра, который звучал как плач, доносящийся из глубин комплекса. Двор за спиной, полный живых теней, всё ещё следил за группой, его тьма, густая и осязаемая, была как дыхание "Химеры", готовой нанести новый удар.

Сергей Костенко, стоявший у подножия крыльца, чувствовал, как его сердце бьётся в такт хрусту снега под ботинками. Его высокая фигура, облачённая в тёмный защитный костюм, была напряжена, а тяжесть винтовки ЭМ-7 оттягивала плечо. Его серые глаза, горящие аналитическим огнём, но подёрнутые тенью страха, сканировали крыльцо, двери, тени. Его обострённые чувства, пробуждённые контактом с артефактом, уловили внезапную перемену — лёгкую рябь в воздухе, как будто реальность дрогнула, и тёплое, чужеродное присутствие, словно невидимая рука, коснулось его сознания. Головная боль, резкая и пульсирующая, сдавила виски, а в ушах зазвучал низкий, едва уловимый шум, как шёпот радиопомех. Она не просто искажает пространство. Она лезет в голову. Ищет самое дорогое и бьёт по нему. Его аналитический ум, привыкший к логике, пытался найти объяснение — нейронное воздействие? Пси-волны? — но страх, холодный и липкий, шептал, что это нечто большее. Он сжал винтовку, его пальцы, дрожащие от холода и адреналина, побелели, и его взгляд метнулся к группе, где рядовой Семенов, молодой боец с бледным лицом, внезапно замер.

Семенов, его автомат опущенный, стоял неподвижно, его глаза, теперь расширенные, смотрели не на крыльцо, а сквозь него, в темноту двора. Его лицо, обычно напряжённое, разгладилось, и на губах появилась блаженная улыбка, как будто он увидел что-то родное. Он медленно снял шлем, его пальцы, дрожащие, но уверенные, отбросили его в снег, и он прошептал, его голос, тихий и счастливый, разорвал тишину:

— Маша? Это ты, родная?.. Да, я иду… Дети? Я уже почти дома… — Его слова, полные тепла, были как кощунство в этом мёртвом мире, и его взгляд, устремлённый в тьму, был как взгляд человека, увидевшего свет в конце тоннеля.

Майор Зуев, стоявший впереди, резко повернулся, его крепко сбитая фигура, автомат наготове, излучала командирскую ярость. Его тёмно-карие глаза, суровые и оценивающие, сузились, а шрам над бровью, темнеющий в лунном свете, дёргался, выдавая его гнев.

— Семенов! Взять себя в руки! Это приказ! — рявкнул он, его голос, громкий, как удар хлыста, был попыткой вернуть контроль. Он шагнул к бойцу, его рука, сжатая в кулак, схватила Семенова за плечо, но тот, обретя неестественную силу, вырвался, его улыбка, теперь безумная, осталась неизменной.

— Какая Маша?! Здесь никого нет! — крикнул Зуев, его лицо, теперь покрытое каплями пота, исказилось от бессилия. Его прагматизм, его вера в приказы, трещали по швам, но он сжал челюсть, его глаза, горящие яростью, впились в Семенова.

Костенко, его головная боль усиливаясь, шагнул вперёд, его взгляд, теперь решительный, обвёл группу. Он видел, как тени во дворе, словно в ответ на бормотание Семенова, начали двигаться быстрее, их длинные, искажённые формы скользили по снегу, как чернильные пятна.

— Майор, не трогайте его! — сказал он, его голос, твёрдый, но напряжённый, прозвучал по рации.

— Это не он говорит! Это "Химера"! Она использует его воспоминания против нас! — Его слова, полные убеждённости, были как предупреждение, но его взгляд, метнувшийся к Семенову, был полон ужаса. Она знает, что для него важно. Она роется в его голове, как в архиве.

Елена Воронцова, сжимавшая кейс с запасным датчиком, который она сумела починить, замерла, когда прибор издал новый звук — низкочастотный гул, как пульсация, отдающаяся в костях. Её худощавая фигура, дрожащая от холода, была напряжена, а её тёмно-зелёные глаза, горящие смесью страха и научного азарта, впились в экран.

— Это не гравитация… — прошептала она, её голос, дрожащий, но чёткий, был едва слышен в тишине.

— Это… пси-поле. Низкочастотные волны, влияющие на мозг. — Её взгляд, встретивший глаза Костенко, был полон осознания.

— Волны… они усиливаются, когда он говорит. Оно питается его эмоциями! — Её пальцы, сжимавшие кейс, побелели, а её дыхание, вырывающееся густыми облаками пара, было как ритм, задающий темп их страху.

Бойцы, их фигуры, растворяющиеся в темноте, вскинули автоматы, их фонарики метались, освещая крыльцо, двери, тени во дворе. Их дыхание, тяжёлое и прерывистое, было как протест против тишины, но их глаза, расширенные от страха, ловили движение Семенова. Он, с блаженной улыбкой, сделал шаг назад, к теням во дворе, его голос, теперь громче, звучал, как песня:

— Я иду, Машенька… Не плачь… — Его шаги, хрустящие по снегу, были как вызов, и тени, словно почувствовав его, задвигались быстрее, их формы, длинные и изогнутые, потянулись к нему.

Зуев, его лицо, теперь как каменная маска, бросился к Семенову, его руки, сжатые в кулаки, попытались схватить его, но боец, с неестественной силой, оттолкнул майора, его улыбка, теперь безумная, сияла в лунном свете.

— Семенов! — крикнул Зуев, его голос, полный отчаяния, был как последняя попытка вернуть контроль. Но Семенов, не слушая, развернулся и побежал во двор, прямо к теням, его шаги, гулкие, были как барабанная дробь, предвещающая катастрофу. Группа замерла, их фонарики, дрожащие, осветили его фигуру, растворяющуюся в темноте, а тени, словно хищники, сомкнулись вокруг него, как челюсти.

19:05, 17 ноября 1978 года. Крыльцо и внутренний двор лабораторного комплекса "Прогресс-4".

Внутренний двор лабораторного комплекса "Прогресс-4" был как сцена для кошмара, где тьма и тени разыгрывали свою смертельную игру. Ночь, чернильно-чёрная, беззвёздная, поглотила всё вокруг, и только тусклый свет луны, пробивающийся сквозь рваные облака, отражался на нетронутом снегу, создавая призрачное сияние. Лучи фонариков группы, дрожащие, как последние искры надежды, выхватывали из мрака заснеженные грузовики ЗИЛ, ящики с оборудованием и каркас научного прибора, похожий на скелет доисторического зверя. Тени, длинные и искажённые, скользили по снегу, не подчиняясь законам света, их формы, изогнутые под неестественными углами, жили своей жизнью. Холод, режущий, как лезвие, пробирал сквозь защитные костюмы, а тишина, аномальная и давящая, была пропитана воем ветра в проводах, который звучал как предсмертный стон. Крыльцо главного здания, с его массивными, ржавыми дверями, возвышалось над группой, как последний рубеж, но двор за их спиной был как пасть, готовая сомкнуться.

Рядовой Семенов, молодой боец с бледным лицом, бежал через двор, его шаги, хрустящие по снегу, были полны не паники, а радости. Его автомат болтался на ремне, руки были распростёрты, как будто он спешил обнять кого-то родного. Лунный свет, холодный и безжалостный, освещал его лицо, искажённое блаженной улыбкой, его глаза, расширенные, смотрели в темноту, как будто видели там дом, семью, тепло.

— Маша! Я здесь! — крикнул он, его голос, полный счастья, разорвал тишину, как кощунственный гимн в этом мёртвом мире. Его шаги, гулкие и быстрые, были как барабанная дробь, ведущая его навстречу судьбе.

Майор Зуев, стоявший на крыльце, рванулся вперёд, его крепко сбитая фигура, автомат наготове, была напряжена, как пружина. Его тёмно-карие глаза, суровые и оценивающие, впились в бегущую фигуру Семенова, а шрам над бровью, темнеющий в лунном свете, дёргался, выдавая его ярость и бессилие.

— Семенов, назад! Это ловушка! Наза-а-ад! — крикнул он, его голос, громкий, как удар хлыста, был полон отчаяния, но Семенов, не слушая, продолжал бежать, его улыбка, теперь безумная, сияла в темноте.

И тогда тень ожила. Тень от заснеженного грузовика ЗИЛ, до этого медленно скользившая по снегу, задрожала, как будто вдохнула жизнь. Она оторвалась от земли, теряя плоскость, и стала объёмной, как клякса чёрных чернил, расплывающаяся в воде. Её края, неровные и текучие, пульсировали, как живое существо, и она, не прыгая, а плавно текущая по воздуху, устремилась к Семенову. Время, казалось, замедлилось: его распростёртые руки, его счастливая улыбка, его шаги, хрустящие по снегу, — всё это застыло в лунном свете, как кадр старого фильма. Тень накрыла его, как саван, её чёрная масса, густая и непроницаемая, поглотила его фигуру. Его счастливое бормотание — "Я иду, Машенька…" — сменилось одним коротким, сдавленным, булькающим криком, который резко оборвался, как будто его горло сжала невидимая рука. И затем — тишина. Тень опала обратно на снег, принимая свою плоскую форму, как будто ничего не произошло. На месте, где только что был Семенов, не осталось ничего — ни следов, ни тела, ни даже примятого снега. Двор, теперь неподвижный, смотрел на группу своими чёрными глазами окон.

Зуев, его лицо, теперь как каменная маска, замер на мгновение, его глаза, расширенные от шока, впились в пустое место, где исчез его боец. Шок сменился яростью, его челюсть сжалась, а шрам над бровью дрогнул.

— ОГОНЬ!!! ПО ТЕНЯМ!!! ОГОНЬ!!! — взревел он, его голос, полный боли и гнева, разорвал тишину, как взрыв. Его автомат, поднятый, изрыгнул очередь, вспышки выстрелов осветили двор, а звон гильз, падающих на бетонное крыльцо, был как отчаянный протест против этой аномалии.

Бойцы, их фигуры, застывшие в ступоре, пришли в себя от приказа Зуева. Их автоматы, вскинутые, открыли шквальный огонь, вспышки выстрелов, как молнии, разрывали тьму, а рёв оружия, оглушительный, был как крик ярости и страха. Пули, с визгом прорезающие воздух, ударяли в тень, но она, словно вода, поглощала их, её поверхность рябила, как пруд под дождём, но оставалась невредимой. Их фонарики, дрожащие, метались по двору, выхватывая грузовики, ящики, каркас прибора, но тени, теперь неподвижные, казались насмешкой.

Сергей Костенко, стоявший на крыльце, смотрел на сцену с ужасом аналитика, чей худший прогноз сбылся. Его серые глаза, горящие аналитическим огнём, уловили рябь на поверхности тени, как будто она была не материей, а пустотой, поглощающей всё. Бесполезно… Это не материя. Это… пустота. Как мы можем стрелять в пустоту? Его обострённые чувства, пробуждённые артефактом, ощутили всплеск аномальной энергии в момент, когда тень поглотила Семенова, и он понял: это было не просто нападение, а демонстрация силы. Он сжал винтовку, его пальцы, дрожащие, побелели, и он крикнул, пытаясь перекричать стрельбу:

— Майор, прекратите! Это бесполезно! Мы просто тратим патроны! — Его голос, твёрдый, но напряжённый, был как попытка вернуть разум в этот хаос.

Елена Воронцова, сжимавшая кейс с датчиком, издала тихий, сдавленный вскрик, зажав рот рукой. Её худощавая фигура, дрожащая, застыла, её тёмно-зелёные глаза, теперь расширенные от ужаса, смотрели на место, где исчез Семенов. Её датчик, в момент поглощения, издал один долгий, оглушительный визг, как крик умирающего механизма, а затем экран погас, замолчав навсегда. Её лицо, бледное, с проступившими веснушками, было напряжено, а её дыхание, вырывающееся густыми облаками пара, было как ритм её шока. Она посмотрела на Костенко, её взгляд, полный ужаса и научного неверия, был как мольба о понимании.

Зуев, его лицо, теперь искажённое яростью, опустил автомат, его грудь тяжело вздымалась. Он понял, что стрельба бесполезна, и его взгляд, метнувшийся к дверям лаборатории, был полон решимости.

— В здание! — рявкнул он, его голос, хриплый, но властный, был как приказ, рождённый отчаянием.

— Все за мной! Живо! — Он шагнул к дверям, его шаги, гулкие на бетоне, были как вызов, но его глаза, теперь подёрнутые тенью страха, выдавали, что он знает: они уже не охотники. Группа, их тени, длинные и искажённые, двинулась за ним, оставляя двор, полный живых теней, позади, но ощущение, что "Химера" смотрит на них, было как холодный взгляд в спину.

Подглава IV: ВХОД В ЛОГОВО

19:10, 17 ноября 1978 года. Крыльцо и вестибюль главного здания лабораторного комплекса "Прогресс-4".

Внутренний двор лабораторного комплекса "Прогресс-4" был как арена, где тьма только что проглотила одного из их своих. Лунный свет, тусклый и холодный, пробивался сквозь рваные облака, отражаясь на нетронутом снегу, где не осталось и следа рядового Семенова. Тени, длинные и хищные, замерли, как будто удовлетворённые своей добычей, их искажённые формы, отбрасываемые грузовиками и ящиками, теперь неподвижно лежали на снегу, словно насмехаясь над группой. Холод, режущий, как лезвие, пробирал сквозь защитные костюмы, а тишина, аномальная и давящая, была пропитана отголосками недавнего шквального огня — звоном гильз, всё ещё лежащих на бетонном крыльце. Массивные стальные двери главного здания, покрытые ржавыми потёками, возвышались над группой, как пасть, готовая либо укрыть их, либо поглотить. Лучи фонариков, дрожащие, как последние искры надежды, метались по крыльцу, выхватывая из мрака трещины в бетоне, облупившуюся краску и тени, которые, казалось, следили за каждым движением.

Майор Зуев, его крепко сбитая фигура напряжена, как пружина, стоял на крыльце, его тёмно-карие глаза, горящие яростью и шоком, впились в пустой двор. Его шрам над бровью, темнеющий в лунном свете, дёргался, выдавая бурю внутри, но его командирская воля, железная, как сталь, взяла верх. Он сжал челюсть, его лицо, покрытое каплями пота, несмотря на холод, было как каменная маска. — Прекратить огонь! В здание! Все в здание, живо! — рявкнул он, его голос, громкий, как выстрел, разорвал тишину, выводя группу из ступора. Он схватил Елену Воронцову за руку, её худощавая фигура почти повалилась, и потащил её к дверям, его движения, резкие и властные, были как вызов аномалии.

— Двигайтесь! — крикнул он, его взгляд, тяжёлый, как свинец, обвёл бойцов, которые, спотыкаясь, бросились к дверям.

Сергей Костенко, его высокая фигура, облачённая в тёмный защитный костюм, толкал тяжёлую дверь вместе с бойцами, его серые глаза, горящие аналитическим огнём, бросили последний взгляд во двор. Тени, теперь неподвижные, казались замершими хищниками, наблюдающими, как мыши забегают в мышеловку. Она не преследует нас. Она… позволила нам войти. Это не убежище. Это логово. Его обострённые чувства, пробуждённые артефактом, уловили лёгкую рябь в воздухе, как будто пространство вокруг комплекса сгущалось, и он сжал винтовку, его пальцы, дрожащие от холода и адреналина, побелели. Он ввалился внутрь, его шаги, гулкие на мраморном полу, были как ритм панического отступления.

Елена Воронцова, втаскиваемая Зуевым, была как тень самой себя. Её лицо, бледное, с проступившими веснушками, было напряжено, глаза, широко раскрытые, смотрели в пустоту, а её руки всё ещё сжимали мёртвый датчик, как талисман. Её дыхание, тяжёлое и прерывистое, вырывалось густыми облаками пара, а её разум, привыкший к научной логике, пытался осмыслить увиденное. Семенов… он просто исчез. Это не физика. Это… нечто большее. Оказавшись в вестибюле, она пришла в себя, её взгляд, теперь острый, начал сканировать пространство, выхватывая детали: колонны, уходящие в тьму, разбросанные бумаги, покрытые пылью, и холодный мраморный пол, отражающий лучи фонариков.

Бойцы, их фигуры, растворяющиеся в полумраке, ворвались внутрь, их движения, резкие и хаотичные, были пропитаны адреналином. Они толкали двери, их автоматы, всё ещё наготове, поблёскивали в свете фонариков, которые метались по вестибюлю, создавая пляшущие тени, теперь пугающие их не меньше, чем тени снаружи. Один из них, коренастый Орлов, в панике крикнул:

— Оно повсюду, командир! — Его голос, дрожащий, был как эхо их страха, но Зуев, схватив его за воротник, рявкнул:

— Я сказал, в здание! Двигайся! — Его слова, полные ярости, были как якорь, удерживающий группу от хаоса.

Двери, тяжёлые и ржавые, с протяжным скрипом поддались, и группа, ввалившись внутрь, тут же бросилась закрывать их. Зуев, последним вбежав в вестибюль, вместе с Орловым налёг на засов, его руки, сжатые в кулаки, дрожали от усилия. Металл, холодный и неподатливый, лязгнул, когда засов встал на место, отрезав их от двора. И тогда наступила тишина — гулкая, мёртвая, как дыхание пустоты. Вестибюль, огромное пространство с высоким потолком, тонущим во тьме, был как внутренности гигантского скелета. Колонны, уходящие вверх, казались рёбрами, а мраморный пол, покрытый слоем пыли и разбросанными бумагами, отражал лучи фонариков, создавая иллюзию движения. Эхо их шагов, тяжёлого дыхания и лязга оружия звучало чуждо, как будто пространство само отвечало им.

Зуев, вытирая пот со лба, повернулся к группе, его лицо, теперь искажённое гневом и усталостью, было напряжено.

— Видел, — прорычал он, отвечая на слова Костенко, его голос, хриплый, но властный, эхом отозвался в вестибюле.

— И что с того? Мы внутри. Это главное. Теперь нужно понять, куда мы, чёрт возьми, попали. — Его взгляд, метнувшийся к тёмным углам, был полон решимости, но его шрам, дёргающийся, выдавал, что он знает: они в ловушке.

Костенко, тяжело дыша, прислонился к колонне, его серые глаза, теперь подёрнутые тенью страха, обвели вестибюль.

— Майор… — сказал он, его голос, тихий, но твёрдый, был едва слышен в тишине.

— Вы видели? Тени… они остановились. — Его слова, полные тревоги, были как предупреждение, но его взгляд, устремлённый в темноту, был полон осознания: "Химера" ждала их здесь. Елена, её взгляд, теперь острый, как лезвие, начала осматриваться, её пальцы, всё ещё сжимавшие мёртвый датчик, дрожали. Бойцы, их фонарики, метавшиеся по стенам, выхватывали из мрака таблички, покрытые пылью, и тёмные коридоры, уходящие вглубь здания. Тишина, теперь ещё более гнетущая, обволакивала их, и группа, затаив дыхание, понимала: ужас снаружи был лишь прелюдией к тому, что ждёт их внутри.

19:15, 17 ноября 1978 года. Вестибюль главного здания лабораторного комплекса "Прогресс-4".

Вестибюль главного здания лабораторного комплекса "Прогресс-4" был как гробница, высеченная из мрака и забвения. Высокие потолки терялись во тьме, их очертания растворялись в непроницаемой черноте, словно поглощённые пустотой. Мраморный пол, холодный и гладкий, был покрыт толстым слоем пыли, в которой лежали разбросанные бумаги — пожелтевшие листы, испещрённые нечитаемыми формулами и чертежами, как следы давно угасшей жизни. Колонны, уходящие вверх, напоминали рёбра гигантского скелета, их тени, отбрасываемые лучами фонариков, плясали на стенах, как призраки. Холод, пробирающий до костей, сочился из стен, пропитывая воздух запахом сырости и металла. Тишина, гулкая и давящая, была нарушена лишь тяжёлым дыханием группы, их шаги эхом отдавались в пространстве, как чужие звуки, не принадлежащие этому месту. Лучи фонариков, дрожащие, выхватывали из мрака таблички на стенах, покрытые пылью, и тёмные провалы коридоров, уходящих вглубь комплекса, как артерии, ведущие к сердцу аномалии. После ужаса двора, где тень поглотила Семенова, вестибюль казался убежищем, но в его тишине чувствовалась угроза, как затаившееся дыхание хищника.

Елена Воронцова, стоявшая в центре вестибюля, всё ещё дрожала, её худощавая фигура, облачённая в защитный костюм, казалась хрупкой в этом огромном пространстве. Её лицо, бледное, с проступившими веснушками, было напряжено, глаза, тёмно-зелёные, широко раскрыты, всё ещё отражали шок от смерти Семенова. Её руки, сжимавшие кейс с артефактом, дрожали, но её разум, привыкший к научной дисциплине, начал пробиваться сквозь страх. Мы не можем просто стоять. Если мы сдадимся, мы все умрём, как он. Её дыхание, вырывающееся густыми облаками пара, было как ритм её внутренней борьбы. Она опустилась на колено, её пальцы, всё ещё дрожащие, открыли кейс с артефактом, её движения, медленные и осторожные, были как ритуал. Если наука не спасёт нас, то что? Когда крышка кейса поднялась, слабое голубое мерцание, холодное и неземное, вырвалось наружу, осветив её лицо, её глаза, теперь горящие смесью страха и научного восторга. Свет, сначала тусклый, как далёкая звезда, начал усиливаться, становясь ярче, интенсивнее, его ритмичные пульсации были как биение сердца. Он заливал вестибюль, выхватывая из мрака лица группы, пылинки, кружащиеся в воздухе, и разбросанные бумаги, которые, казалось, ожили в этом свете, как призраки прошлого. Он реагирует… Он жив! Это не просто камень, это… резонатор. Он чувствует "Химеру"!

Майор Зуев, стоявший у запертых дверей, повернулся, его крепко сбитая фигура, автомат наготове, излучала напряжённую решимость. Его тёмно-карие глаза, суровые и оценивающие, сузились, когда он увидел свет, его шрам над бровью, темнеющий в голубом сиянии, дёргался, выдавая раздражение.

— Воронцова, сейчас не время для твоих экспериментов! — рявкнул он, его голос, хриплый, но властный, эхом отозвался в вестибюле.

— Нам нужно… — Его слова оборвались, когда свет артефакта стал ярче, заливая пространство, и даже его прагматичный ум, привыкший к приказам и тактике, замер, признавая, что это нечто большее. Его челюсть сжалась, но его взгляд, теперь внимательный, следил за Еленой.

Сергей Костенко, стоявший рядом с Еленой, почувствовал, как вибрация артефакта отдаётся в его груди, его обострённые чувства, пробуждённые контактом с аномалией, уловили не только свет, но и направление — слабое ментальное притяжение, как невидимая нить, тянущая вглубь комплекса. Его серые глаза, горящие аналитическим огнём, впились в тёмный коридор, куда, казалось, указывал свет. Она права. Это компас. Он сжал винтовку, его пальцы, дрожащие, побелели, и он кивнул Елене, его голос, тихий, но твёрдый, прозвучал в тишине: — Она права, майор. Я тоже это чувствую. Источник там. — Его взгляд, метнувшийся к Зуеву, был полон убеждённости, но его сердце, бьющееся тяжело, знало: они идут в пасть зверя.

Бойцы, их фигуры, растворяющиеся в полумраке, стояли, прикованные к свету артефакта. Их лица, освещённые голубым сиянием, были смесью благоговения и страха, их глаза, расширенные, смотрели на артефакт, как на нечто сверхъестественное — то ли божественное, то ли дьявольское. Один из них, коренастый Орлов, сглотнул, его фонарик, дрожащий, осветил колонну, и его голос, хриплый, прошептал:

— Это… что, оно живое? — Его слова, полные тревоги, были как эхо их коллективного страха, но свет, заливающий вестибюль, был как маяк, дающий надежду.

Елена, её лицо, теперь озарённое светом, было напряжено, но её глаза, горящие научным азартом, впились в артефакт.

— Тихо! Смотрите! — сказала она, её голос, дрожащий от волнения, прорвался сквозь тишину. Она подняла артефакт, его свет, теперь ритмичный, как пульс, осветил её худощавую фигуру, её защитный костюм, покрытый пылью.

— Сергей, он… он указывает. Вибрация… она ведёт нас. Это компас! — Её слова, полные восторга, были как искра, разжигающая надежду в группе. Она повернулась к Костенко, её взгляд, полный доверия, встретил его глаза.

Зуев, после долгой паузы, выдохнул, его лицо, теперь смягчённое светом, было всё ещё напряжено.

— Хорошо, — прорычал он, его голос, полный неохоты, был как признание.

— Веди, Воронцова. Но если эта твоя… светящаяся штука заведёт нас в ещё одну ловушку, я… — Он не закончил, но его взгляд, тяжёлый, как свинец, был как угроза. Его рука, сжимающая автомат, дрогнула, но он кивнул, давая знак двигаться.

Елена, держа артефакт перед собой, как фонарь, сделала первый шаг в тёмный коридор, его голубое сияние, холодное и завораживающее, освещало путь, выхватывая из мрака облупившиеся стены и таблички с надписями, покрытые пылью. Группа, их шаги, гулкие в тишине, последовала за ней, их фонарики, теперь второстепенные, плясали по стенам, создавая тени, которые, казалось, следили за ними. Свет артефакта, пульсирующий, как сердце, был их единственной надеждой, но тьма коридора, густая и непроницаемая, шептала, что "Химера" ждёт их впереди.

19:20-19:30, 17 ноября 1978 года. Вестибюль главного здания лабораторного комплекса "Прогресс-4".

Вестибюль лабораторного комплекса "Прогресс-4" был как гробница, высеченная из мрака и запустения. Высокие потолки терялись в непроницаемой черноте, словно проглоченные пустотой. Мраморный пол, холодный и гладкий, был покрыт слоем пыли, в которой лежали разбросанные бумаги — пожелтевшие листы с выцветшими чертежами и формулами, как следы давно угасшего разума. Колонны, уходящие вверх, напоминали рёбра исполинского скелета, их тени, отбрасываемые дрожащими лучами фонариков, плясали на стенах, как призраки. Холод, режущий до костей, сочился из стен, пропитывая воздух запахом сырости и ржавого металла. Тишина, гулкая и давящая, была нарушена лишь тяжёлым дыханием группы, их шаги эхом отдавались в пространстве, как чужие звуки, не принадлежащие этому месту. Голубое свечение артефакта в руках Елены Воронцовой, пульсирующее, как сердце, заливало вестибюль, выхватывая из мрака лица бойцов, пылинки, кружащиеся в воздухе, и тёмные провалы коридоров, ведущих вглубь комплекса, как артерии к сердцу "Химеры". После ужаса двора, где тень поглотила Семенова, свет артефакта был как маяк надежды, но тьма вокруг шептала, что это лишь иллюзия спасения.

Сергей Костенко, его высокая фигура, облачённая в тёмный защитный костюм, двигался вдоль стены, его серые глаза, горящие аналитическим огнём, сканировали пространство. Его разум, привыкший раскладывать хаос по полочкам, искал порядок в этом кошмаре. Луч его фонарика, холодный и резкий, скользил по облупившимся стенам, выхватывая из мрака таблички, покрытые пылью, и ржавые указатели. Его взгляд остановился на стенде с треснувшим стеклом, за которым виднелась пожелтевшая бумага — план эвакуации. Красные стрелки, выцветшие, указывали на выходы, а синие чернила, едва различимые, обозначали ключевые зоны: "Реакторный блок", "Лаборатория 'Гамма'", "Подземный уровень". Вот оно. Карта лабиринта. Аверин писал про подреакторную камеру... Значит, нам сюда. Его сердце, бьющееся тяжело, ожило от находки, и он, отбросив страх, достал компактный фотоаппарат "Зенит-ЗАРЯ", его объектив, оснащённый специальной плёнкой для низкой освещённости, щёлкнул несколько раз, запечатлевая план. Щелчок затвора, резкий и отчётливый, эхом отозвался в вестибюле. Костенко вытащил блокнот, его пальцы, дрожащие от холода, быстро зарисовали ключевые маршруты, его карандаш, скользящий по бумаге, был как попытка вернуть контроль. Он повернулся к группе, его голос, твёрдый, но напряжённый, прорвался сквозь тишину:

— Майор, я нашёл план. Подреакторная камера — там. — Его взгляд, встретивший глаза Зуева, был полон решимости.

Майор Зуев, стоявший в центре вестибюля, повернулся, его крепко сбитая фигура, автомат наготове, излучала командирскую волю. Его тёмно-карие глаза, суровые и оценивающие, сузились, шрам над бровью, темнеющий в голубом свете артефакта, казался трещиной на его лице. Голубое сияние, заливающее группу, отбрасывало жуткие тени, делая их лица похожими на маски. Он шагнул вперёд, его шаги, гулкие на мраморном полу, были как ритм, задающий темп.

— Слушать сюда, — сказал он, его голос, хриплый, но властный, разорвал тишину, как выстрел. Он обвёл взглядом каждого бойца, их лица, бледные и напряжённые, затем посмотрел на Костенко и Елену.

— Семенова больше нет. То, что там, во дворе, убивает. То, что здесь, внутри, — неизвестно. Мы в ловушке. Приказ Громова — выполнить задачу. Наш единственный шанс выжить — это выполнить задачу. Воронцова, твой светляк — наш проводник. Костенко, твоя карта — наш путь. Остальные — ваше оружие — наша жизнь. Мы идём вместе, как один кулак. Никто не отстаёт, никто не паникует. Вопросы есть? Вопросов нет. За мной. —

Его слова, короткие и резкие, были как удар молота, выковывающий порядок из хаоса. Бойцы, их страх всё ещё тлеющий в глазах, выпрямились, их руки, сжимающие автоматы, задвигались, проверяя оружие. Их взгляды, теперь твёрдые, были как отражение решимости Зуева. Елена, её лицо, освещённое голубым светом, кивнула, её пальцы, сжимающие артефакт, побелели. Костенко, его блокнот всё ещё в руке, встретил взгляд Зуева, его серые глаза подтвердили: они готовы.

Группа, теперь единый организм, выстроилась в боевой порядок. Елена, её худощавая фигура, освещённая голубым сиянием артефакта, шла впереди, держа его, как фонарь. Свет, пульсирующий, как сердце, заливал коридор, выхватывая из мрака облупившиеся стены и таблички, покрытые пылью.

Костенко, шедший за ней, сверялся с зарисовками плана, его фонарик, дрожащий, освещал блокнот, где карандашные линии указывали путь к подреакторной камере. Зуев, его автомат наготове, прикрывал фланг, его шаги, гулкие, были как ритм их решимости. Бойцы, их фонарики, метавшиеся по стенам, прикрывали тыл, их дыхание, тяжёлое и прерывистое, было как протест против тишины. Они подошли к массивной двойной двери с выцветшей надписью "Сектор А", её ржавые петли, покрытые инеем, казались частью этого мёртвого мира. Зуев и коренастый боец Орлов, их плечи напряжены, налегли на дверь, её протяжный скрип, как вопль, разорвал тишину. Дверь поддалась, открывая зияющий провал коридора.

За дверью была абсолютная, вязкая темнота, которую не могли пробить даже их фонарики. Голубой свет артефакта, холодный и завораживающий, выхватывал лишь первые несколько метров, где стены, покрытые странной, слизистой субстанцией, блестели, как кожа живого существа. Из глубины коридора, едва уловимый, доносился нечеловеческий шёпот, как шелест тысяч голосов, сплетённых в один. Группа, их силуэты, освещённые голубым сиянием, замерла на пороге, их дыхание, теперь синхронное, было как последнее мгновение перед прыжком в бездну. Елена, её лицо, напряжённое, но решительное, сделала первый шаг, свет артефакта, пульсирующий, осветил её путь. Костенко, его взгляд, устремлённый в темноту, чувствовал, как ментальное притяжение становится сильнее. Зуев, его челюсть сжата, кивнул, его рука, сжимающая автомат, была готова. Бойцы, их фонарики, дрожащие, последовали за ними, их шаги, гулкие, были как вызов. Они шагнули в тьму, их силуэты растворились в ней, а шёпот, теперь громче, был как приветствие "Химеры", ждущей их впереди.