Эмпат (джен)

Нам как будто кто-то ворожит, нам и нашей удаче. Возможно, тот ворон, которого мы видели на руинах. По крайней мере, намеченным нами «походным» вечером Маринка влетает на кухню, где мы все чинно ужинаем у покрытого засаленной клеёнкой стола, подсаживается ко мне и страшным шёпотом сообщает:

— Папа куда-то собирается и сказал, чтобы я одна ночевала, вела себя хорошо и никуда не лезла.

Её круглые глаза азартно блестят.

Ага, как же.

Я мрачно дожёвываю свою порцию перловки, почти что давлюсь ею. Хотя там сегодня даже сливочное масло есть, удалось отоварить пайку, и мы зажировали.

Сама мысль, что нам троим предстоит отправиться ночью к развалинам Института, вызывает у меня тоскливое сосущее чувство в уже набитом животе. Ромке же с Маринкой всё вроде как нипочём, они доедают свою кашу, бойко стуча ложками по дну мисок, возбуждённо перешёптываются и то и дело прыскают. Дурные, и я не лучше.

Я сегодня ещё и дежурный по кухне, и эти двое вызываются мне помогать, то есть вымыть посуду и оттереть от жира печку. Под плеск воды, тонкой струйкой бьющей из высокого крана в жестяную раковину, я интересуюсь:

— А что мы там будем делать?

Вопрос очень кстати, ага.

— Просто посмотрим, повторится ли то, что тогда было, — рассудительно отвечает Ромка, рассеянно перетирая миски недавно откипячённым кухонным полотенцем. — И уйдём.

— А если Чужаки там дежурят? — задаю я следующий, дурацкий и резонный, вопрос. Дурацкий — потому, что раньше надо было думать, голова садовая.

Маринка пренебрежительно фыркает:

— Зачем им?

Я вздыхаю. Действительно, незачем, там всё уже обыскано вдоль и поперёк. И людьми, и Чужаками.

Но откуда взялся ворон? И это ощущение, будто кто-то тянет нас в развалины? Я не могу сказать сейчас даже, хорош этот «кто-то» или плох, чего он хочет от нас. Моё чутьё эмпата неспособно мне помочь.

Да, надо идти, а то Маринка с Ромкой лопнут от неутолённого любопытства. Да я и сам лопну. Тем более что и Семёныча не будет, чтобы за нами приглядеть, кстати или некстати. Интересно, куда это парторг отправляется ночью? Нет, неинтересно, одёргивая я себя, не моё это дело.

Я помню погибшего Стёпку Мякишева.

Остаток вечера проходит как во сне. Мы то бесцельно болтаемся в коридоре, путаясь у всех под ногами и вызывая раздражённое цыканье, то плетёмся к нам в комнату перебирать книжки. На глаза Семёнычу мы не рискуем попадаться — ещё учует неладное и никуда не пойдёт.

Наконец он уходит, заперев снаружи дверь квартиры. Палыч разжигает керосинку. Нашего смятения он не замечает. Между тем у Ромки от этого смятения прихватывает брюхо, и он надолго застревает в уборной.

Когда Ромка возвращается в комнату, я уныло осведомляюсь, сможет ли он добраться до руин Института. В ответ он свирепо меня пинает, я уворачиваюсь, Маринка нервно прыскает. Всё как всегда.

Коридор совсем затихает, даже в шестнадцатой комнате не вякают годовалые близнецы Ванька и Манька. Палыч тоже укладывается на свой диванчик и вскоре начинает храпеть.

Пора.

Пора — не пора, я иду со двора, кто не спрятался — я не виноват.

На самом деле я, конечно, виноват. Я старший и отвечаю за Ромку с Маринкой. Владим Семёныч, если всё узнает, оторвёт мне башку… и правильно сделает. Но сейчас мы всё-таки отправляемся в поход, тихо выскользнув из квартиры тридцать семь и прикрыв за собою дверь так аккуратно, чтобы замок не щёлкнул.

В подъезде темно, как в погребе, только оранжевая луна заглядывает в мутные, в разводах, окошки. Я некстати вспоминаю, что через три дня — субботник, а тётка Зина озабоченно говорила, что надо бы эти окошки отмыть. Мне становится совсем уж тоскливо, до того, что я готов завыть на луну, как волк. Я покидаю второй свой настоящий дом, где меня приняли и даже полюбили, и неизвестно, вернусь ли я сюда.

Может быть, никто из нас не вернётся.

Во дворе — ни души. Потом из-под брошенных ящиков вылезает Волчок и радостно встряхивается, бросаясь к нам. Мы страшно цыкаем на него, загоняя обратно, и он, обиженно сопя, повинуется. Сейчас ему нечего делать с нами.

Я осторожно включаю свою чуйку, вроде Волчка принюхиваясь к окружающему. Мне впервые приходит в голову, что чутьё эмпатов сродни собачьему, только оно — ментальное. Это слово я вычитал в прадедушкиной библиотеке. Ментальное. Я никого не обнаруживаю. Патрульных — ни пеших, ни на флаях — тут нет. По сосредоточенному лицу Маринки я понимаю, что она делает то же самое, что и я, — и с тем же результатом.

— Никого, — говорит она Ромке с облегчением.

Мы пробираемся по дороге, ведущей к Институту, — молча, размеренно, но быстро. Никто не произносит ни слова, будто из опасения разговорами накликать патрульных. От дома к дому, от забора к забору. Тепло, даже пар не выдыхается, значит, давешние посадки не замёрзнут, взойдут. Мысли беспорядочно мечутся у меня в голове. О картохе с морквой сейчас самое время беспокоиться, ага.

При виде тёмных развалин Института, наконец обозначившихся за очередным поворотом разбитой дороги, у меня подводит живот, как недавно у Ромки. Я с ужасом понимаю: если сейчас с руин раздастся карканье ворона, я точно обделаюсь.

— Каркнул ворон: «Невермор»! — нервным шёпотом выпаливает Ромка, хватая меня за руку. Этому эрудиту тоже страшно. А мне чуть-чуть легчает.

Маринка шипит на нас, словно злая кошчонка. Её начинает трясти, так, что зубы цокают, и вовсе не от холода. Я обнимаю её за плечи, и она не отстраняется, наоборот, плотно прижимается ко мне и шмыгает носом.

И тут нас снова накрывает это ощущение.

Снова что-то неописуемое. Нас как будто не только тянут за руки к развалинам, освещённым ярко-оранжевой луной, но и толкают в спину. И мы, не в силах сопротивляться этому напору, всё убыстряем и убыстряем шаги, пока не проскальзываем между исковерканными, причудливо изогнутыми прутьями бывшей ограды и не оказываемся перед рядами проржавевшей «колючки», намотанной между столбами. Это было сделано давным-давно, по распоряжению первой Администрации. А им, конечно, приказали это сделать Чужаки.

Но люди всё равно проникали сюда, как и мы; может, кто-то из них погибал, не знаю. Что они вынесли отсюда, тоже не знаю.

Все эти лихорадочно скачущие мысли обрываются, когда земля у нас под ногами начинает вибрировать. Мне кажется, что я даже слышу низкий тяжёлый гул: наверное, с таким и приземляются космические корабли, которых я никогда не видел. Не удержавшись на ногах, я шлёпаюсь наземь, рядом со мной — Маринка и Ромка. Маринка вцепляется мне в рукав судорожно согнутыми, как крючья, оледеневшими пальцами.

— Летит! — выкрикивает Ромка с восторгом и ужасом, он тоже думает о космических кораблях, это единственное предположение, за какое мы можем ухватиться.

Но то, что летит, появляется не сверху, не с неба. Что-то вроде огромной сияющей капли проламывает и без того разрушенную почерневшую стену Института, чтобы возникнуть прямо перед нами на чёрном, залитом ночным дождём пустыре.

* * *

Из сгоревшего дневника Валерия Александровича Юдина, профессора Института редкоземельных металлов:

«Вместо того, чтобы системно описывать, во что превратился наш город и мир вокруг, я пишу какие-то бессвязные заметки, по большей части личные и никому не нужные. Впрочем, моя квалификация, как и квалификация Оксаны, здесь тоже никому не нужны. Я кабинетный учёный, а для работы на Комбинате и на шахтах требуются шахтёры и горные инженеры. Мне уже поздно переучиваться, я не гожусь для шахты. Наши знания цивилизаторам ни к чему, только рабочие руки. У Оксаны есть удостоверение медсестры, она устроилась работать в больницу. Меня же управа обещает распределить в городскую школу. Подавляющее большинство предметов там отменено — физика, химия, биология, астрономия, например, за полной в наших условиях ненадобностью. Ненадобностью для цивилизаторов, разумеется. Но я же могу преподавать историю — того мира, который сгинул, это не запрещается.

Не знаю, правда, зачем.

Феномен культуры здесь очень любопытен. Весь культурный пласт разом усох, растаял и будет таять всё быстрее по мере того, как исчезаем мы, старые свидетели Катастрофы. Нам разрешили оставить книги, но разрыв между тем, что описано в них, и окружающей действительностью всё увеличивается. Толстой для подрастающего поколения горожан так же фантастичен, как Уэллс.

Мне физически больно смотреть на Веру и Павлика и осознавать, что будущего у них нет».

* * *

Мы продолжаем сидеть на подрагивающей под нами земле и немо таращиться на блестящую каплю металла, возникшую из ниоткуда. Она уже не выглядит такой яркой, как в момент своего появления, она словно остывает, светится всё слабее, хотя и такого свечения хватает, чтобы разглядеть всё до мелочей. И когда она будто бы лопается, разделяясь на две вертикальные половинки, как яйцо, мы уже даже не удивляемся. Просто цепенеем ещё сильнее, пока наружу выбираются люди. Двое.

Люди, а не патрульные в своих защитных серо-зеленных скафандрах, не Чужаки — я понимаю это с яростным облегчением и чувствую, как разжимается цепкая хватка Маринки у меня на локте.

Они — люди, почти такие же, как мы, одетые в защитного цвета куртки и штаны. А ещё они гораздо старше нас, лет на десять, наверное. Один из них — русоволосый, курносый, широкоплечий, неуловимо похож на Владим Семёныча и этим сразу располагает меня к себе. Он кажется главным. Второй — более худой, высокий, чёрные волосы стянуты сзади в хвостик, как у девчонки. Они таращатся на нас с таким же любопытством, изумлением и опаской, как мы — на них.

Мы все молчим, потом русоволосый хрипло произносит:

— Так вы всё-таки выжили? А ведь никто не верил!

— Данилов верил, потому и комиссия разрешила продолжать эксперименты, — рассудительно говорит второй, этой рассудительностью напоминая мне Ромку.

Мы неловко поднимаемся на ноги, цепляясь друг за друга, продолжая заворожённо пялиться на прилетевших в капсуле. Я наконец подобрал подходящее слово: не капля, но капсула. Они красивые и сильные, как на картинках, они выглядят здоровыми, «справными», как сказала бы моя бабушка. Одежда у них по размеру, не чиненная и не заношенная, от них приятно пахнет чем-то свежим, они — они просто чистые, и это неуловимо роднит их с Чужаками.

— Вы из космоса? — тревожно и восторженно выдыхает Ромка, возбуждённо сверкая глазами. — Или из будущего?

Они устало переглядываются. Старший как-то беспомощно качает головой — на его волосах блестит дождевая морось — и вдруг спрашивает:

— Какое сегодня число? Год?

— Двадцать второе мая, — дрогнувшим голосом отвечаю я за всех, с трудом припомнив. — Сорок третьего года. Две тысячи сорок третьего.

— И у нас, — запинаясь, невнятно бормочет второй. — И небо такое же, — он на миг задирает голову к плывущим над нами тучам. — Вы не сбились. Восемьдесят лет, как вы провалились… эксперимент был заморожен после аварии… мы только-только сумели восстановить технологию и набрать достаточно мосгена, чтобы пройти сюда. Но нам придётся… — он не успевает договорить.

— Провалились? — перебивая его, почти по слогам произносит Ромка. На его бледном лице живут только глаза, и я вдруг понимаю, насколько важен этот вопрос. Ответ на который объясняет сразу всё.

— Ядерной войны не было? — выпаливаю я, стиснув кулаки. — И ядерной зимы? Они всё врали? Они действительно всё врали?

— Кто это «они», — так же быстро спрашивает темноволосый и тут же подтверждает: — Да, не было. А вы решили, что это… из-за неё?

Мы начинаем объяснять одновременно, торопливо и сбивчиво, а потом умолкаем, глядя на ошеломлённые лица пришельцев, и в наступившей тишине Ромка надломлено произносит:

— Я думаю, всё из-за мосгена, да? Да?

Темноволосый сумрачно кивает и говорит будто нехотя:

— Неудавшийся эксперимент. Никто не думал, что так получится, что ваш город просто провалится в другую реальность. Он назывался Новоподольск, вы помните? Мы тоже оттуда. Мосген должен был заменить ядерное топливо… стать сверхтопливом, в том числе для космических полётов, но оказалось, с его помощью можно проходить сквозь… сквозь… — он снова запинается, подбирая слова.

— В другую реальность? — тупо повторяю я. — Как это?

Старший вдруг выхватывает из нагрудного кармана куртки блокнот на пружинке и что-то вроде остро отточенного блестящего карандаша, я таких никогда не видел. Он с размаху протыкает им несколько листков блокнота, карандаш застревает в последнем.

— Вот так вы сюда попали, — глухо говорит он. — И мы. В параллельную Вселенную. На параллельную Землю. Вот для этого нужен мосген. И этим вашим… Спасителям тоже. Но у них, очевидно, даже с добываемыми вами запасами ничего не получается, иначе бы они и до нас добрались.

— Но почему они сами не добывают этот проклятый мосген? — выпаливает Ромка.

Русоволосый пожимает плечами:

— Возможно, дело в особенностях их организмов. Мосген опасен для них. Ядовит. Метаболизм другой. Ну… обмен веществ, — спохватывается он и добавляет: — Они тут, скорее всего, и живут, ваши… Спасители. На этой Земле, ниоткуда они не прилетали.

Я пытаюсь сказать, что никакие они не «наши Спасители». Пытаюсь сказать: мы знаем, что такое «метаболизм». В голове теснятся десятки разных вопросов, но выговорить их я не могу, горло сухое и шершавое, будто наждак, слова аж застревают. Выручает Маринка:

— Теперь вы знаете, что мы здесь! Вы же нас не бросите?! — отчаянно выкрикивает она.

В её голосе звенят слёзы, кулачки судорожно сжаты, она переводит полный надежды взгляд с одного пришельца на другого. А те — те виновато отводят глаза… и тогда я начинаю понимать.

— Вы возвращаетесь назад? — задушенно бормочу я. — Мариш, они только на разведку прилетали.

Мне снова хочется осесть на раскисшую землю, на разбитый холодный бетон и завыть. Это несправедливо! Несправедливо!

— За что?! — ору я, срывая голос, и закашливаюсь. Во рту солоно — наверно, я губу прокусил.

Старший начинает что-то объяснять, но не успевает, потому что Маринка просто бросается прямо на него, как взбесившаяся кошка. Она хрупкая и лёгкая, русоволосый мгновенно перехватывает её, почти на лету, и только твердит растерянно:

— Успокойся. Успокойтесь. Да успокойтесь же вы!

Какое там «успокойтесь»! Я и сам готов сорваться с места и кинуться на них, на этих чистеньких, сытых, придумавших свой проклятый эксперимент людей, но тут чья-то сильная рука хватает меня сзади за плечо, и я, оскалившись, оборачиваюсь.

Я почему-то совсем не удивляюсь, увидев Владим Семёныча. Я начинаю взахлёб объяснять ему всё, что мы только что узнали и поняли, зубы у меня цокают, Маринка ревёт, Ромка тоже что-то бормочет, старший из пришельцев возвышает голос, пытаясь перекричать нас… и тут с неба раздаётся гул моторов. Протяжный и грозный гул.

Над руинами Института снижаются флаи патрульных.

Всё дальнейшее происходит будто во сне, в том дурном сне, когда ты рвёшься что-то изменить и не можешь. Трещат автоматные очереди, пули с визгом отскакивают от светящейся обшивки капсулы, к которой нас троих толкает Семёныч. У него в руках тоже откуда-то оказывается автомат, он стреляет по первому снизившемуся флаю, и я этому снова не удивляюсь.

— Папа! — надрывно кричит Маринка.

— Заберите их! — рычит Семёныч в ответ. — Спасите их!

Оба пришельца волочат нас внутрь капсулы, Маринка упирается и отбивается, но они куда сильнее. Старший почти зашвыривает нас на пружинящую под ногами обшивку, а сам вдруг выпрыгивает наружу, под выстрелы.

— Тимур, — обернувшись, окликает он темноволосого. — Вернись, как сможешь.

Второй кивает, стискивая зубы, и поворачивается к вспыхнувшему перед ним маленькому экрану. Я вижу это краем глаза, теперь мы с Ромкой в две пары рук прижимаем к обшивке Маринку. Она уже не вырывается, не рыдает в голос, а тихо, сорванно всхлипывает, скулит, как брошенный щенок.

— Доча, не бойся! — кричит снаружи Семёныч и, кажется, даже смеётся.

Створки капсулы окончательно смыкаются над нами, и нас окружает туманная белёсая мгла. Сквозь эту мглу я вижу Ромкино лицо с блестящими на щеках дорожками слёз. Маринка только что рассталась с отцом, а он — с дедом, и лишь у меня нет родных, кого бы я мог потерять. Я уже потерял. Теперь у меня остались только они. Ромка с Маринкой.

Я поворачиваюсь к этому второму, которого первый назвал Тимуром, и спрашиваю, задыхаясь:

— Почему он остался?

Тот смотрит на меня в упор тёмными блестящими глазами и хрипло говорит:

— Масса должна быть примерно одинакова. Может, даже сейчас нашим не удастся нас втянуть. И я не знаю, что будет. Зависнем. Погибнем, — он пожимает плечами и добавляет: — Его зовут Михаил Солдатенков. А меня — Тимур Валеев.

Он протягивает мне руку, и я неловко сжимаю его холодные пальцы.

— Саша Юдин. Это Ромка Дорохин. А это Марина Нестеренко.

— Юдин? Это не твой дедушка был профессором в институте? — неожиданно спрашивает он, и я изумлённо киваю:

— Прадедушка.

— Сейчас перегрузки пойдут, держитесь, — сквозь какой-то поднявшийся невнятный скрежет и тонкий вой командует Тимур, и я изо всех сил зажмуриваюсь, крепко обнимая Ромку и Маринку за плечи. Он сказал — погибнем. Значит, действительно можем, но лучше уж так. Лучше уж так, наконец-то узнав всё, что было на самом деле.

Это — главное.

Голова у меня вот-вот лопнет от боли, перед глазами прыгают алые и чёрные круги, но я слышу, как Тимур хрипло говорит:

— Мы вернёмся, обязательно!

И я ему верю.