Доуло Далу 4: Правнук Императора небес и Доуло Далу 5: хроники омаров (гет)

Глава 11. Печать Конца

Зачем мне всё это

Голока больше не была золотой.

Небо над Вриндаваной походило на перевёрнутый океан — тёмная гладь, под которой застряли звёзды, не способные ни упасть, ни вспыхнуть. Лотосы в прудах стояли с опущенными головками. Птицы с крыльями из радуги молчали, прижавшись друг к другу на ветвях, будто пытаясь согреться общим цветом.

И сквозь эту тишину шла музыка.

Wetness my time…

Фортепиано играло где-то между ударами сердца. Не в воздухе — в самом существовании.

Остин Гриффин шёл по саду. Он не наступал на цветы. Цветы сами опускались перед ним — не от ветра, не от страха, а потому, что уже отцвели. Там, где проходила его тень, трава помнила свою смерть. Вода в фонтане стояла, хотя уже успела упасть. Птица в небе застыла не посреди полёта — она стала птицей, которая уже улетела.

В его руках, в ладонях, сложенных чашей, чернела живатма.

Остин остановился у выцветшего лотоса и посмотрел на неё. Потом — на сады. На дворцы. На горизонт, где золотые купола Голоки гасли один за другим.

— Зачем мне это всё? — спросил он тихо. — Все эти миры. Все эти сады, где никогда не было боли. Все эти лица, которым никогда не приходилось бояться утра.

Он провёл большим пальцем по почерневшей поверхности души.

— А если… это конец бытия?

На его ладони проступил знак.

Не руна. Не символ. Отсутствие знака — место, где что-то должно было быть написано, но уже не будет.

Печать Конца.

Она не разрушала. Разрушение хотя бы оставляет обломки, а обломки можно собрать. Печать Конца доводила всё до финала. Река не пересыхала — она уже дотекала. Любовь не угасала — она уже попрощалась. Мир не погибал — он просто больше не мог стать ничем другим.

Му Сянь прижала к груди поникший цветок. Её сердце сжалось так, что она не сразу смогла вдохнуть.

— Нет, — прошептала она. — Не конец. Ещё не всё сказано.

Нара подняла руки, и молочный туман амриты потянулся навстречу темноте, но тут же посерел у самой границы тени. Фен Мин, приняв обличье кровавого дракона-попугая, закрыл крылом детей зверорас — и впервые его ночное зрение ничего не увидело впереди. Не тьму. То, после чего зрения не требуется.

А Кришна опустил флейту.

Три печати

Шришен вышел вперёд.

Девять божественных колец духа за его спиной вспыхнули — алый, золотой, ультрамариновый, цвета, которых у людей нет названий. Он думал не о силе. Он думал о зале суда в СССР. О адском песчанике. О том дне, когда ему сказали: всё, твоя история закончена.

И о руке, которая коснулась его лба после этого.

— Печать Ледяная вселенная!

Холод вышел из него не как оружие, а как обещание. Кристаллические грани поползли по траве, по прудам, по самому воздуху. Они не останавливали время — Хоти умела останавливать время. Эта печать останавливала последнее слово.

Конец переставал быть решением. Он становился паузой.

Фонтан невольно дрогнул: вода в нём снова стала водой, которая ещё может упасть.

Шришен почувствовал, как треснуло первое кольцо. Потом второе.

— Я знаю, чем заканчиваются жизни, — сказал он, не отводя взгляда. — Я сам дошёл до конца. И знаю: конец — не всё.

Кришна поднял голову.

В его лице больше не было той вечной, безмятежной улыбки. Было что-то труднее — честность.

— Я ошибся, — сказал прародитель омнибогов. — Я смотрел в шар и повторял: «Та нет. Всё должно рассосаться». Я думал, если объявить боль несуществующей, она уйдёт.

Он поднёс флейту к губам.

— Так не уходит ничего.

— Печать Блаженного Бытия!

Звук был низким, медленным, не праздничным. Гопи, те, чьи голоса ещё не искажались, подняли руки. Те, кто молчал, встали рядом. Круг Расалилы замкнулся — не вокруг радости, а вокруг того, кто стоял снаружи.

Золотое кольцо света легло поверх ледяных граней.

Блаженное бытие в этой печати было не отсутствием страдания. Оно было способностью выдержать чужое страдание и не отпустить руку.

Му Сянь заплакала — и впервые за миллионы лет её слеза не стала жемчужиной. Она просто упала на траву. И трава под ней снова зазеленела.

Тогда взмахнул крыльями Аруна.

Он боялся. Он боялся с самого варп-канала, боялся так, что сферы ядра вибрировали внутри него, как колокола в руках ребёнка. И теперь он понял: страх никуда не делся. Просто перестал быть приказом.

— Печать Сияния светил!

Сферы ядра в его душе вспыхнули одновременно — семь миниатюрных солнц, семь зарей, никогда не виданных во Вселенной Алобхьи. Корона рассвета легла на его драконью голову. Свет не разогнал тьму. Он сделал её видимой — показал её края, её глубину, её форму.

А там, где тьму можно увидеть, уже можно найти обход.

— Я боялся, — сказал Аруна, и голос его не дрогнул. — И всё равно прилетел.

Три печати сомкнулись: лёд, блаженство, сияние. Ледяная вселенная держала конец. Блаженное бытие держало того, кто страдал. Сияние светил показывало дорогу.

Черный знак на ладони Остина упёрся в них — и не прошёл.

Я не могу её уничтожить

Остин посмотрел на свои руки.

Печать Конца давила на три барьера, и каждый удар отдавался в нём не усталостью, а чем-то знакомым: тем самым чувством из тысячной жизни, когда дверь закрывалась перед его лицом.

Он разжал пальцы на долю миллиметра.

И под слоем черноты живатмы он увидел точку.

Золотую. Крошечную. Упрямую.

Она пульсировала.

— Я не могу её уничтожить, — сказал Остин. Голос его не изменился. Только стал тише. — Я пробовал. Тысячу раз. В каждой жизни я находил то, что любило меня, и пытался стереть это до самого корня.

Он снова сжал ладонь.

— Но она страдает.

И тогда герои поняли, что он делает.

Он не выжигал живатму. Он вливал в неё. Всю свою память о предательствах: друг, уводивший любимую; брат, продававший его в рабство; ученик, стоявший в зале суда и клявшийся, что видел всё своими глазами. Тысячи жизней горя, упакованные в одну маленькую душу, которая не просила этого дара.

Остин заставлял её прожить всё это. Одновременно. Без права отвести глаза.

— Если я не могу стереть его, — прошептал он, — пусть хоть кто-нибудь почувствует. Хоть каплю. Хоть раз.

Шришен почувствовал, как у него перехватило горло.

Он понял: Остин давно перестал мстить мудрецу. Мудрец был далеко, в тепле и покое, и ничья боль до него не доходила. Остин мстил всему, что ещё могло любить. Тем, кому повезло.

Ледяная грань треснула. Кольцо света Блаженного Бытия дрогнуло. Сферы ядра Аруны погасли на одну за другой.

Остин не усиливал напор. Он просто стоял и держал в руках свою боль — а она была тяжелее любой вселенной.

И тогда за их спинами раздался голос.

— Не нужно спешить, Остин.

Луминар пришёл последним.

Не потому, что медлил. Пока они летели к Голоке, он остался закрывать трещину в секторе 7Б — ту самую, что осталась после первой попытки уничтожить живатму. Он шёл не к битве.

Он шёл к нему.

Древнейший после Рамхи bướcил внутрь круга трёх печатей — и встал между Остином и всеми остальными.

Без оружия. Без печати. Без защиты.

Глава 12. Просто остановись

Я понимаю тебя

Звёзды в глазах Луминара были тусклыми. Не потому, что он слабел. Потому, что слишком многое видел и слишком долго молчал.

Он подошёл настолько близко, что мог коснуться руки Остина.

И не отводил взгляда.

— Я понимаю тебя, Остин.

Остин усмехнулся. В этой усмешке не было злости — только усталость человека, которому в тысячный раз объясняют одно и то же.

— Ты понимаешь? Ты спал квинтиллион лет. Тебе не предавали друга. Ты не просыпался в теле, которое уже умеет плакать, хотя ему три дня от роду. Ты не знал, что любовь — это просто имя того, что у тебя отнимут.

— Нет, — спокойно ответил Луминар. — Я не знал этого во сне.

Он сделал ещё один шаг.

— Но до сна я стоял там, где стоишь ты. На ступенях Вайкунтхи. Перед мудрецом, который складывал проклятия, как другие складывают чётки.

Му Сянь тихо ахнула. Нара подалась вперёд.

— Я пришёл просить за тебя, — сказал Луминар. — Не за мироздание. Не за баланс. За одну душу, которая должна была в каждой жизни терять самое близкое существо. Я сказал ему: довольно.

Он опустил глаза на собственные ладони.

— Он ответил: «Ты так хочешь бодрствовать за них — спи за всех».

Wetness my time…

Музыка стала тише, будто сама прислушивалась.

— Квинтиллион лет, — продолжил Луминар. — Я не помню лиц. Я не помню имён. Я не помню, как звучал мой собственный смех. Но я помню, что мне было больно. Память ушла. Форма боли осталась. Она живёт у меня под рёбрами, как холодный камень, который я так и не смог согреть.

Остин молчал. Печать Конца на его ладони больше не росла.

— Я понимаю тебя, — повторил Луминар. — Но не нужно спешить. Просто пойми: твои действия не несут блага.

Он указал на живатму в его руках.

— Ни ему. Твой мудрец сейчас пьёт чай в саду Вайкунтхи. Он не чувствует ни одной из этих трещин. Ни одной из этих смертей.

Потом — на гопи, прижавшихся друг к другу.

— Ни им. Они танцевали, когда тебя ещё не было в этом мире.

Потом — снова на маленькую чёрную искру.

— И ни ей. Она даже не знает, как тебя зовут.

Остин опустил взгляд. Золотая точка под чернотой пульсировала — быстро, испуганно, как сердце пойманной птицы.

— Ты хочешь, чтобы он страдал, — тихо сказал Луминар. — А страдает та, кто никогда его не видела.

Ты ведь тоже страдал

— Луминар… — голос Остина сорвался. — Ты ведь тоже страдал?! Тебе тоже было больно!?

Он спросил это не как обвинение.

Как просьбу.

Как человек, который всю жизнь ждал, что кто-нибудь скажет: да, я знаю, тогда ты не один.

Луминар не стал уклоняться. Не стал говорить о долге, о высшем плане, о необходимости простить.

— Да.

Одно слово. И от него в темнеющем саду стало теплее, чем от всех трёх печатей вместе.

— Мне было больно, Остин. Мне было так больно, что я согласился забыть всё, лишь бы перестать чувствовать. Меня не выслушали. Мне не ответили. Меня не простили и не наказали — меня просто выключили.

Он положил руку себе на грудь, туда, где лежал холодный камень.

— Но я не хочу причинять боль другим.

Пауза длилась ровно столько, сколько длится одно человеческое сердцебиение.

— Просто остановись.

Остин покачал головой. Чёрные нити на его пальцах дрогнули.

— Если я остановлюсь… всё было зря. Все те жизни. Все те предательства. Ты понимаешь? Я держусь за месть, потому что это единственное, что у меня осталось от себя. Отпусти её — и я не знаю, кто я.

— Ты знаешь, — сказал Луминар. — Ты просто давно не разговаривал с этим человеком.

Он наклонил голову.

— И ещё кое-что. Ты хочешь уничтожить мудреца. Но он проклял тебя один раз. А ты повторяешь его проклятие каждый день. В каждой душе, которую сжимаешь. Он всё ещё рядом, Остин. Он живёт в твоих руках.

Остин вздрогнул.

И тогда шагнул вперёд Шришен.

— Я был маньяком, — сказал он просто. — Я убивал. Меня судили, и мир имел полное право желать мне самой страшной смерти. Я получил её. Потом я был котом-нежитью в тюрьме из адского песчаника, и черти приносили мне свиток с новостями преисподней, потому что больше со мной никто не разговаривал.

Он раскрыл ладонь. На ней не было оружия — только свет, тёплый и совсем не боевой.

— Меня не спасло наказание. Я его прошёл до дна, и на дне было пусто. Меня спасла рука, которая коснулась моего лба. Хоти не спросила, заслужил ли я. Она сказала: «У тебя есть шанс».

Шришен посмотрел на чёрную живатму.

— И ещё. Я видел, как из слезы родился бог. Фен Мин — тот, кто научил враждующие миры разговаривать. Слёзы не всегда конец, Остин. Иногда они — начало. Просто мы слишком устали, чтобы это заметить.

Он остановился

Остин Гриффин смотрел на них.

На Кота Брахму, помнящего своё дно. На прародителя омнибогов, признавшего свою ошибку. На драконью птицу, которая боялась и всё равно прилетела. На того, кто квинтиллион лет носил под рёбрами чужую боль, как камень.

И ни один из них не поднял руки, чтобы ударить.

Это было невыносимо.

Потому что со злом он умел обращаться. Зло можно было уничтожить. А вот с этим — с протянутой, ничем не защищённой рукой — он не знал, что делать.

Медленно, почти незаметно, его пальцы разжались.

Печать Конца не разбилась. Она закрылась — как книга, которую читатель отложил, не дойдя до последней страницы.

Чёрные нити отступили от живатмы. Не исчезли — отступили. Под ними осталось серое, потрескавшееся, но целое.

И тогда маленькая душа вздохнула.

Не звуком. Вибрацией бытия. Где-то в далёкой вселенной звезда, которая должна была погаснуть, догорела до конца и родила из пепла планету.

Небо Голоки начало светлеть. Сначала у горизонта, потом над прудами, потом над самими головами — как будто кто-то очень осторожно, боясь спугнуть, снова зажигал свечи в комнате.

Гопи открыли рты. Из одного вырвался дрожащий звук — фальшивый, испуганный, совершенно человеческий.

Кришна ответил ему на флейте.

Второй звук оказался правильным.

Кришна перевернул шар. В глубине света, там, где секунду назад была пустота, мерцала золотая точка.

— Та есть, — прошептал он. И голос его сломался. — Она была здесь всё это время. Я не видел её. Я видел только свою собственную беспомощность.

Wetness my time…

Фортепиановсёещёиграло. Но теперь к нему присоединилась флейта. Мелодия осталась печальной — никто не собирался делать вид, что тысяча жизней боли можно отменить одной сценой. Однако в ней появилась вторая партия.

Кто-то играл вместе с ним.

Остин Гриффин опустился на колени.

Впервые за бесчисленные эпохи он не шёл. Не стоял. Не держал.

Он просто стоял на коленях в чужом саду, где когда-то не было боли, и смотрел на свои пустые руки.

— Я не знаю, как иначе, — сказал он.

— Не обещай, что научишься, — ответил Луминар, опускаясь рядом, чтобы говорить с ним на одном уровне. — Сегодня просто не делай. Завтра попробуешь снова.

Те, кто пришёл следом

Пространство у пруда дрогнуло, и пахнуло Молочным океаном.

Рамха вышел из света без грома и без знамений — страж просто был там, где был нужен. За его спиной шла Хоти: Океанический горшок с кровью тихо звенел у её пояса, а аура стабильности разглаживала последние морщины искажённой реальности.

Она посмотрела на Остина. Потом — на Шришена.

Шришен едва заметно кивнул.

Хоти подошла и села рядом с ним на траву. Не коснулась его лба. Не наложила печати. Просто оставила между ними немного места — ровно столько, чтобы можно было сесть.

— Я не буду ничего тебе ставить на лоб, — сказала она. — Но место рядом со мной есть.

Рамха oglядел сад, три угасшие печати, закрытый знак на ладони Остина.

— Он не побеждён, — сказал страж.

— Нет, — ответил Луминар.

— Он не уничтожен.

— Нет.

Рамха помолчал.

— Остановлен. Это третья победа. И самая трудная.

Но никто не улыбнулся.

Потому что под рёбрами Остина всё ещё жил тонкий чёрный волосок — не его злоба, не его выбор. Проклятие. Оно молчало, но было цело. Пока жив тот, кто его произнёс, каждый день будет начинаться с голоса самого преданного друга.

— Он остановился сегодня, — сказал Луминар, глядя в сторону Вайкунтхи. — Завтра боль проснётся снова. И послезавтра.

Он поднялся.

— Нам нужно найти мудреца. Не для мести. Чтобы узнать, как снимают то, что он накладывает.

Рамха медленно кивнул. Хоти поправила горшок у пояса. Шришен почувствовал, как внутри него, под девятью кольцами, что-то начало расти — не сила, не уровень, а следующая ступень, которой не было ни в одном каталоге богов.

А далеко от Голоки, на ступенях Вайкунтхи, старец в белых одеждах перестал перебирать чётки.

Он медленно поднял голову.

— Сон не исправил тебя, Луминар, — прошептал мудрец.

И где-то в его тени шевельнулось то, что он считал похороненным квинтиллион лет назад.

Конец глав 11 и 12

Глава 13. Эманация Мести

Поза Сидящего у края мира

Остин Гриффин опустился на траву Голоки.

Не рухнул. Не упал. А именно опустился — медленно, осторожно, как человек, который боится, что земля под ним рассыплется. Он сел боком, подтянув колени к груди, обхватив их руками. Его лоб лёг на колени.

Это была поза, которую он видел когда-то в одной из тысяч жизней — в мире, где у края пропасти сидел старый человек. Тот не смотрел вниз. Не смотрел вверх. Он просто сидел. Потому что больше не было сил ни идти, ни стоять, ни лежать.

Остин повторял эту позу. Потому что она была единственной, в которой он чувствовал себя на своём месте. На краю.

И он плакал.

Не рыдал. Не стонал. Просто из его глаз текли слёзы — тяжёлые, густые, как расплавленное стекло. Они падали на траву, и трава под ними не вяла, не чернела. Она просто замирала, словно не знала, что с ней делать.

Wetness my time…

Музыкавсёещёиграла. Но теперь она была не снаружи. Она звучала внутри него. В его живатме. В его груди. В том месте, где когда-то было сердце.

Живатма становится Мудрецом

Шришен шагнул вперёд. Он хотел коснуться плеча Остина. Хотел сказать что-то — не утешение, не прощение, а просто слово, которое могло бы стать мостом.

Но в этот момент живатма в руках Остина вздрогнула.

Чёрные нити, которые всё ещё оплетали её, вдруг начали сжиматься. Не разрушать. Не поглощать. А именно сжиматься — как будто что-то внутри неё просыпалось.

Остин поднял голову. Его глаза — пустые, усталые — расширились.

— Что… что это?

Живатма выскользнула из его ладоней. Она взмыла в воздух, вращаясь, как волчок, и чёрные нити начали разворачиваться — не в пустоту, а в форму.

Сначала появились руки — тонкие, длинные, с пальцами, которые двигались, как щупальца. Потом — тело, окутанное белыми одеждами, которые когда-то были чистыми, а теперь казались выцветшими от времени. Потом — лицо.

Лицо старца. Того самого старца. Того, кто когда-то стоял на ступенях Вайкунтхи и складывал проклятия, как чётки.

Мудрец.

Он стоял в воздухе, и его ноги не касались травы. Его глаза — когда-то высокомерные, теперь — виноватые.

— Мне жаль, — произнёс он. Голос его был тихим, но в нём не было той силы, что была раньше. Не было власти. Не было презрения. — Я действительно заслужил то, что со мной было.

Он посмотрел на Остина. Потом — на Луминара. Потом — на всех остальных.

— Я проклял его из каприза. Из скуки. Потому что мог. Потому что никто не мог меня остановить.

Он опустил голову.

— И теперь я здесь. Не как судья. Не как мудрец. А как должник.

Ложное эго

Кришна шагнул вперёд. Его флейта всё ещё была в руке, но он не играл. Он смотрел на Мудреца — и в его взгляде не было гнева. Не было презрения. Только понимание.

— Эта чернота, — тихо произнёс он, указывая на тень, которая всё ещё клубилась вокруг Мудреца, — это не ты. Это ложное эго.

Он сделал ещё один шаг.

— Ложное эго — это то, что заставляет тебя верить, что ты — это твои ошибки. Что ты — это твои проклятия. Что ты — это боль, которую ты причинил другим.

Он поднял руку, и свет Голоки — тот самый, что только что едва не погас, — снова начал возвращаться. Но теперь он был не золотым. Он был прозрачным. Как слеза.

— Но ты — не это. Ты — тот, кто сейчас стоит здесь и говорит: "Мне жаль". И это — настоящий ты.

Мудрец вздрогнул. Его губы дрогнули.

— Но… но я не могу… я не знаю, как…

— Я знаю, — сказал Кришна. — Просто отпусти.

Эманация Мести

Но тень не отпустила.

Чёрные нити, которые клубились вокруг Мудреца, вдруг зашипели. Они начали сжиматься, сворачиваться, принимать форму — не человека, не зверя, а чего-то между.

Из тени вышла фигура. Высокая, худая, с лицом, которое менялось каждую секунду — то это было лицо Остина, то Мудреца, то кого-то, кого герои никогда не видели. Её глаза горели не огнём, а холодом — тем самым холодом, что замораживает не тело, а смысл.

— Я сотру вас всех!!!

Голос был не один. Это были тысячи голосов — голосов всех, кого Остин предал в тысяче жизней. Голосов всех, кто предал его. Голосов всех, кто когда-либо чувствовал себя преданным.

Эманация Мести.

Она не была Остином. Она была его болью, воплощённой. Его яростью, ставшей плотью. Его местью, которая больше не нуждалась в нём.

Она бросилась на Луминара.

— Вечный голод!!! — закричала она. — Я сожру тебя! Я сожру твои сны! Я сожру всё, что ты видел за квинтиллион лет!

Глаз знающего все сны

Луминар не отступил.

Он не поднял руки. Не активировал печать. Не призвал силу.

Он просто посмотрел.

Его глаза — те самые, в которых плескались галактики, — вдруг изменились. Звёзды в них погасли. И на их месте появился один огромный глаз.

Не глаз в буквальном смысле. Это было понимание. Абсолютное. Тотальное. Безжалостное.

Глаз знающего все сны.

Эманация Мести замерла в воздухе. Её руки, протянутые к Луминару, остановились. Её лицо — то, что менялось каждую секунду, — вдруг застыло.

— Ты думаешь, ты — это твоя боль? — произнёс Луминар. Голос его был тихим, но он звучал везде — в воздухе, в траве, в самой ткани реальности. — Ты думаешь, ты — это твоя месть?

Он моргнул.

И Эманация Мести вздрогнула.

— Я видел все сны, — продолжил Луминар. — Все сны всех существ во всех мультивселенных. Я видел сны тех, кто страдал. Я видел сны тех, кто мстил. Я видел сны тех, кто прощал. И я видел сны тех, кто не мог простить.

Он сделал шаг вперёд.

— Ты — не исключение. Ты — повторение. Ты — это то, что уже было. То, что уже закончилось. То, что уже рассосалось.

Он поднял руку.

— Трансценденция.

Из его ладони вырвался не луч. Не волна. Не взрыв.

Это было понимание, ставшее силой. Оно прошло сквозь Эманацию Мести — не разрушая её, не сжигая, а просто показывая ей, чем она является на самом деле.

Эманация Мести закричала. Но крик был не от боли. Крик был от узнавания.

Она увидела себя. Не как месть. Не как боль. А как ошибку. Как повторение. Как то, что уже не нужно.

И она рассыпалась.

Не взорвалась. Не сгорела. Просто рассыпалась — как песок, который ветер уносит с ладони. Чёрные нити превратились в пепел. Пепел — в пыль. Пыль — в ничто.

200 единиц урона трансценденцией.

Луминар опустил руку. Глаз в его глазах закрылся, и звёзды снова зажглись.

— Эх, — произнёс он, и в его голосе была такая усталость, что даже Шришен почувствовал, как его собственная аура сжалась. — С нашей силой они все просто мобы.

Шришен посмотрел на свои руки. Его печать — Печать Ледяной вселенной — всё ещё мерцала у него на ладони. Но она была тусклой. Неактивной.

— Моя печать… — тихо произнёс он. — Она впервые не работала.

Луминар кивнул: — Потому что это была не битва. Это было исцеление. А исцеление не требует печатей. Оно требует понимания.

Глава 14. Конец пути

Удивление Кришны

Кришна опустил флейту. Он посмотрел на Шришена, на Аруну, на Луминара. Потом — на Му Сянь, которая стояла рядом с ним, всё ещё прижимая к груди поникший цветок.

— Знаете, — тихо произнёс он, — меня удивляет одна вещь.

Он обвёл взглядом всех героев.

— Вы все нормально дышите в Голоке.

Шришен моргнул: — Что?

— Голока — это духовный мир, — объяснил Кришна. — Он не предназначен для существ из материального мира. Ваши тела — они не из духовной ткани. Они не должны здесь быть. Вы должны были бы… задыхаться. Терять ауру. Чувствовать, как реальность растворяется вокруг вас.

Он посмотрел на Аруну: — Ты — драконья птица. Ты из Вселенной Алобхьи. Ты не должен был здесь дышать.

Потом — на Луминара: — Ты — древнейший. Ты спал квинтиллион лет. Ты не должен был здесь бодрствовать.

Потом — на Шришена: — Ты — Кот Брахма. Ты из ростка вселенной. Ты не должен был здесь стоять.

Он развёл руками: — Но вы все здесь. И вы все дышите. Как?

Техника одухотворения

Му Сянь улыбнулась. Впервые за всё это время — по-настоящему улыбнулась.

— Потому что мы знаем технику одухотворения, — сказала она.

Она подняла руку, и на её ладони вспыхнул маленький огонёк — не пламя, не свет, а сама суть дыхания.

— Техника одухотворения — это не магия. Это не культивация. Это понимание. Понимание того, что дыхание — это не воздух. Это не энергия. Это связь между существом и миром, в котором оно находится.

Она посмотрела на Шришена: — Когда ты был котом-нежитью в аду, ты не дышал. Но ты был. Потому что ты был связан с адом. С его болью. С его тьмой.

Потом — на Аруну: — Когда ты летишь сквозь варп, ты не дышишь. Но ты летишь. Потому что ты связан с варпом. С его течением. С его ритмом.

Потом — на Луминара: — Когда ты спал квинтиллион лет, ты не дышал. Но ты спал. Потому что ты был связан со сном. С его тишиной. С его покоем.

Она опустила руку: — Голока — это духовный мир. Но мы здесь. И мы дышим. Потому что мы связаны с ней. Не телами. Не аурами. А пониманием. Пониманием того, что мы — часть этого места. Что мы — часть этой боли. Часть этой радости. Часть этой истории.

Кришна медленно кивнул: — Техника одухотворения… Я слышал о ней. Но я думал, это миф.

— Нет, — тихо сказала Му Сянь. — Это не миф. Это правда. Правда о том, что мы все — часть друг друга. Что мы все — часть этого мира. Что мы все — часть всего.

Расхождение по мирам

Луминар посмотрел на небо Голоки. Оно снова было золотым. Лотосы в прудах снова цвели. Птицы с крыльями из радуги снова пели.

— Пора, — произнёс он. — Нам всем пора возвращаться.

Он посмотрел на Шришена: — Ты — в Вселенную Алобхью. Там тебя ждут твои миры. Твои драконьи птицы. Твои маги Ёмы.

Потом — на Аруну: — Ты — с ним. Ты — его Владыка Рассвета. Его голос. Его крылья.

Потом — на Кришну и Му Сянь: — Вы — в Голоке. Здесь ваш дом. Здесь ваш танец. Здесь ваша Расалила.

Потом — на Мудреца, который всё ещё стоял в воздухе, опустив голову: — А ты… ты пойдёшь со мной.

Мудрец поднял глаза: — Куда?

— К Океану рождающих духов, — ответил Луминар. — Там ты пройдёшь очищение. Там ты смоешь с себя ложное эго. Там ты станешь тем, кем должен был быть с самого начала.

Мудрец медленно кивнул: — Я готов.

Исцеление Остина

Остин Гриффин всё ещё сидел на траве. В той же позе. Сидя боком. Подтянув колени к груди.

Но он больше не плакал.

Он поднял голову и посмотрел на свои руки. Они были пустыми. Живатмы в них больше не было. Мудреца перед ним больше не было. Эманации Мести больше не было.

Он был один.

Но впервые за тысячу жизней — он был один не потому, что его предали. А потому, что он отпустил.

Луминар подошёл к нему.

— Остин, — тихо произнёс он. — Проклятие снято.

Остин моргнул: — Что?

— Проклятие, — повторил Луминар. — То, что наложил на тебя мудрец. То, что заставляло тебя в каждой жизни терять самое близкое. То, что заставляло тебя предавать и быть преданным.

Он положил руку на плечо Остина: — Оно снято. Потому что Мудрец раскаялся. Потому что ты отпустил. Потому что Эманация Мести рассыпалась.

Остин посмотрел на свои руки. Он почувствовал — внутри него что-то изменилось. Не стало легче. Не стало радостнее. Но стало чище. Как будто из его живатмы вынули осколок стекла, который там застрял.

— Я… я свободен? — прошептал он.

— Да, — кивнул Луминар. — Ты свободен.

Остин медленно поднялся. Его ноги дрожали. Его тело было слабым. Но его глаза — впервые за тысячу жизней — были ясными.

— Что мне делать? — спросил он.

Луминар улыбнулся: — Жить. Просто жить. Без мести. Без боли. Без проклятия. Просто — жить.

Конец 4 книги

Шришен посмотрел на Остина. Потом — на Луминара. Потом — на Мудреца, который уже шёл рядом с древнейшим богом к Океану рождающих духов.

Он почувствовал, как внутри него, под девятью кольцами духа, что-то начало расти. Не сила. Не уровень. А следующая ступень. Та самая, о которой говорил Император 20 небес. Та самая, что вела к Омни-богу.

Он улыбнулся.

— Аруна, — произнёс он. — Готовь варп-канал. Мы возвращаемся домой.

Аруна взмахнул крыльями, и пространство раскололось.

Шришен шагнул в варп. За ним — Аруна.

И где-то далеко, в глубинах Вселенной Алобхьи, его росток вселенной ждал его. Его миры ждали его. Его драконьи птицы ждали его.

Но теперь — он возвращался не как Кот Брахма. Не как Шришен. Не как грешник, ставший богом.

Он возвращался как тот, кто понял.

Тот, кто прошёл путь от маньяка до творца. От кота-нежити до хранителя баланса. От грешника до искупителя.

И его путь был ещё не закончен.

Конец Книги 4. «Доуло Далу 5: Хроники омаров»