Коготь, что ступал по звёздам (джен)

Часть первая: Где дорога начинается с прощания, а тишина говорит громче слов

-

Три тысячи лет. Для мира, пережившего Раскол, это был лишь миг — короткая пауза между двумя ударами сердца, в течение которой земля всё ещё дрожала, а океаны всё ещё искали свои новые берега. Но для Шира'лан это была вечность. Вечность, проведённая в пути.

Она покинула Дарнас на исходе третьего столетия после Войны Древних. Не потому, что разлюбила храм. Не потому, что устала от Тиранды — та, вознёсшаяся до сана Верховной Жрицы, была занята восстановлением, советами, политикой, но каждый вечер находила минуту, чтобы почесать пантеру за ухом. И не потому, что её гнали. Просто однажды ночью, лёжа на своём привычном карнизе, Шира'лан подняла голову к звёздам и почувствовала это — зов. Тихий, настойчивый, как шёпот далёкого прибоя. Зов, который говорил: «Мир велик. Ты видела его гибель. Теперь иди и посмотри, как он возрождается».

На рассвете она ушла. Без фанфар, без прощальных церемоний. Просто спрыгнула с карниза, бесшумно пересекла храмовый сад, где уже распускались новые, посаженные взамен сгоревших, цветы луносвета, и скрылась в лесу. Тиранда нашла на её месте лишь три чёрных волоска на нагретом камне. Она улыбнулась — грустно, но понимающе. Так уходят кошки. Так уходят легенды.

Путь её лежал на юг. Через Тёмный Берег, всё ещё хранящий шрамы от демонического пламени, через Степи Кенария, где травы вымахали в человеческий рост, скрывая под собой обломки древних битв, через предгорья, что когда-то были дном мелководного моря, а теперь стали лабиринтом из известняковых скал. Она шла не спеша, подчиняясь не картам, а внутреннему чувству направления — тому самому, что позволяет перелётным птицам находить дорогу через континенты. Охотилась, когда была голодна. Спала, когда уставала. И ни разу, ни на единый миг, не пожалела о своём решении.

Мир, по которому она шла, был миром контрастов. Попадались земли, где Скверна въелась так глубоко, что даже спустя столетия там не росла трава, а вода в ручьях отдавала серой. Там Шира'лан не задерживалась — она чувствовала эту отраву всей шкурой, и каждое прикосновение к такой почве вызывало у неё тошноту. Но попадались и другие места — удивительные, прекрасные, словно созданные заново. Долины, где цвели цветы, которых она никогда не видела. Рощи, где деревья пели на ветру голосами, похожими на флейты. Горные озёра, такие чистые, что она могла видеть своё отражение до мельчайшей детали: чёрная шерсть, янтарные глаза, три розовых шрама через правую сторону морды.

Глядя на своё отражение в таком озере, она впервые по-настоящему осознала, насколько изменилась. Она была уже не той молодой пантерой, что воровала клинки у Иллидана и устраивала погромы на уроках Малфуриона. Её движения стали более плавными, экономными. Она реже играла и чаще думала. И её свет — тот самый, звёздный, — теперь не вырывался наружу хаотичными вспышками, а тлел внутри, ровно и глубоко, как угли под слоем пепла. Она училась. Не у друидов, не у жриц. У самого мира.

На исходе пятого столетия своего странствия она вышла к руинам.

Это был город. Вернее, то, что от него осталось. Он лежал в широкой, залитой солнцем долине, окружённой с трёх сторон скалистыми гребнями, и когда-то, должно быть, был великолепен. Теперь же от него остались лишь остовы — беломраморные колонны, источенные ветрами и дождями, арки, ведущие в никуда, мостовые, расколотые корнями деревьев, что проросли сквозь камень. Архитектура была эльфийской, но не совсем такой, как в Дарнасе — более строгой, с меньшим количеством растительных орнаментов и большим — геометрических. Шира'лан, застыв на краю долины, долго смотрела на эти руины, и в её груди шевельнулось странное, забытое чувство. Печаль. Не за себя — за тех, кто жил здесь когда-то и чьи голоса теперь навсегда умолкли.

Она спустилась в долину. Лапы неслышно ступали по древним плитам, нагретым полуденным солнцем. Вблизи руины оказались ещё более величественными и ещё более мёртвыми. Ни птичьего пения, ни стрекота цикад, ни даже шороха ящериц. Только ветер гулял между колоннами, и его заунывный вой был единственной музыкой этого места. Шира'лан шла по центральной улице, которая вела к тому, что когда-то было храмом или дворцом — большому, куполообразному зданию с проломленной крышей. И чем глубже она заходила, тем сильнее становилось чувство, что она здесь не одна.

Не в смысле физического присутствия. Нет, живых существ в руинах не было — она бы учуяла их за милю. Но что-то иное витало в воздухе. Сгустки памяти. Отпечатки эмоций, настолько сильных, что они въелись в сам камень. Она чувствовала их, как чувствуют запахи: страх, горе, надежду, любовь. Тысячи жизней, оборвавшихся здесь в одночасье.

Она вошла под своды храма. Внутри царил полумрак, пронизанный косыми лучами солнца, что падали сквозь проломы в крыше. Пылинки танцевали в этих лучах, создавая иллюзию движения. В центре зала, на почерневшем от времени постаменте, стояла статуя — женская фигура с воздетыми к небу руками. Лицо статуи было стёрто веками, но поза — мольба, прошение, отчаяние — сохранилась.

И тогда она появилась.

Сначала — лишь мерцание воздуха, как над раскалённой дорогой в полдень. Затем — сгусток серебристого света, который медленно, неуверенно обретал форму. Эльфийка. Молодая, едва ли старше Тиранды в день их первой встречи. Одетая в струящиеся одежды, с волосами, убранными под серебряный венец. Она была полупрозрачной, и сквозь неё просвечивали колонны, но в её глазах — огромных, тёмных, полных древней тоски — горела искра сознания.

— Живая, — прошелестел призрак, и голос её был как дуновение сквозняка. — Живая душа в нашем склепе. Как давно… как бесконечно давно сюда не ступала лапа зверя.

Шира'лан замерла. Её шерсть на загривке встала дыбом, но она не зарычала. Она чувствовала — это существо не опасно. Оно — лишь эхо. Отголосок.

— Не бойся, — призрак скользнул ближе, и его движение было текучим, как вода. — Я — Лираэль Златокудрая. Вернее, то, что от неё осталось. Я была жрицей этого храма, когда мир был цел, а небо ещё не знало зелёного огня. Я помню, как они пришли. Как рушились стены. Как кричали дети. А потом — тишина. Долгая, долгая тишина.

Она протянула руку — тонкую, мерцающую, — и попыталась коснуться головы пантеры. Шира'лан инстинктивно отпрянула и зашипела — коротко, резко, предупреждающе. Призрачная рука прошла сквозь её ухо, не причинив вреда, но вызвав странное, покалывающее онемение.

— Ой, — призрак отдёрнула руку и — вот уж чего Шира'лан совершенно не ожидала — хихикнула. — Прости, прости. Я забыла, что я бесплотна. Тысячу лет не к кому было прикоснуться, знаешь ли. Теряешь привычку.

Шира'лан перестала шипеть и смерила призрака долгим, оценивающим взглядом. «Ты говоришь слишком много, — казалось, говорил этот взгляд. — И трогаешь без спроса. Но ты забавная».

— Ты ведь не простая кошка, правда? — Лираэль склонила голову набок, точь-в-точь как сама Шира'лан, когда изучала что-то интересное. — Я чувствую в тебе свет. Тот самый, что когда-то горел в наших алтарях. Ты — дитя Элуны. Я права?

Шира'лан моргнула. Медленно, осознанно. Это было «да».

— Я так и знала! — Лираэль всплеснула призрачными руками, и от этого движения по залу разлетелись серебристые искры. — О, богиня, ты даже не представляешь, какая это радость — поговорить с кем-то живым! Я тут три тысячи лет беседую сама с собой. Знаешь, как это утомительно? Я уже все свои воспоминания перебрала по три раза, все молитвы перечитала, все сплетни перевспоминала. Сплетни, кстати, были чудесные. Вот, например, был у нас один друид, который вечно путал заклинания и превращался не в медведя, а в…

Шира'лан зевнула. Показательно, широко, демонстрируя клыки.

— Ой, я тебе наскучила? — Лираэль смутилась. — Прости. Три тысячи лет одиночества — это не шутка. Ты первая, с кем я могу поговорить за всё это время. Понимаешь, остальные или не приходят, или не видят меня, или… ну, ты понимаешь. Мертвы.

Пантера села, обернув хвост вокруг лап, и посмотрела на призрака с выражением, которое можно было истолковать как: «Продолжай. Но короче». Она не могла ответить словами, но Лираэль, казалось, понимала её без слов.

— Хорошо, я постараюсь быть краткой. Мой город пал в первый день Войны. Мы не ждали удара — Легион обрушился с неба, и наши маги не успели поднять щиты. Я погибла здесь, у алтаря, пытаясь защитить детей, которых привели в храм. Но моя вера была так сильна, а отчаяние — так велико, что я не ушла. Я осталась. Привязалась к этим камням, как паутина к ветке. И теперь я здесь — ни живая, ни мёртвая. Хранительница руин.

Она замолчала, и её призрачное лицо исказилось болью.

— Ты идёшь дальше, — сказала она тихо. — Я вижу это по твоим глазам. Ты — странница, и твой путь ведёт тебя через мир. Прошу тебя… если встретишь кого-то из живых, расскажи им о нас. О том, что здесь был город. Что здесь жили люди. Что мы не просто исчезли — мы сражались. Пусть нас помнят.

Шира'лан поднялась. Она подошла к призраку — на этот раз сама, без страха — и на мгновение коснулась носом того места, где должна была быть рука Лираэль. Прикосновения не произошло, но призрак вздрогнула, словно почувствовала его.

— Спасибо, — прошептала она, и её очертания начали таять, расплываться, растворяться в солнечных лучах. — Спасибо, звёздная кошка. Иди. И пусть Элуна хранит твой путь.

Шира'лан вышла из храма, когда солнце уже клонилось к закату. Она не оборачивалась. Но на душе у неё было тепло — странное, щемящее тепло, какого она давно не испытывала. Она не могла рассказать миру о Лираэль. Не могла говорить. Но она могла помнить. И этого, кажется, было достаточно.

Часть вторая: Где орк и пантера заключают союз, а кабан оказывается проблемой

-

Столетия сменяли друг друга, как страницы в книге, которую никто не читает. Шира'лан пересекла континент с севера на юг, затем повернула на восток, в земли, что после Раскола стали ещё более дикими и неприветливыми. Она видела рождение новых гор и смерть старых лесов. Видела, как меняется русло рек и как на месте бывших полей сражений вырастают молодые рощи. Она привыкла к одиночеству — настолько, что почти забыла, каково это: быть с кем-то рядом.

Судьба, впрочем, не забыла.

Это случилось на западных отрогах будущих Степей — там, где травы доходили ей до брюха, а воздух был густым от запаха шалфея и дикого лука. Шира'лан выслеживала добычу — крупного оленя с ветвистыми рогами, что пасся у одинокого валуна, — когда её ноздрей коснулся другой запах. Знакомый. Мускусный, тяжёлый, с нотками пота и железа. Орк.

Она замерла, припав к земле. Её уши развернулись вперёд, улавливая малейший шорох. Орк был один. Он сидел на корточках у небольшого костерка, разведённого в ямке, чтобы не давать много дыма, и сосредоточенно строгал палку охотничьим ножом. Это был молодой самец — широкоплечий, мускулистый, но ещё не достигший полной зрелости. Его кожа была зеленовато-коричневой, а на левой скуле красовался свежий, ещё не заживший шрам — ритуальный или боевой, Шира'лан не разбиралась в оркских обычаях. Одет он был просто: кожаная безрукавка, усиленная костяными пластинами, штаны из грубой ткани, высокие сапоги. Рядом с ним лежал топор — добротный, но не такой огромный, как у того орка, что поил её водой в горящем Дарнасе.

Шира'лан долго наблюдала за ним из травы. Орк не выглядел угрожающе. Он выглядел… устало. Одиноко. Он строгал палку и что-то тихо напевал себе под нос — низкий, гортанный мотив, похожий на ворчание медведя. Пантера, сама не зная зачем, решила не нападать и не уходить. Вместо этого она просто встала и вышла из травы.

Орк заметил её не сразу. А когда заметил — замер с ножом в одной руке и палкой в другой. Его глаза, маленькие и тёмные, расширились. Он не закричал. Не схватился за топор. Он просто смотрел, как огромная чёрная пантера, вся в шрамах, с пронзительными янтарными глазами, выходит на свет костра и садится в десяти шагах от него.

— Лок'тар, — произнёс он наконец, и его голос, хоть и напряжённый, был спокоен. — Ты — дух? Или зверь?

Шира'лан склонила голову набок. Она не понимала слов, но улавливала интонацию — любопытство, смешанное с опаской. Этот орк не был похож на Броксигара. Тот был ветераном, воином, закалённым в битвах. Этот был моложе. В его глазах ещё не поселилась та угрюмая, всезнающая усталость. В них горел огонь — охотничий азарт, жажда приключений, юная дерзость.

— Ты не нападаешь, — констатировал орк, медленно откладывая нож. — Значит, не враг. Я — Варок. Из клана Чёрной Горы. Мой отец сражался с демонами. А я… — он усмехнулся, и усмешка эта была горькой. — Я в изгнании.

Шира'лан продолжала смотреть. Варок вздохнул и, видимо, решив, что терять ему нечего, заговорил снова — уже свободнее, словно обращаясь не к зверю, а к случайному попутчику у костра:

— Глупая история. Я вызвал на поединок сына вождя. Он оскорбил моего отца. Я сломал ему челюсть. Вождь решил, что это неуважение к его роду, и изгнал меня на три года. Три года одиночества в диких землях. Если выживу — смогу вернуться. Если нет… — он пожал плечами. — Значит, такова воля духов.

Он подбросил веток в костёр, и пламя вспыхнуло ярче, осветив его лицо — грубое, но не лишённое своеобразной, суровой красоты.

— Я охочусь тут уже неделю. Дичи много, но есть одна проблема. — Он кивнул куда-то в темноту. — Там, в овраге, живёт кабан. Огромный, как кодо. С клыками, что протыкают броню. Он разорил все мои ловушки и дважды гнал меня по степи, как зайца. Я думал уже уйти отсюда. Но если ты — охотница… — он посмотрел на Шира'лан, и в его глазах загорелась надежда. — Может, заключим союз? Ты поможешь мне убить кабана, а я поделюсь мясом и… ну, не знаю… почешу тебя за ухом?

Шира'лан фыркнула. Этот звук был настолько явно скептическим, что Варок невольно улыбнулся.

— Понял, понял. За ухом — не надо. Тогда просто мясо. И слава. Как ты насчёт славы?

Пантера встала, потянулась всем телом — так, что хрустнули позвонки, — и медленно, с царственным достоинством, подошла ближе. Обнюхала орка. Пах он, как все орки: потом, дымом и железом. Но под этими запахами она учуяла кое-что ещё — честность. Этот молодой самец не врал. Он действительно был одинок, действительно был изгнан и действительно нуждался в помощи. Она села рядом с ним и коротко, отрывисто мяукнула — что на её языке означало: «Я помогу. Но мясо будет моё».

— Договорились, — кивнул Варок, хотя, конечно, не понял ни слова. Но общий смысл уловил. — Выходим на рассвете.

Охота на кабана вошла в личный список Шира'лан как одно из самых… занятных приключений. Кабан оказался именно таким, как описывал Варок: гигантским, свирепым, с клыками, зазубренными как пила, и шкурой, твёрдой как дублёная кожа. Он жил в глубоком, заросшем ежевикой овраге, куда не проникал солнечный свет, и днём спал, а ночью выходил на промысел.

План, разработанный Вароком, был прост: он отвлекает кабана, Шира'лан нападает сзади. План, как это часто бывает с простыми планами, провалился в первые же секунды. Кабан не стал отвлекаться на орка. Он, почуяв пантеру — более опасного противника, — рванул прямо к ней, сметая кусты, как пушинки. Шира'лан едва успела отпрыгнуть в сторону, и кабан врезался в дерево, сломав его пополам.

Дальше начался хаос. Варок орал боевой клич, рубя кабана топором по боку, но шкура была слишком толстой. Шира'лан кружила, выискивая уязвимое место — брюхо, шею, подколенные сухожилия. Кабан, разъярённый до предела, метался между ними, роняя с клыков пену. Один раз он всё-таки зацепил Шира'лан — клык скользнул по рёбрам, оставив неглубокую, но болезненную царапину. Пантера взвизгнула, но не отступила.

Развязка наступила, когда кабан, загнанный в угол оврага, встал на дыбы, готовясь обрушиться на Варока. Орк, потерявший топор в схватке, стоял, прижавшись к стене, и в его глазах Шира'лан увидела то, что видела тысячи раз: принятие смерти. Он не боялся. Он готов был умереть стоя.

Этого она допустить не могла. Она прыгнула — не с земли, а со склона оврага, оттолкнувшись от замшелого валуна. Её тело, изогнувшееся в воздухе, на мгновение заслонило солнце. Она приземлилась кабану на спину, вонзила когти в основание черепа и одним, выверенным до миллиметра движением перекусила позвоночник. Хруст. Кабан рухнул, как подкошенный.

Тишина. Только тяжёлое дыхание орка и пантеры, перемешанное с запахом крови и пота.

— Ты… ты спасла меня, — выдохнул Варок, сползая по стене. — Во имя предков… ты — не просто зверь. Ты — Тень с Луной. Лунная Тень. Вот кто ты.

Он смотрел на неё с нескрываемым благоговением. Шира'лан, тяжело дыша, подошла к нему и лизнула его руку — солёную от пота, грязную, но живую. «Ты в порядке, — говорило это прикосновение. — Мы справились. Вставай».

— Лунная Тень, — повторил Варок, и это имя, данное на грубом оркском, прозвучало как титул. — Я расскажу о тебе у костров моего клана. О чёрной пантере, что охотится вместе с орками. О Тени, в чьих глазах горит луна.

Шира'лан фыркнула и принялась вылизывать царапину на боку. Ей было всё равно, как её назовут. Главное — кабан был мёртв, а этот глупый молодой орк — жив. И, признаться, ей было приятно снова почувствовать себя частью стаи. Пусть даже стаи из двух существ.

Часть третья: Где сны становятся порталом, а время заглядывает в душу

-

Варок, залечив раны и заготовив мяса на месяц вперёд, ушёл своей дорогой — ему нужно было доказать клану свою ценность. Шира'лан двинулась дальше на восток. Она пересекла горные хребты, вышла к побережью Великого Моря, долго брела вдоль скалистых берегов, где волны разбивались о камни с грохотом, похожим на канонаду. Она видела китов — огромных, величественных, проплывающих вдали. Видела закаты, которые окрашивали воду в расплавленное золото. И всё это время в глубине её сознания зрело странное, тревожное чувство.

Ей снились сны.

Нет, не так. Ей снился сон. Один и тот же. Снова и снова, снова и снова.

Она стоит на краю мира. Под лапами — не земля, а что-то зыбкое, переливающееся, похожее на застывший дым. Над головой — не небо, а бесконечный, уходящий во все стороны вихрь из золотых и бронзовых линий, которые сплетаются в узоры, слишком сложные для понимания. И в центре этого вихря, свернувшись кольцами, парит дракон. Не алый, как Алекстраза. Не зелёный, как те, что она видела в битве. Этот дракон — бронзовый, с чешуёй цвета старой меди, и его глаза, огромные, бездонные, сияют янтарным светом.

Он говорит с ней. Без слов. Образами. И образы эти — страшны.

Вот мир, объятый пламенем — но не зелёным, демоническим, а оранжевым, земным, и это пламя пожирает леса, которых она не знает. Вот огромный меч, падающий с небес и вонзающийся в землю, раскалывая континенты. Вот армии мертвецов, марширующие по выжженным пустошам. Вот тьма — не просто отсутствие света, а живая, дышащая, голодная тьма, что пожирает всё на своём пути. И надо всем этим — смех. Гулкий, рокочущий, ледяной смех, от которого кровь стынет в жилах.

А потом она видит себя. Старую. Очень старую. Её шерсть седа, глаза потускнели, но в них всё ещё горит тот самый звёздный свет. Она стоит на вершине горы, и вокруг неё — фигуры. Много фигур. Они смотрят на неё, и в их глазах — надежда. Она открывает пасть, чтобы что-то сказать, но вместо звука из неё вырывается луч серебряного света, который пронзает тьму.

И на этом месте она просыпалась. Всегда в одном и том же месте. Всегда в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и шерстью, стоящей дыбом. Она вскакивала, рычала на пустоту, но вокруг был лишь мирный ночной лес, стрекот цикад и далёкий вой койотов.

Однажды, после особенно яркого, особенно реалистичного сна, она проснулась и увидела, что на земле перед ней лежит чешуйка. Маленькая, бронзовая, тускло мерцающая в лунном свете. Она была тёплой. Шира'лан долго смотрела на неё, потом осторожно, кончиком языка, коснулась. И в тот же миг в её сознании прозвучал голос — глубокий, резонирующий, древний как само время:

«Ты видела то, что грядёт, звёздная кошка. Не всё предопределено, но многое. Твоя роль в этой истории ещё не написана — но она будет велика. Ищи меня, когда будешь готова. Я — Ноздорму. Хранитель Времени. И у меня есть для тебя поручение».

Шира'лан отпрянула от чешуйки. Её сердце колотилось так, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Она не понимала и половины из того, что увидела и услышала. Но одно она поняла ясно: её путь ещё далёк от завершения. И тьма, которую она видела во сне, — не просто кошмар. Это пророчество.

Она подняла чешуйку зубами и спрятала её в дупле ближайшего дерева. Она не была готова. Пока не была.

Часть четвёртая: Где маг-неудачник учится смирению, а пантера — человеческой глупости

-

К исходу третьего тысячелетия своего странствия Шира'лан оказалась в землях, которые позже назовут Восточными Королевствами. Здесь, в предгорьях, поросших густыми, тёмными лесами, она наткнулась на него.

Он был молод. Очень молод — даже по меркам людей, не говоря уж об эльфах. Высокий, тощий, с бледной кожей, которая, казалось, никогда не видела солнца, и волосами цвета соломы, торчащими во все стороны, словно он только что сунул пальцы в розетку. Одет он был в мантию, которая была ему велика размера на три, и спотыкался о её подол каждые несколько шагов. В руках он держал посох — кривой, сучковатый, увенчанный мутным, явно бракованным кристаллом.

Он шёл по лесу, громко разговаривая сам с собой, и его голос — высокий, нервный, срывающийся — разносился далеко окрест, распугивая всё живое.

— Ну и пусть! Пусть они считают, что я бездарь! Я им ещё покажу! Я найду фамильяра! Настоящего, могучего фамильяра! И тогда посмотрим, кто будет смеяться!

Шира'лан, лежащая в кустах, лениво приоткрыла один глаз. Она уже много лет не встречала эльфов (или, по крайней мере, тех, кто был жив и не являлся призраком), и этот экземпляр её заинтриговал. Он был… другим. Не таким, как ночные эльфы. Его уши были короче, черты лица — мягче, а кожа отливала тёплым, персиковым оттенком. Высший эльф? Или полукровка? Она не разбиралась в подвидах.

Эльф, тем временем, остановился на поляне, огляделся и, видимо, решив, что это идеальное место для ритуала, начал раскладывать на земле какие-то предметы: свечи, мешочки с травами, свитки, исписанные корявыми рунами. Он чертил пентаграмму, но делал это так неумело, что линии получались кривыми, а свечи падали.

— Так, спокойно, Хаду'й, спокойно, — бормотал он себе под нос. — Ты лучший ученик в академии! Ну, почти лучший. Ну, хорошо, тебя чуть не отчислили трижды. Но это неважно! Главное — вера в себя!

Шира'лан наблюдала за этим цирком с возрастающим интересом. Эльф, назвавшийся Хаду'ем, закончил чертить пентаграмму, которая больше напоминала пьяного осьминога, зажёг свечи, правда две из них тут же погасли и, встав в центр, воздел руки к небу.

— О, великие духи! О, силы природы! Я, Хаду'й Светлый Луч, призываю вас! Пошлите мне фамильяра! Зверя могучего, верного и мудрого!

В лесу ничего не произошло. Ветер не завыл, гром не грянул, духи не явились. Хаду'й постоял немного с поднятыми руками, потом опустил их и вздохнул:

— Ну, как всегда. Ладно, попробуем по-другому.

Он достал из сумки какую-то книгу, пролистал её и начал читать заклинание — длинное, нудное, полное слов, которые он явно не понимал. Шира'лан, которой надоело лежать в кустах, решила, что пора вмешаться. Она встала и бесшумно, как умела только она, вышла на поляну.

Хаду'й, закончив заклинание, открыл глаза и обнаружил перед собой огромную чёрную пантеру, которая сидела в пяти шагах и смотрела на него с выражением крайнего скепсиса.

Он замер. Его рот открылся и закрылся. Книга выпала из рук. Свеча, стоящая слишком близко к свитку, подожгла пергамент, но он этого даже не заметил.

— Получилось, — прошептал он благоговейно. — У меня получилось! Я призвал фамильяра!

Шира'лан медленно, очень медленно, покачала головой из стороны в сторону. «Нет, — говорил этот жест. — Ты не призвал меня. Я просто здесь оказалась. И, судя по тому, что я вижу, тебе нужна нянька, а не фамильяр».

Но Хаду'й не понял. Он, сияя от счастья, шагнул вперёд и протянул руку, чтобы погладить «своего» фамильяра. Шира'лан зашипела — негромко, но очень выразительно. Эльф отдёрнул руку, но не расстроился.

— Да, да, ты права! Мы ещё не связаны узами! Сейчас, я знаю заклинание подчинения. Оно, правда, сложное, и в прошлый раз, когда я его пробовал, у меня взорвалась лаборатория, но я почти уверен, что теперь получится!

Он начал читать новое заклинание. Шира'лан, которой вся эта ситуация начала надоедать, встала, подошла к нему вплотную и легонько, одним когтем, срезала пряжку с его мантии. Мантия, слишком большая, тут же соскользнула с плеч и упала к его ногам. Хаду'й запутался в ней, потерял равновесие и с воплем рухнул в собственную пентаграмму, опрокинув оставшиеся свечи и рассыпав травы.

Шира'лан, не оборачиваясь, ушла в лес. Она сделала ровно двадцать шагов, а потом услышала позади топот и пыхтение. Эльф, подобрав мантию и посох, бежал за ней.

— Подожди! Подожди, мой фамильяр! Мы должны быть вместе! Так написано во всех книгах!

Пантера ускорила шаг.

— Я не отстану! — кричал Хаду'й. — Я назову тебя… э-э-э… Пушистик!

Шира'лан остановилась. Медленно обернулась. Её взгляд был настолько красноречив, что Хаду'й попятился.

— Хорошо, не Пушистик. Гроза! Убийца! Лорд Тьмы!

Она снова пошла вперёд.

— Чёрная Молния? Коготь Смерти? Луна… о, точно! Ты же чёрная! Буду звать тебя Лу́нница!

Шира'лан вздохнула. Тяжело, по-человечески. Этому эльфу, кажется, было суждено стать её спутником, хотела она того или нет. В конце концов, подумала она, он хотя бы забавный. И пахнет не серой, а чернилами и старыми книгами.

Так начался самый странный союз в её долгой жизни.

Часть пятая: Где тихий разговор звучит громче бури, а путь уходит за горизонт

-

Они путешествовали вместе три года. Хаду'й оказался не таким уж бесполезным, каким выглядел вначале. Да, он был рассеян, неуклюж и имел привычку взрывать всё, к чему прикасался. Но он был добр. Искренне, по-детски добр — качество, которое Шира'лан редко встречала в живых существах. Он делился с ней едой, разговаривал с ней, не ожидая ответа, и, что самое удивительное, постепенно начал понимать её без слов.

— Ты не просто зверь, — сказал он однажды вечером, когда они сидели у костра. — Ты что-то большее. В тебе есть магия. Не такая, как у драконов или друидов. Другая. Светлая. Ты… ты видишь то, что другие не видят, да?

Шира'лан, лежащая у огня, моргнула. Хаду'й улыбнулся:

— Я так и знал. Знаешь, когда я был маленьким, мне рассказывали легенды о звёздных кошках. О существах, что рождаются раз в тысячу лет из лунного луча, упавшего на землю. Я думал, это сказки. А теперь смотрю на тебя — и не знаю, что думать.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Хаду'й, этот нелепый, смешной маг-неудачник, видел её. По-настоящему. Не как зверя, не как оружие, не как легенду. А как существо со своей душой, своими мыслями, своими тайнами. И за это она была ему благодарна.

Их пути разошлись, когда Хаду'й получил известие из дома — его отец заболел, и он должен был вернуться в Кель'Талас. Он плакал, прощаясь с ней. Стоял на коленях в дорожной пыли и плакал, как ребёнок.

— Я никогда тебя не забуду, — говорил он, всхлипывая. — Ты была лучшим фамильяром, о котором только можно мечтать. Даже если ты так и не позволила называть тебя Пушистиком.

Шира'лан лизнула его в щёку — мокрую от слёз, солёную, — и ушла. Не оборачиваясь. Она знала, что они больше не увидятся.

Впереди лежали новые земли. Новые загадки. И где-то там, за горизонтом, её ждала встреча с самим Временем. Но это будет потом.