Изгнание (джен)

— Я просматривал архивы и видел, что твой друг погиб в Одиннадцатый Тихий вместе с целым этажом — это правда?

— Да. Кто-то испортил сирену и сделал это специально.

— Как ты это выяснил?

— Мы прибыли на ликвидацию и всё сразу стало понятно. Цепи были разорваны, исчезли десятки метров провода. Нам пришлось потом почти всё отладить по новой.

— Яков, скажи, ты хотел бы отомстить им?

— Зачем? И кому?

— Знал бы я ответы, сделал бы всё сам. Ну да ладно. Продолжаем — сразу после того монтажа ты стал героем, не так ли?

— Не героем... Как сказать... Нет, это случилось не после, а прямо во время монтажа.

— Расскажи мне, Яков. Пожалуйста, расскажи мне всё, как там было.

* * *

Сиреневый туман тянется из вентиляции по потолку, он остро пахнет разложением и экскрементами. Первым их — запах и цвет — замечает матёрый ликвидатор по фамилии Суханов. Его древний противогаз задирается кверху и мычит:

— Что ж это делается-то братцы? Что же это за хрень такая?

Другие оборачиваются — и замирают чёрными статуями в комбинезонах. Немая сцена: восемь огромных мужиков в громоздкой защите с мотками проводов и инструментами в руках таращатся на потолок. Лишь перламутровая плёнка мерцает в стёклах глазниц. Кто-то приходит в себя раньше других:

— ЛЮДИ... АТАС! ВСЕМ В УКРЫТИЕ, БЫСТРО! — и без приказа срывается с места, бежит к жилым блокам. Если ОНО идёт с этой стороны, то ещё можно успеть задраить гермы и дать шанс гражданским...

Яков тоже успевает скинуть оцепенение и выйти из транса. После смерти Ивана он всё ещё чувствует, как слиплось в нём вместе невозможное, вероятное и обыденное, образовав удивительный сплав спокойствия и космического равнодушия. Слиток из этого сплава стал новым сердцем и отравил всё тело новой кровью. Весь мир вдруг стал другим... да и плевать.

Но зато теперь Яков слышит, как они снова з о в у т его. Тело повинуется им само, и он, медленно распрямившись, шагает навстречу Самосбору.

Яков слышит, как товарищи кричат ему вслед — проклятия или молитвы? Все слова лишены смысла, ведь главное это сохранение: именно этому Голоса-Без-Слов учат Якова.

Не дать распаду идти по этому блоку.

Сохранить всё,что возможно.

Остановить заражение.

Яков чувствует себя символом в какой-то абсолютной формуле. Нет, заглавной буквицей в огромном тексте — но кто читает его? И кто написал?

Повинуясь внезапному порыву, Яков вскидывает руку и произносит:

— Исчезни. Здесь тебе не место.

Совсем человеческий и абсолютно ненужный жест, но иначе Яков не может выразить свои ощущения. После этих слов он чувствует, как замерзает воздух впереди и как движение распада останавливается. До этого — раз, и включился с щелчком фиолетовый фонарь энтропии, освещая мух и зловонные миазмы. Два — и всё схлопнулось, исчезло в первородной тьме.

Яков ещё чувствует запах фекалий, вьющийся под потолком, но его эмиттер уже исчез. Дело сделано. Реальность начинает возвращаться.

— Он...он прогнал Самосбор, мужики. Вы это видели?..

— Послал его, как чушку...

— Не может быть. Этого просто не может быть...

Яков медленно разворачивается к ним и стягивает с лица пропотевшую блестящую резину.

— Слушайте, давайте поторопимся с этими проводами. Нужно проветрить тут да людей успокоить, — устало тянет он и стучит зубами от озноба.

Возвышение простого двадцатилетнего парня по имени Йе-Шеа стало лишь вопросом времени. Сначала партийные кадры и офицеры отказывались верить в то, что случилось в Двенадцатый Тихий. Это событие быстро стало известно под названием Изгнания, хотя Яков и не считал это слово верным. Кто его слушал? Важнее оказались его действия и их интерпретации очевидцами — другими ликвидаторами. И неважно, что каждый понял происходившее по-своему. Говорили об Изгнании только шёпотом, но слухи по блоку расходятся быстро.

Яков тогда пытался избежать внимания, но по-настоящему смог этого добиться только в одиночной камере изолятора, когда был арестован за организацию волнений в пределах жилого блока. Уже потом он осознал, что отделался легко — если бы правда о контакте с субстанцией Самосбора дошла до органов, то всей команде Якова голов бы не сносить. А так никто даже не пострадал.

В изоляторе Яков провёл почти полный семисменок. Он уже успел смириться с любым вариантом своей участи, когда за ним снова пришли — и в шею выгнали из блока. Началась круговерть с этапированием: бесконечные форменные фуражки, погоны, речь конвойных, состоящая из шифровок и ругательств, а ещё гулкий перестук колёс по рельсам и пряный запах плесени в тоннелях между блоками. Когда переезд закончился, Яков остался на платформе, где его уже ждал местный зампред — с охраной, разумеется.

Там Яков и узнал, что 442-й блок сфабриковал его бегство, пытаясь убить двух зайцев сразу: избавиться от неугодного элемента и ничем не замарать свои руки. На их счастье вдруг возникло руководство 456-го блока, предложившее взять арестанта на себя. Зачем им это было нужно?

— У нас есть для тебя боевая задача, сынок. Мы хотим поручить тебе одно важное дело и заодно проверить слухи о тебе — правда ли это.

— О чём речь? — Яков ещё слепнет от света на платформе. Запястья зудят от наручников — даже лицо рукой не прикрыть.

— Меня зовут Игорь Никитич, и теперь ты будешь общаться напрямую со мной. И ты будешь выполнять мои приказы.

— Почему?

Кто-то дёргает его за руки, ковыряясь в замке ключом.

— Потому что у тебя нет иного выбора, сынок.

Наручники с хрустом расходятся, ладони сразу начинают пухнуть.

— Итак, ты всё понял?

Мгновение тишины, затем отрешённый кивок:

— Да. Я жду приказа.