Песни дельфинов (гет)

Ей снится певец синеокий,

Влюблённый в простор и туман,

Уплывший на север далёкий

От зноя полуденных стран.

— Мирра Лохвицкая

Был поздний вечер, но небо ещё не стало совсем тёмным, и розовое свечение на западе оттеняло огни ночного Минска. А в наушниках Лизы пело далёкое море, с шумом которого сливались нежные звуки гитары и синтезаторов, увлекая за собой к туманным морским горизонтам. Лиза уже четыре года, с тринадцати лет, была влюблена в голос и электрогитару Паоло Марино, известного музыканта, который собирался впервые приехать с концертом в Минск. Если в мире для неё и был идеальный мужчина, так это он — не только прекрасный музыкант, но ещё и красавец... Но ей — семнадцать, ему — сорок семь, жена и дети. Пропасть в тридцать лет... И всё равно — какое же счастье, что он наконец добрался до Минска!

Лиза шла по проспекту, прижимая ладонями поролоновые амбушюры наушников к ушам, чтобы не растерять ни единого звука. Голос Паоло вплетался в шум минских троллейбусов, унося её далеко отсюда. Девушка никогда не была на море, но каждый раз, когда звучала его слайд-гитара, она почти физически чувствовала кожей солёный ветер, запах нагретых солнцем скал и… привкус шипучего лимонада. Откуда этот лимонад? Лиза не помнила. Подруги в школе вздыхали по смазливым мальчикам из модных бойз-бендов, а она собирала газетные вырезки о Паоло. Мама называла это «глупой девичьей блажью», но для Лизы это было чем-то большим. Словно эта музыка была единственной ниточкой, связывающей её с настоящим домом.

Паоло ужасно устал. Долгое турне по Европе, перелёты, постоянные пресс-конференции, микрофоны, камеры, красивые девушки, берущие интервью... Но сегодня у него было какое-то странное предчувствие, будто далёкий друг вспомнил о нём... Запершись в студии, он взял слайд-гитару и тихо запел:

— Sweet September, I remember eyes of August deepest blue...

Это была та самая мелодия, которую он написал для Светланы в 1967 году, а слова пришли гораздо позже, через несколько лет после её гибели, когда утихла первая острая боль. Эту песню он никогда не записывал и не пел на концертах, бережно храня её как свой самый сокровенный реквием. Но сегодня что-то ему подсказывало, что на этот раз ему нужно обязательно спеть её на сцене.

И перед его глазами снова возникло лето 1967 года: яркое солнце, белые улочки, бирюзовое море и такие же синие глаза Светланы. Казалось, всё это осталось в другой жизни — теперь у него жена и две дочери (и младшая в свои девять лет чем-то похожа на Светлану). Папе уже семьдесят восемь, и он по-прежнему управляет своим рестораном, мама умерла пятнадцать лет назад, старшие сестры открыли салоны красоты, Ренато уехал в родной город отца и стал мэром этого города, а София вышла замуж за португальца и теперь живёт на Мадейре с мужем и двумя детьми. Боже, столько лет прошло...

Глядя на своё отражение в оконном стекле — на глубокие морщины у глаз, на благородную седину в когда-то ореховых кудрях — он думал о том, что гадание матери сбылось. Музыка действительно спасла его от безумия после той утраты. Но глубоко внутри, под слоями прожитых лет, всё ещё жила та оглушительная тишина умолкших дельфинов. Паоло достал из потайного отделения бумажника старую, пожелтевшую чёрно-белую фотографию 1967 года. С неё испуганно и одновременно счастливо улыбалась юная девушка с двумя светлыми косами на фоне бескрайнего моря.

— Где же ты сейчас? — тихо прошептал он.