Не проверялось на грамотность 
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
По приезду из Узбекистана я узнала неприятную новость — оказывается я в списках кандидатов на отчисление. И если думаете, что охотнику на колдунов в плане мирских вещей нечего опасаться, то глубоко ошибаетесь. Хорошо лишь в том плане, что я могу спокойно не спать по несколько суток, без особого труда запоминаю даже самые трудные параграфы из учебника, да ещё по полю вычислить, когда препод в благодушном настроении и может запросто так поставить зачёт, а когда он собирается, злой и голодный, в лаборантскую пить чай с конфетами, и что лучше всего в этот момент не трогать, а то огребёшь по полной. Да ещё какая-то секта активизировалась и не скажешь ведь — колдуны, идите в баню, я сессию сдаю. Вот и бегала как электровеник, укушенный бешеной собакой — из общежития на объект, с объекта — в универ, с универа снова на объект, потом в общежитие, где, злорадно шелестя листами, меня ждали конспекты, тетради с лабораторными работами, учебники. В общем, получила свою дозу адреналина, кортизола, глюкокортикоидов и прочих гормонов стресса. Разумеется, никто нас не собирался оставлять в покое и поэтому нас послали на практику в заповедник — всё-таки студенты-биологи. Опять же было легче в том, что достаточно мне было увидеть поле какого-либо растения или животного — и потом я его спокойно найду даже с закрытыми глазами, поэтому невольно стала ищейкой нашего отряда. Приходилось заливать про почки-цветочки и типичные места произрастания. Но так, в свободное время от поисков растений для коллекции гербария, я наслаждалась красотами природы.
Всё стало относительно стабильно в том плане, что одна охота ничем не отличалась от другой, но так меня могли и посреди ночи выдернуть из кровати — появились мобильные телефоны, и неизвестно, радоваться этому или нет. Последней сессии так же сполна хватило, чтобы не хотеть впредь затягивать до крайней. Но в последнее время возникло ощущение, что моя жизнь превратилась в крысиные бега, в которой я совершаю бесконечные, бесцельные, обречённые на провал действия, вот Зверь на меня рычит, хотя он вовсе не любитель бездеятельного отдыха. Он хотел выйти в лес и повыть на луну, учитывая то, что со своим Зверем я неразлучна, выйти в лес и выть на луну хотелось мне.
— Что ты дурью маешься? — спросила соседка.
— Ничем я не маюсь.
— Я вижу, что у тебя душа не на месте. Мой тебе совет — заведи себе парня!
— Чего???
— Ну, замуж тогда выйди, раз ты такая щепетильная.
— Ничего, что я учусь?
— Ой, да ладно, не строй из себя заучку! Между прочим, многие не только замуж вышли, но и ребёнка настрогали.
А ещё успели побывать в гинекологическом кресле и некоторые — не один раз.
Господни знаки — в том, то создал Творец для вас родную кровь,
Жён — да живёте в сочетаньи, Он поселил у вас любовь.
Воздвиг Он милость между вами десницей праведной Своей,
И в этом — знамение Божье для размышляющих людей.(1)
Разумеется, в человеке заложена потребность иметь семью, и во что он эту потребность превращает — это полное безобразие. Видимо и моей волчице захотелось найти себе пару, чтобы вместе выть на луну.
Но вопрос семьи для охотника является одним из сложных. Охотник на колдунов есть потенциальный смертник, в этом бою не убили — так в следующем убьют, и кто позаботится о семье в случае его смерти? Вопрос безопасности — если колдуны узнают о семье охотника, то будь уверен — они никого не пожалеют, уж Ибрагим может в этом уверить, да ваш слуга покорный тоже на себе испытал это. Вопрос доверия — говорить ли, что ты охотник на колдунов, смогут они нормально воспринять это? Поэтому многие предпочитали не заводить семью, но Ибрагим ни на кого не давил в этом вопросе, пусть каждый решает для себя, что для него лучше. Среди охотников в христианском и иудейском форте были и женщины, они просто выходили замуж за охотников.
Я глава охотников, а любой охотник, хочу ли того или нет, является моим подчинённым. Помню, что Ибрагим пытался не дать убить Ислама Каримова, но не мог этому воспрепятствовать, потому что не мог мне сопротивляться. Муж в семье должен быть руководителем, а жена подчиняться ему. Да, это звучит дико, многие возмутятся «я должна во всём слушаться мужа?!». Мы воспитали слабых мужчин, которые не протестуют против главенствующего положения женщин, и вполне уютно чувствуют за спиной своей супруги. Да и жене весело командовать парадом при бесхребетном муже. Но это только на первых порах. Когда появляются дети, которых нужно кормить, поить, одевать, ещё если заработок жены является основным источником дохода, становится очень даже грустно. Вот тогда понятно, как это плохо, когда мужчина не выполняет своего предназначения.
Однажды, когда я пила чай у Ибрагима, он словно между делом заметил:
— Почему бы тебе не выйти замуж?
Нет, чай я не расплескала, но чашка остановилась на полпути.
— Вы что все сговорились что ли?
— Я ни с кем не сговаривался. Ты не хочешь разве?
С ним я могла быть откровенной:
— Было бы неплохо, да за кого? Охотников исключаю сразу.
— Не-охотники?
— Учитывая, что большинство даже в глаза мне спокойно смотреть не могут, если я без очков. И да вместо любви, детишек, кучи родственников, будешь лишь трястись вечерами, гадая, вернётся ли жена с очередного боя. И однажды она не вернётся.
— Что ты думаешь о Фархаде?
Я довольно редко пересекалась с ним, знала, Фархад занимался преподаванием шариатских наук у охотников на колдунов, следовательно, за него можно было не бояться. Раньше учителем был Ибрагим, но у него не получалось сделать так, чтобы занятия проходили систематически. К тому же получение знания требовало от ученика усердия, терпения, и что немаловажно — времени, которого у Ибрагима не было.
— Что у нас одинаковые фамилии?
— Нет, я помню, что он не испугался, когда ты сняла очки. И он вполне спокойно воспринял существование охотников на колдунов.
«Зверь?». Зверь молчал, оценивая его. Я не услышала от него презрительного рычания, говорившего о слабости человека.
— Подумаешь насчёт Фархада?
— Вы серьёзно, Ибрагим?
— Так подумаешь, нет? — сыграл бровями на лице нечто невообразимое.
— Подумаю, ин шэ Аллах.
— Вот и отлично, — он загадочно улыбнулся. Я про себя вздохнула, — никому не удастся постигнуть то, что происходит у него в голове. Что он на этот раз задумал — непонятно…
Когда я была маленькой, я очень любила смотреть передачи про животных. Мне не надо было никаких мультиков, только различные звери на фоне природы. Лучше детских сказок для меня были произведения Виталия Бианки, Михаила Пришвина, Эрнеста Сетон-Томпсона или просто энциклопедии с цветными картинками. Я знала, что муфлон — это горный баран, кеа — хищный попугай, живущий в горах Новой Зеландии, кабарга — олень, из которого получают мускус.
Знала, что волки — однолюбы и создают пары на всю жизнь. Мой Зверь был волчицей, и, очевидно, она уже выбрала себе пару.
«Ты уверена?»
Молчание.
«Что, если мне не нравится Фархад?».
Рычание — да как ты смеешь? Мне не нравится, когда отрезают пути к отступлению. Хотя, чего я вру, Фархад мне нравился. В том и заключалось коварство в способности видеть поля, что даже если не всматриваешься специально, тут актуальна поговорка: меньше знаешь — крепче спишь, всё равно многие нелицеприятные вещи бросаются в глаза. Со временем учишься абстрагироваться, но это не делает общение более приятным. Это как привести профессионального хирурга на балет — где все видят «Лебединое озеро», он увидит лишь напряжённые мышцы и пляшущие сухожилия. Не было того неприятного расхождения между внешним обликом и тем, что видишь на самом деле. У него же даже недостатки не были раздражающими, скорее они как потёртая обложка у любимой книги.
Он был бы превосходным женихом, если бы не один недостаток — он был беден. Нет, не потому что он был бездельником, напротив, Фархад умный и работящий и мог бы неплохо зарабатывать. Это был его сознательный выбор, потому что он хотел посвятить себя поиску знаний, и бедность его выражалась в том, что он не страдал вещизмом и имел вещей не больше, чем необходимо в жизни.
Сначала поехала я, Фархад вслед за мной, некоторое время спустя. Мы не имели никаких прав друг на друга, были чужими, и чтобы ему не пришлось ютиться где-нибудь, пока я устроюсь и, наконец, приглашу его. Родители были безумно рады видеть меня после долгой разлуки, брат и сестра тоже. Идрис и Адиля изрядно подросли. Но далее не всё пошло гладко. Мама и папа были в восторге от его нравственности, манеры вести разговор, да и просто приятно находиться рядом с праведным человеком. Но когда речь пошла о финансовых вопросах, Фархад не стал ни сердиться, ни возмущаться, хотя ему это было крайне неприятно, и, будучи умным человеком, понимал, куда ветер дует. Дальше разговор не клеился, и когда он ушёл, мама припёрла меня к стенке, прямо у вмятины на арке. С этой вмятиной связана неприятный случай, а именно что мама любила украшать дом, с боем доставала те или иные вещи, а потом с ревнительностью дракона охраняла их. И не дай Бог поцарапать или хоть как-то повредить их! С тех пор у меня идиосинкразия на людей, которые трясутся над добром, как Кощей Бессмертный над златом. Однажды я мыла пол, резко выпрямилась и со всей дури ударилась затылком об арку. Прилетела мама и начала стенать, что такие очереди отстояла, чтобы достать, а я, видите ли, вмятину сделала. Тогда я чувствовала себя так, словно меня оскальпировали. Провела рукой по ушибленному месту, а там кровь... Хвала Аллаху это был просто сильный ушиб. Но осадочек остался — я чуть череп не проломила, а на меня ещё и наорали, что арку испортила.
— Это значит, нет?
— Да, — ответил папа.
— И вы даже не подумаете?
— Да.
— Отлично, — я была главой охотников. Неизвестно чья злая воля выбрала меня на эту должность, но я эмоции умела держать под контролем. Не стала вести себя как пятнадцатилетка, которой родители запрещают встречаться с единственной любовью. Помню, как будучи маленькой ревела из-за какой-то мелочи и мне сказали: «Никогда не бывает так, как ты захочешь». Урок позволил избежать мне множества бесполезных слёз, ну не бывает так, как ты хочешь, хоть лбом треснись. Или затылком. Ну, захотела выйти замуж за Фархада, ну не понравился он моим родителям и они сказали «нет». Не смертельно же это!
Или нет?
— Ладно, я его догоню и скажу, что пусть он не рассчитывает на женитьбу.
— Инша Аллах, — напоминая, добавила мама. Но мне не хотелось это повторять. Не хотелось, чтобы Аллах так захотел. Вдруг мне стало душно. Мне было тяжко находиться здесь, хотелось выбежать на улицу и идти, куда глаза глядят. Видимо, мои родители что-то почувствовали, потому что папа обеспокоено спросил:
— У тебя всё в порядке?
— В полном, — в голос прорвалась малая толика холода, в которую превратилась моя душа. Но даже этого хватило. Не желая с ними разговаривать, я выбежала на улицу.
Я быстро нашла Фархада. Тот был встревожен и опечален, но старался не показывать этого, видя, что мне тоже не лучше.
— Что тебе сказали родители?
— Сам догадаешься? — я устала перед всеми делать вид, что у меня хорошо, улыбаться, когда хочется лезть на стенку от отчаянья.
— Ты до сих пор скрываешься под маской.
Постулат субъективного идеализма — сознание определяет бытие я вижу стул не потому что он передо мной, а стул передо мной, потому что я его вижу. Морок особенно хорошо срабатывает на людях, привыкших самообманываться и видящих то, что желают видеть... но встречаются и те, кто хоть и не могут проникнуть сквозь морок, но прекрасно чувствуют, что их обманывают. Такой была Айнура, такой есть Фархад.
— Понимаешь, что скрытая правда — родная сестра лжи?
— Понимаю, — признала я смиренно, — но как ты себе это представляешь? Я — охотник на колдунов.
— Я же тебе поверил.
— У тебя не было выхода.
Фархад кратко взглянул на небо. Небо посерело, кое-где раздавались раскаты грома.
— Конечно, бывает ложь во спасение, но желая уберечь близких, мы скрываем от них правду, что приводит к более худшим последствиям, чем, если бы сказали горькую правду изначально. Это как, не желая делать больно, не резать загноившийся палец, это приводит к тому, что инфекция распространяется по всей руке, приводя к гангрене.
Доверие — такая странная штука. Мне сказала покойная Муаззам: «что мне легче пожаловаться на свои проблемы бомжу на улице, чем своим близким. Да бомжу чхать на твои беды, но хотя бы не так обидно. Хуже всего, если такое же равнодушие проявляют твои близкие».
— Думаешь, они смогут это принять?
— Но ты ведь не узнаешь, смогут ли они это принять, если не попытаешься сказать правду.
— Ты бы рассказал своим родителям?
Фархад горько усмехнулся — о его родителях я была наслышана.
— Не знаю. У тебя хорошие родители, но до тех пор, пока они не будут знать правды, они будут относиться как к тому, за кого ты себя выдаёшь — к молодой студентке, которая ничего не знает о жизни и которую нужно оберегать.
— Нет.
— Что нет?
— Это мои родители, поэтому я ничего не скажу, — я несколько раз смаргиваю, чтобы убрать пелену натёкших слёз. Зверь надрывно выл, но я была тверда в своём решении, — зачем тебе жена-смертница? Ты ещё найдёшь себе хорошую жену, может быть не одну.
— Ты мне нужна, мне не надо кого-либо другой.
— Фархад, не надо! — зачем он это делает? Мне и так больно!
— Я люблю тебя ради Аллаха, — Фархаду было плохо, но он держался, чтобы не делать мне хуже, показывая свою слабость. Даже сейчас он думал о себе в последнюю очередь.
— Уходи, — на землю упали первые капли дождя. Раскаты стали ещё громче. Я отвернулась и побрела по улице. А дождь постепенно набирал силу, превращался в полновесный ливень. Он гладил лицо тысячами ласковых ладоней, смывая слёзы.
Я шла, не разбирая дороги, пока не пришла в парк. Фархад давал мне нечто важное и фактом существования — не столько общение с праведным человеком, сколько важное осознания того, что я не холодное орудие, несущее смерть врагам, я — живой человек, созданный для того, чтобы любить и быть любимым.
Ну, казалось, подумаешь, родителям этот жених не угодил, выйдешь замуж за другого, ещё лучшего. Но на деле это оказалось так больно, словно от души отрывали какую-то очень важную часть для неё. Душа, прячась от этой боли, покрывалась льдом, и я снова чувствовала, как во мне, умирает человек.
Конечно, никто не обещал, что меня ожидает сплошное счастье. Как она сказала: «Жизнь трудная у тебя будет, много горя придётся пережить. Будешь всю жизнь бороться со злом и умрёшь не своей смертью. Не для себя ты будешь жить, а для других»?
У меня не было эгоистичного желания умереть, потому что слишком многим я была должна. Я буду жить, чтобы сражаться, но это не значит, что я буду хотеть жить, стремиться выжить, несмотря ни на что.
Но неужели ради этого Аллах оставил меня жить, когда даже врачи не надеялись на моё выздоровление? Столько раз вырывал меня из лап смерти — ради этого?
На скамейке развалилась девушка в чёрном хиджабе. Я набросилась и стала кричать на неё, надрывая голос. Прохожие смотрели на меня как на умалишённую, потому что её видела только я. В моих несчастьях никто не виноват, но мне нужен был объект, на котором надо сорвать злость.
Она никак не реагировала на мои оскорбления:
— Счастья захотелось? Семьи, детей, каждый вечер ждать мужа с работы?
— Что в этом такого? Да, именно этого я и хочу!
— Отлично. Тогда иди и расскажи родителям, кто ты на самом деле.
— Вот и расскажу!
— Расскажи. Найди работу. Вступи в брак. Заведи детей. Следуй моде. Веди себя нормально. Ходи по тротуару. Смотри телевизор. Соблюдай законы. Откладывай на старость. И повторяй за мной «Я свободен».
— Почему это для меня должно стать концом?
— Потому что аскеза — это непривязанность к вещам, а не отсутствие их. Можно не иметь ничего, но при этом не быть аскетом.
— Но меня это каким боком касается?
— Что можно рядовому — запрещено для генерала.
Дождь-то оказывается не тёплый, а ледяной, и одежда неприятно липнет к телу и висит тяжёлыми доспехами, вот только мне безразлично. Вот так сходят с ума. Нет, не начинают вопить как бесноватые и ловить зелёных чёртиков.
Просто происходящее начинает восприниматься по-другому, а то и вовсе извращённо, что по идее я должна клацать зубами, а на самом деле стою под студёным ливнем как под тёплым душем.
Нет, не тогда сошла с ума, когда попала в больницу с непонятной болезнью. Тогда я пыталась притворяться нормальной. Я сошла с ума, когда я впервые взглянула на себя в зеркало. Как сейчас помню — произошло раздвоение личности: прежняя Рахима, юная беззаботная девушка и новая Рахима, вступавшая в свои владения уверенным шагом победителя, и своим смехом возвещая свою власть. Прежняя Рахима испугалась и сгинула навсегда.
Во мне ломались прежние ценности, всё, что казалось значимым — обесценивалось. Всё рушилось, как яичная скорлупа. Но только сейчас осознала это. Я и сейчас улыбаюсь, и на улице слишком холодно, чтобы подолгу задерживаться на одном месте, иначе бы они узрели девушку, промокшую до нитки, по губам которой блуждала безумная улыбка.
Я охотник на колдунов. Только охотник может понять, что это звучит как жуткое проклятие. И я не смогу сказать родителям, кем я являюсь на самом деле.
Я не выйду замуж за Фархада. Наверно никогда уже не смогу стать его женой — потому что охотники на колдунов своей смертью не умирают. У меня не будет семьи. У меня не будет детей. У меня не будет ничего.
Я не смогла стать врачом. Я так и не сказала родителям, что бросила медфак, да и на биофаке учусь через пень-колоду. И я не смогу закончить университет.
И вообще жизнь не удалась. Поверьте, и от меньшего люди впадали в отчаяние и кончали жизнь самоубийством.
В школе, в институте — везде учат приобретать. Хотя лучше всего учить искусство терять, потому что всё приходит и всё уходит. Когда Рахима, жена пророка Айуба попросила его помолиться об исцелении, тот ответил, что ему после восьмидесяти лет мира и благополучия стыдно о чём-либо. И вот её тёзка учится постигать искусство терять. В Коране Аллах сказал:
Вам испытанья Божьи — голод и неотвязный тёмный страх,
Душевный сумрак, недостаток в богатстве дома и плодах.
Но ты обрадуй терпеливых, сказавших под пятою зла:
«Принадлежим Творцу, вернёмся к Нему — на суд за все дела!».
Человек по натуре больше склонен брать и это естественно. Если обезьяна не схватится за ветку — она упадёт и разобьётся. Если тигр не будет охотиться — он умрёт от голода. И даже если человеческий младенец не будет плакать — говорят же: дитя не плачет — мать не разумеет.
Но это всё равно, что завести ребёнка в игровую комнату, где полно игрушек. Забрать его оттуда весьма проблематично, потому что он не хочет отдавать игрушки и приходится чуть ли не силой их отбирать. Собственно, в этом закавыка — можно играть в эти игрушки, сколько захочется, но их нельзя забрать и унести домой.
Я — тот самый ребёнок, который стоит посреди пустой комнаты.
Я — Рахима этого времени, постигающая искусство терять.
Я — стриж, которая ползёт к краю обрыва. Чтобы стрижу взлететь, ему нужно упасть в пропасть, потому что у него слишком длинные крылья и короткие лапы.
Потерять всё, чтобы обрести многое.
Упасть, чтобы взлететь.
Суфизм возник как противопоставление излишней привязанности к земному миру и цель его — избавиться от оков влечения к материальному и приблизиться к Богу. Я не суфист, но я поняла, почему они кружатся в танце. Я тоже пустилась в странный танец под дождём, взмахивая тяжёлыми полами одежды.
Я приняла решение. Стёрла память своим родителям обо мне. Стёрла память Фархаду, он остался жить в моём родном городе. Надеюсь, он нашёл хорошую жену.
* * *
Мне снился бредовый сон, но бред очень красивый. По фиолетовому небу плыло лиловое солнце, на лугу, на котором росла стеклянная трава голубого цвета, неслись огненные кони. Кони были пугливые и пускались в галоп при любом резком движении, а трава при этом звенела как хрусталь. Я сама на коне, а в руке была плеть из струи воды. Вода постоянно перетекала, сохраняя форму.
Чу, передо мной полчища врагов! Во сне ничему не удивляешься — ни тому, что не умея скакать на лошади, держалась как заправская всадница, ни тому, что не было страха, только переполняющая меня сила, которая требовала выхода. Я крикнула «Аллаху Акбар!» и хлестнула плетью, который разлетелся на радужные брызги. Не успели капли осесть на землю, а мой конь понёсся на встречу врагам. Я обрушилась на них как смерч и крушила их своим мечом, не зная усталости.
Но вдруг врагов не стало. Я оглянулась и увидела утёс, за которым что-то полыхало. Я снова изо всех сил ударила кнутом. Конь помчался как ветер, едва касаясь ногами земли, я пригнулась в предчувствии прыжка. Конь доскакал до края утёса и прыгнул прямо в этот свет. Я выпрямилась и почувствовала себя так, словно у меня выросли крылья. Да, это был полёт, чувство абсолютной свободы...
Мягкий толчок, будто бы я летела на большой птице, а не на коне неизвестно с какой высоты. Я спрыгнула с коня и отпустила его — путь закончен и наши дороги разошлись.
Невероятно красивый сад — зелень, зелень кругом зелень, настоящий зелёный океан! Ветки деревьев гнулись от тяжести плодов, подобным драгоценным камням. На тропинке рассыпаны сапфиры, рубины, изумруды, которые на земле стоили огромное состояние, здесь же валялись как галька под ногами. Мириады и мириады бабочек, над которыми порхали бабочки, с такой причудливой окраской крыльев, что любой бы натуралист съел бы свой сачок, чтобы иметь в коллекции хотя бы одну из них. Я осталась бы здесь навсегда. На мою руку сел волнистый попугайчик. Что-то ласково ворковал и вдруг как цапнет за палец!
— Ты чего кусаешься?
— Тебе здесь рано находиться, — ответил попугайчик ясным детским голосом.
— Как сюда вернуться?
Попугайчик важно так нахохлился, будто собирался изречь мировую истину. Это выглядело так потешно, что я не удержалась от смеха. Попугайчик обиделся и снова куснул меня за палец.
— Я тебе ничего не скажу!
— Да ладно тебе не вредничай. Что ты хотел мне сказать?
— Секрет в победах есть один -
Используй и сразись.
Не можешь тигра победить -
Сам в тигра превратись.
Ночь. Как всегда, половина фонарей не горит, ЖКХ вовсю бездельничает, рассчитывая, что кому-то надоест, и он сам влезет на столб и поменяет фонарь. Сон хоть и не был кошмаром, но вызывал неясное чувство тревоги. В моей душе родился сильнейший протест. Мне захотелось кричать во весь голос «Эй вы там наверху, я не хочу умирать! Слышите не-хо-чу!!!». Стоп. Я перевела дух.
Это нормально — время от времени испытывать такие настроения. Охотник на колдунов тоже живой человек и склонен ко всяким слабостям. Только эти настроения нужно замечать и пресекать, не стоит в таких вопросах давать послабления.
Искусство терять, не забывай об этом.
Зверь куда-то гнал меня, беспрерывно рыча. Я бежала, ожидая опасности. И это оно... Я содрогнулась от омерзения. У него было неправильное поле. Это ещё мягко сказано — поле представлено множеством непрерывно извивающихся щупалец. И это существо — язык не поворачивался назвать человеком — умудрялось жить, хотя с дефектами меньше, этого мало кто выживает. Вот они какие — живые мертвецы, кошмар наяву.
Этот урод заметил меня и выкинул одно их щупалец. Я легко блокировала удар, но тут же в разные точки моего поля понеслись другие щупальца. Поняв, что я не смогу защититься от всех щупалец разом, я шагнула вперёд и со всех сил ударила по уроду.
Надо бы подойти к трупу, но у меня настолько сильное нежелание, что не смогла себя пересилить. К тому же вряд ли он носил с собой паспорт, а уж тем более не мог рассказать, кто такой и откуда пришёл. Я достала мобильный телефон.
* * *
До памятной встречи с уродом меня беспокоил тот факт, что из Казани исчезли колдуны. Не затаились, а именно покинули город. Их что-то испугало... или они что-то задумали?
Стало понятно, что. Уроды выискивали людей с даром видения полей и нападали на них, а колдуны исчезли, видимо потому, что эти существа не различали колдунов и охотников. Это были бездумные машины уничтожения, самые настоящие зомби. Они когда-то были живыми людьми, но теперь превратились в ходячие трупы, способные без устали бродить по городу в поисках своей жертвы. Если их станет слишком много... Уже появилось несколько убитых охотников. Ибрагим запретил своему форту прогулки по городу, лишь несколько опытных старших охотников, бродя по улицам тщетно пытаясь найти разгадку
Я стояла на остановке. Было множество людей, в том числе и тех, кого нельзя заподозрить в антисоциальных действиях, но поля выдавали их с головой. Одна девушка имела характерные повреждения, присущие тем, кто длительно употреблял сильнодействующие препараты, но не для лечения — наркоманка. Она смотрела вокруг голодным взглядом, прикидывая, как заработать на очередную дозу. Удивительно, как она жива до сих пор, ведь достаточно неосторожного действия на поле, чтобы убить её. Как только подумала об этом, как её поле стало распадаться как яичная скорлупа. Меня осенило, как колдунам удавалось расщепить поле, не убив при этом человека — достаточно им просто давать наркотики, и они сами с радостью разрушат тело, а заодно и поле, сделав его нестабильным. Небольшие манипуляции — и при очередной ломке поле разрушится.
Я подхватила её на руки и потащила к такси.
— Наркоша что ли? — неприязненно отметил таксист. У него глаз намётанный — ему нужно знать, кто может дать чаевые, а кто может ножик к горлу приставить.
— Я добавлю сверх цены.
Я пыталась собрать нечто целое из того месива, которое представляло её поле, но ощущала себя как хирург, которому на операционный стол привезли суповой набор, бывший когда-то человеком. И тот думает, а не проще ему позволить умереть, ведь если даже он выживет, то он или скоро умрёт в страшных муках от боли, или останется беспомощным калекой.
— Алло, Ибрагим. Я нашла информатора, только советую поспешить — долго он не протянет.
Таксисту было плевать, только что я выгребла весь кошелёк и даже если бы я повезла наркоманку убить и закопать её за городом, он бы и ухом не повёл. За ними не приезжает скорая помощь, их не берут таксисты, милиция не проявляет к ним жалости, люди презирают их и боятся подходить к ним близко — никто не даст гарантию, что наркоман не попытается наброситься на них и отобрать деньги.
— Приводить в сознание? — спросила я, когда Ибрагим помог мне дотащить её до дивана.
— Давай.
Я воздействовала на зону, отвечающую за сознание, и девушка очнулась. Хотя принять её за девушку можно только со спины и то при плохом зрении. Грязная одежда, давно немытые волосы, сбившиеся в сальные патлы, лицо с припухшими веками и кругами под глазами, как у алкоголички с синяками и ссадинами, зубы превратились в гнилые пеньки, руки в локтевом суставе были полностью исколоты. Ибрагим постелил простыню, перед тем как положить её на диван, да и я сама поняла, что первым делом как вернусь домой — перестираю всю одежду, которая на мне была.
— Что со мной? Где я?
— Ты у меня в квартире — начал Ибрагим, — не знаю, поймёшь ты или нет, но кроме предметов существуют их энергетические поля. Они не видны невооружённым взглядом, но есть люди, способные видеть их.
Она чувствовала себя плохо, её знобило. Наркоманка не могла спокойно лежать на месте, она то скрючивалась в позе эмбриона, то пыталась встать с дивана, рискуя упасть на пол, при этом её руки беспорядочно двигались как по своей воле. Ломка и есть.
— Вы ясновидящий?
— Нет, — он холодно ответил, будто бы ему только что нанесли тяжкое оскорбление, — я не имею никакого отношения к колдунам. Эти люди могут не только видеть поля, но и изменять их. Плохо то, что даже простая трещина приводит к истощению поля и, следовательно — к смерти. Но кто-то умудрился расщепить поле на множество щупалец, что подопытные не только выжили, но и превратились в кровожадных монстров, убивающих людей с даром. Вы такой подопытный.
— Но вы... смогли исправить поле, да? — с надеждой спросила она.
— Нет, — не стал врать Ибрагим, — Рахима — самый сильный охотник, но ей удалось лишь стабилизировать поле.
— Это значит, что я умру?
— Да.
— Нет! Пожалуйста! Сделайте что-нибудь!
— Я говорю, что над вами и многими другими людьми поставили опыт и что изменения необратимы. Поэтому вы обязаны рассказать, кто этот мерзавец, который калечит жизни людей?
— Я не знаю!
— Хорошо вас не приглашали на какие-нибудь тренинги, семинары, не раздавали ли брошюрки, не звали ли на чай?
Наркоманка только лежала и плакала.
— Лучше вам самим всё рассказать. Я могу узнать все, что мне нужно и без вашего согласия, но это вряд ли вам понравится.
— Почему вы так безжалостны?
— Речь идёт о жизнях моих подчинённых, ничего личного, — развёл он руками, — ещё раз повторюсь: вас не звали на тренинги, типа мы изменим вашу жизнь навсегда. Жизнь то они изменят и изменят навсегда, только вряд ли изменения понравятся.
— Да, подруга позвала. Она сказала по большому секрету, что там наркотики бесплатно дают, главное — в каких-то тренингах участвовать.
— В тот день беззаконник станет кусать руки и скажет: «Лучше бы я последовал путём посланника! О горе мне! Лучше не брал бы себе такого-то в друзья!»,(2) — прочитала я.
— Мы пошли в кинотеатр. Там стали петь соловьями, что будете, как сыр в масле кататься, мы знаем секрет успеха и всё абсолютно бесплатно, только приходите сюда. И мы стали приходить. Только нередко после тренингов болела голова. Но я уже не могла остановиться, к тому же давали бесплатный героин.
Ибрагим ещё пораспрашивал. Дело было безнадёжное, наркотики разрушили её тело, да и колдуны постарались. Но можно было попытаться спасти душу.
— Ты веришь в Бога? — мягко спросил Ибрагим.
— Нет!
— Почему ты в Него не веришь?
— Потому что его нет! Разве вам в школе не говорили, что человек произошёл от обезьяны? А, я поняла, к чему вы клоните. Купите мне героин, и я уверую в вашего Аллаха.
— Пресвят Аллах! Ты скоро умрёшь и единственное, что тебя интересует на смертном одре — очередная доза!!!?
— А что? Одёжка у тебя хорошая, звонишь по мобилке, катаешься на такси — у тебя не найдётся бабок на дозу? Раз ты верующая — то помоги ради Аллаха!
— Об этом даже и речи быть не может! Одумайся, что ты говоришь!
— Тогда отвезите в больницу, там что-нибудь раздобуду.
— Мы бы рады повезти в больницу, да только там тебе не помогут. Ты умираешь, и тебе осталось совсем мало. Пожалуйста, покайся перед Богом, и Он простит тебя.
— Нет, я не умираю, у меня ломка. Дай мне дозу и увидишь, как я воскресну.
— Почему же ты тогда не веришь в Бога?
— Потому что… Бога нет! — она жутко захрипела в конце фразы.
Наркоманка стала биться в конвульсиях, выгнулась дугой, как при столбняке. Она издала надсадный вой, словно вместе с этим криком боли выходила её душа и шлёпнулась как падаль. Реанимационные действия было бесполезно проводить, её тело начало гнить ещё при жизни, но умерло только сейчас.
Каждый день прыгают с обрыва провожаемые презрительными взглядами самоубийцы поневоле, когда ангельская пыль превращает их жизнь в преисподнюю. Лишь изредка находятся те, кто хватают их за руки, не давая им броситься в пропасть, но они вырываются и низвергаются в жаркий огонь Ада. Как бездумные мотыльки летят на огонь, и не обращают внимание на того, кто пытается отогнать их от костра, чтобы они не сгорели в нём. Я была потрясена этим зрелищем, а вот Ибрагим был невозмутим, как учитель по математике в сотый раз доказывающий одну и ту же теорему.
— Употребление наркотиков может стать причиной вечного горения в аду.
— Мне кажется, или я уже слышала эту фразу? — я никак не могла забыть последние слова, умирающей. В ушах — хриплый смех.
— Ты лучше скажи, что в который раз слышишь эту фразу.
* * *
Ибрагим сделал неутешительный вывод — колдуны собрались уничтожить охотников радикальным способом раз они пошли на столь рискованный опыт и не пожалели денег — трудно представить, сколько миллионов они потратили на героин. Выбор наркотика был не случаен, так как героиновая ломка — самая болезненная. Как только потом они будут уничтожать «результаты опытов» — вопрос. Но мысль Ибрагима зашла ещё дальше, и он предположил, что даже если охотники и узнают, как на самом деле берутся уроды, то, не желая того, чтобы они расползлись по городу как пауки, сделают рейд на кинотеатр. Вот тогда и попадутся в ловушку — сидит взаперти армия наркоман и однажды их одновременно лишат героина…
Ибрагим редко ошибался. Это значит, что многие не переживут этот бой.
Аллах сделал благо в том, что люди не знают своего будущего. Представьте себе, что вам назвали точную дату смерти и что эта дата очень близка. Жутко, правда? Мне вот не по себе, особенно вспоминая приснившийся сон незадолго до этих событий. И мне совсем не хочется думать, что же этот сон может на самом деле значить.
Жить с осознанием того, что скоро умрёшь, которое носишь в себе как бомбу, как раковую опухоль, которая убивает, аневризма, готовая разорваться в любой момент и отправить тебя на тот свет. Это было... странно. Несмотря на то, что ведёшь двойную жизнь: одна — примерной студентки и дочери своих родителей, другая — охотника на колдунов и что вторая жизнь может запросто забрать первую, всё равно есть доля надежды, что очередная история закончится благополучно — и из худших передряг нас вытаскивал Аллах. Благодаря этой надежде люди ходят на работу, ездят на учёбу, заводят семьи, иначе бы они ударились в фатализм — какой смысл, если всё равно умрёшь? Но это заведомо смертельная операция, всё равно, что спрыгнуть с десятого этажа. Конечно, бывали случаи, что кому-то удавалось выжить после такого падения, но ведь никто в здравом уме не станет прыгать с крыши, верно?
И как ни странно, я была счастлива. Я счастлива, когда я сажусь в автобус на пару, я счастлива, когда сижу на лекции, которую читает монотонным голосом нудный препод, я счастлива, когда читаю конспекты.
Все охотники на колдунов — немного сумасшедшие. И как же остаться в своём уме, глядя на разноцветные поля, которые рассказывают тебе слишком много, особенно когда забываешь поставить заслон для информации? Для колдунов они были психами — вместо того, чтобы при помощи своего дара по максимуму наслаждаться своей жизнью, они воюют с ними. Не спят ночами, выслеживая их, получают раны, становятся калеками, в конце концов, их убивают. А колдуны их ненавидели. Ненавидели за то, что они не давали наслаждаться им жизнью, потому что им за эту самую жизнь приходилось трястись. За то, что приходилось ходить на улице со свёрнутыми полями, потому что никто не даст гарантию, что тот человек, смотрящий на подозрительные манипуляции — это не охотник со свёрнутым полем. Приходилось изгаляться перед чиновниками и прочими власть имущими, хотя можно было просто надавить на поле или изменить память — ведь след на поле прямо-таки будет сигналом для охотника, что здесь был Вася и делал что-то нехорошее. Приходилось соблюдать тщательную конспирацию. Но это не всё равно не спасёт от того, что однажды у здания не остановится машина с взрывчаткой или автобус, полный вооружённых бородатых людей.
И ненависть колдунов достигла своего пика, раз они пошли на такое, лишь бы уничтожить охотников. А охотники были только этому рады. Они — легион психов, я — глава психов, делившая со Зверем одно тело и к которой залетала на чай то ли девушка в чёрном хиджабе, а то ли виденье. Раньше я пыталась подогнать порождения моего разума в какую-нибудь понятную систему, пока я не поняла, что это бесполезно и оставила как есть. Так как дело было смертельно опасным, я сделала беспрецедентное предложение — дала каждому выбор пойти ли на смерть или остаться жить. Все дружно выбрали смерть.
Прости меня, Аллах за все прегрешения, вольные и невольные. Я старалась поступать правильно, пусть это было совсем непросто. Я так и не стала хорошей мусульманкой. Я знаю наизусть тридцатую часть Корана и куда нужно стрелять, чтобы убить человека. Я знаю формулы цветов различных семейств, и какой рычаг нужно нажать на автомате Калашникова, чтобы из одиночных выстрелов перевести в режим очередей.
Простите меня родители. За то, что я живу, хотя врачи сомневались, смогу ли я просто дышать без ИВЛ. За что пришлось со мной возиться, чтобы поставить меня на ноги. Ведь по мне не скажешь, что я появилась раньше срока на два месяца, но, сколько пришлось затратить усилий для этого. За то, что я тронулась рассудком. За то, что я охотник на колдунов. За то, что скоро умру.
* * *
Мой последний день начался с того, что на кухне не нашлось ничего к чаю. Конечно, я не знала, что это последний день, поэтому подумала, что надо сходить в магазин и купить что-нибудь.
Сегодня — генетика, один из сложнейших предметов. А видимо, чтобы ещё прибавить перчика к местному кошмару, заменять предмет будет тот самый профессор по биологии, который хотел меня завалить. Конечно, он узнал меня и удостоил особого приветствия:
— Сайфутдинова? Значит, вам медицинский факультет оказался не по силам?
— Думайте, что хотите.
Мне и в самом деле было фиолетово. всё занятие прошло под знаком «выведи Сайфутдинову из себя», но почему-то выходил из себя профессор, видя, что я никак не реагирую на его подначки.
И позвонил мобильный. Я не отключала мобильный телефон, пользуясь тем, что мне практически никто мне не звонит. На экране был номер Ибрагима.
— Кейфе халюки?(3)
— ХафизакеЛлах,(4) — ответила я.
Это был пароль. Никто не знал точные день и время начала операции. Отзыв «хафизакеЛлах» означал — буду, как только смогу. Ну а если не повезло и обстоятельства сложились против тебя: отзыв «альхамдулиЛлях».(5)
— Сайфутдинова, вы особенная и на вас правила не распространяются? Разве вам не говорили, что во время занятий нужно отключать телефон?
— Шайназар Алибулатович, можно уйти? Неотложные обстоятельства.
— Конечно, нет!
Я не собиралась воевать с профессором, поэтому просто схватила сумку и направилась к двери.
— Сайфутдинова, вы совсем обнаглели?
Дверь открывается.
— Сайфутдинова, я вам ставлю за занятие два!
Я выхожу.
— Сайфутдинова, я вам не засчитываю занятие! Вы будете отрабатывать лично у меня!
— Вы забыли добавить «если захочет того Аллах!», — Он татарин, хоть и корчил из себя атеиста, поэтому прекрасно знал смысл этой фразы. И напоследок я прочитала стихотворение Игоря Губермана:
— Напрасно мы погрязли в эгоизме,
Надеясь на кладбищенский итог:
Такие стали дыры в атеизме,
Что ясно через них заметен Бог
Оставив его беситься, я накинула морок и побежала к обстановке. Мне нужно было быть на месте как можно быстрее, поэтому я побежала к такси. Я воспользовалась привычным образом девушки с длинными чёрными волосами в малиновом шарфе, но право, лучше бы приняла облик громилы, потому что таксист, этот гиена автомобильного мира, почувствовал, что я спешу, и заломил тройную цену. Не став спорить, я достала пистолет и приставила к виску.
— Я могу заставить везти и за бесплатно, так что называй нормальную цену, — прошипела я ему в ухо.
Тот нервно сглотнул — явно не ожидал от меня, что такая фотомодель, похожая на ожившую куклу носит с собой оружие. Он, цедя сквозь зубы, назвал истинную цену и хмуро смотрел на хрустящие бумажки.
— Я удивляюсь, почему чтобы заставить вас сделать что-либо нормально — обязательно нужно скандалить, угрожать, трепать нервы себе и вам. И ещё я могла вам вышибить мозги, но единственное что сейчас вас больше всего расстраивает — что вы не получили лишние деньги.
— Вы бы не вышибли.
— Ну откуда вам знать, что здесь, в салоне автомобиля сидит девчонка, которая с собой таскает с собой игрушку — хулиганов пугать, а не вооружённый псих, опытный убийца, которого безуспешно ищут во всех криминальных сводках. Впрочем, сегодня слишком важный день, чтобы убивать по пустякам.
— День рождения? — пытался он заискивать.
— Почти угадал. День смерти.
— Как можно этому радоваться?!
— Представьте себе, работу, которая вам надоела до смерти, начальника — воплощение всех смертных грехов сразу, сотрудников — этих гадов ползучих, которые не упускают случая сделать гнусность. И вот вам предлагают другую работу на более выгодных условиях. Вы, перед тем как уволиться, подливаете воду из бачка унитаза в термостат, из которого все пьют чай, плюёте в варенье, потом начальнику в рожу, говорите заму Марь Ванне, что у неё кривые и волосатые ноги, да и остальным говорите в лицо, что давно хотели сказать.
— Да вы псих!
Я — безумно хохочущий гонщик, который так разогнал болид, что вряд ли сможет остановиться и вот-вот врежется.
— Знаешь, чем это хорошо? Наше стремление к справедливости — это довод на существование справедливости так же, как жажда к воде доказывает существование воды. Так и справедливость. Хотя её и нет на Земле, она должна восторжествовать, а это возможно лишь на том свете при справедливой Судье. И пока человек жив, он ещё может всё исправить, но, когда он умирает — он обязательно за всё ответит. Чиновник, ворующий из казны и берущий взятки, мент, выбивающий доказательства вместе с зубами, таксист, который взвинчивает цену, когда человек в беде и меньше всего склонен торговаться…
— Ты поговори мне ещё! Я тебя посреди проезжей части выкину!
— Неприятно слышать? Конечно, всем кто возвеличил свои страсти неприятно слышать, что нести ответственность за свои поступки. Всё, приехали — я выхожу.
Юсуф-абый сидел за рулём старого пазика и ждал, пока в автобус сядут охотники. Меня настигло чувство дежа-вю — да именно с таким настроем вечность назад я смотрела в грязное окно, а в тело впивались ремни пояса шахида. Мы нашли закрытый кинотеатр. Для начала опоры здания обложили взрывчаткой. Казалось бы — не проще ли сразу взорвать здание? Нет, не проще, дефект поля давал уродам поразительную живучесть, вряд ли все погибнут под обломками здания, а, разбежавшись по всему городу, они могли наделать дел. Это запасной вариант на случай, если мы проиграем. Крылатый подрывник ждал момента, когда ему нужно будет нажать на красную кнопку. Я не случайно сказала крылатый — у пульта на крыше сидел ворон. Человека было рискованно оставлять, а вот на ворона кто обратит внимание? Птица и птица, мало ли их летает?
Я улыбаюсь. Эмир ведёт своё войско к победе, псих ведёт своё войско к гибели. Но самое любопытное, что охотники не променяют своего психа на командира, который получил свидетельство на вменяемость у целого консилиума психиатров.
Войско рассыпалось по выходам. Наш отряд пошёл через главный вход. Дверь была закрыта снаружи, чтобы менты не прознали, что здесь находится наркопритон. В нос ударила непередаваемая химическая вонь, смешанная с запахом мертвечины — наркоманы разлагаются заживо. Крики, вой, стоны боли слились в ужасную какофонию. В полутёмном помещении по полу ползали люди, похожие на мертвецов, вытащенных из могилы. Хрустнул под ногой шприц — не просто так Ибрагим заставил надеть сапоги на толстой подошве. Если кто-то и пытался следовать плану, то это оказалось совершенно невозможно в подобном хаосе.
Если бы меня попросили рассказать, чтобы было дальше, вряд ли бы это получилось связное повествование. Дальше — абсолютно беспорядочные перебежки, невероятные кульбиты с автоматом наперевес, когда приходилось уклоняться от щупалец нескольких уродов сразу, треск выстрелов. Единственный способ выжить в борьбе — это вопреки инстинктам сохранения мчаться навстречу щупальцам, чтобы подобраться ближе для удара. Или застрелить — уроды не бессмертны. Но их слишком много и речь идёт не том, чтобы остаться в живых, а чтобы унести с собой в могилу как можно больше жизней. Пошёл счёт смертей — мы ничем не могли помочь друг другу, и я успевала только подсказывать слова Единобожия.
Мы оказались на втором этаже. Мне нужен был простор для манёвра, поэтому я прыгнула на поперечную балку. Та не выдержала силы удара и раскололась прямо под моими ногами…
Я попала прямо в бывший кинозал, где было полным-полно уродов. Вдогонку за мной прыгнули Ибрагим и Абдулла, остальным я успела дать приказ, чтобы не смели отправляться вслед.
Упасть, чтобы взлететь. Иногда это воплощается дословно, как сейчас, потому что шансов на спасение у нас нет.
Умереть, чтобы жить.
Я нажала на переходник, поставив автомат на режим очередей. Нет смысла беречь патроны.
— АЛЛАХУ АКБАР!!!
Перед гибелью организм мобилизует все ресурсы, чтобы выжить. Мой мозг разогнался как атомный реактор перед взрывом. Время вокруг меня замедлилось настолько, что битва приняла вид экспозиции скульптур безумного художника. Вот Ибрагим оттянул назад локоть со скрюченными пальцами, вот летит щупальце, готовое ужалить в сердце Абдуллу. В своём воображении я мчалась по длинному коридору, заглядывая в каждую комнату своей памяти. В моих закромах было полно всего, но это было бесполезно в данный момент. Не то, не то!!!
Я стою посреди учебного класса. Учительница что-то писала мелом на доске. Когда она обернулась, я увидела первую убитую мной колдунью.
— Ты мертва!
— Да, я мертва. Спрашиваешь, что я тут забыла? Кровь несёт информацию. Помнишь, как зарезала меня, а потом этот ножик воткнула себе в руку?
— Крови было мало, да и её и то уничтожила иммунная система.
— Узнаю биолога-скептика. Да, того, что вы называете эритроцитами, лейкоцитами давно уже нет. Крови нет, а информация осталась. Захоти бы ты — могла бы узнать обо мне всё. Есть документально зафиксированные факты, что после пересадки органов у людей менялся характер, и он приобретал черты характера донора. Интересно, а если почки мусульманина пересадить неверующему — он примет ислам?
— Не паясничайте! Так чего вы от меня хотите?
— Твоей смерти. Я всегда была твоим врагом. И знаешь, почему мне удалось тебя победить?
— Почти удалось, — по лицу колдуньи прошла судорога, но она продолжила.
— Тем не менее, ты зарезала как самый обыкновенный грабитель. В отличие от тебя, я умела думать. И сейчас ты не желаешь думать своими мозгами, а ищешь готовый ответ. Готового ответа нет. Есть подсказка, но до правильного ответа ты должна додуматься сама. Что будет, если ты не угадаешь?
— Погибнут все.
— Развёрнутый ответ!
— Погибнут все, и это будут бесполезные смерти!
Я, наконец, прочитала то, что она написала на доске.
— Секрет в победах есть один —
Используй и сразись,
Не можешь тигра победить —
Сам в тигра превратись.
Я вышла из класса, повторяя детский стишок. Подсказка есть, но что бы это могло значить?
— Иногда не стоит искать в словах скрытый подтекст, а понимать их буквально, — послышался голос из-за спины.
Девушка в чёрном хиджабе, но без знакомого антуража метели со снежинками. Понимать буквально? Но я же не могу превратиться в тигра! Хотя, применительно к ситуации…
— Расщепить поле! Но зачем эти идиотские загадки? Почему нельзя сказать прямо?
— Потому что это не из тех вещей, которые можно подготовить заранее. Это можно сделать только экспромтом.
— Но как его расщепить? Оно же цельное!
— Ваза может столетиями простоять на постаменте. Но стоит неуклюжему дворецкому задеть его локтём, как она падает и разбивается…
Понятно! Нужно дестабилизировать поле! И ответ «как?» очевиден.
Я сняла защиту с поля и крикнула:
— Ну, давайте твари!
И твари дали. Поле тут же сплошь облепили щупальца, отчего возникло лёгкое покалывание по всему телу. Охотники посмотрели на меня, как на сумасшедшую, но я им дала приказ «не вмешиваться».
— Отлично. Теперь разбей его! Высвободи силу, — и вручила мне охотничий нож. Тут же появилась наковальня с моей диадемой. Я взмахнула клинком, и та разлетелась на мелкие осколки. Закричала сирена.
— Болевой шок! Если ты сейчас не справишься с болью, то умрёшь!
— Я и так умру!
— Но, если ты умрёшь прямо сейчас, от твоей смерти не будет толку.
Этой женщине вообще знакомо слово сочувствие?
Я в спортивном зале. На другом конце зала Зверь. Но это не прежний Зверь! Свалявшаяся грязная шерсть, оскаленная пасть, пена, лентами тянущаяся по шее. Если это и Зверь, то больной бешенством.
И колдунья. Стоит спокойно, как будто это её не касается.
Зверь рванулся вперёд. Я побежала к двери, но она была заперта.
— Боли не надо бояться! Не стоит от неё убегать!
Зверь догнал меня и сбил меня с ног. Я выставила вперёд руки, пытаясь сдержать его, но это всё равно, что голыми руками останавливать лавину.
— С болью не надо бороться! Не надо!!! — в исступлении кричала ведьма.
Зверь даже и не заметил моего сопротивления и начал меня рвать. Я ощутила лютую боль, самую страшную в моей жизни. Именно сейчас в полной мере я поняла, что такое предсмертные муки. По сути, то, что я проделала, ничем не отличается от смерти, потому что, расщепив поле, я от силы протяну пять минут.
Но у меня даже пяти минут не будет. Всё было зря.
— Смотри! Смотри!!! — и моё сознание разделилось. Я была сама собой и в тоже время посторонним наблюдателем. Я видела со стороны, как Зверь терзает меня, и в то же время терпела невыносимую боль под его клыками. Но почему на его морде нет крови? Почему не разорвана грудная клетка, где, да простят меня за натурализм, выпотрошенные кишки?
— Дошло!? — торжествующе сказала колдунья, — это не происходит в реальности! Боль — она в твоей голове и нигде больше. От неё не надо убегать, её не надо бояться, с ней не надо бороться! Её нужно принять!
Превращение прошло быстро. Я ощутила себя так, как в вещем сне — меня переполняла сила, я была готова без устали уничтожать своих врагов. И какая разница, что этот бой может стать последним?
* * *
Он перелистывал дневник колдуна. Рахима весьма скептически относилась к нему, считая, что будешь долго с бесами якшаться — и не такое приснится. Но ведь же приснился Фараону сон, как будто бы огонь уничтожил дома египтян, но не тронул дома евреев, а потом сон сбылся — пришёл пророк Муса.
Ибрагим, понимал, что, собираясь на борьбу, с колдунами ввязывается в дело, в общем-то, безнадёжное. Конечно, им удавалось держать колдунов Казани под контролем, но тот же Узбекистан доказывал, что охотники медленно, но верно проигрывали войну.
«Я видел, что мы никогда как близки к победе, но нам настанет смерть от двух мечей». Он не ожидал, что та девчонка, которая вступила в отчаянную борьбу с колдуньей и едва не погибла, окажется тем самым знамением, что на чьей стороне Аллах, тот и победитель. Перед глазами встала картина, как Рахима падает на колени и её рвёт кровью. Она опирается на подгибающиеся руки, всё-таки с трудом поднимает лицо как ребёнок, едва научившийся держать голову. Рахима смотрит на Ибрагима и улыбается — улыбается кровавыми губами, и зубы тоже были в крови. Она что-то шепчет, но Ибрагим не успевает услышать, как она падает, словно подстреленная.
Эмир не должен привязываться к своим воинам, потому что ему придётся послать их на смерть. Он может заботиться о них, поддержать добрым словом, подбодрить шуткой — но не привязываться.
«— Честно — я сам был в шоке, когда в первый раз увидел её. Как двигается, как разговаривает, — ну точь-в-точь как Нурлыбике. Даже глаза у них одинаковые, даже взгляд… Но ты понимаешь, что она охотник на колдунов?».
Он нарушил своё правило. Ибрагим не сразу понял, что плачет. Только когда Абдулла поднял Рахиму на руки, эмир понял, насколько он оглушён её смертью.
«— Не плачь, Айнура. Не люблю, когда меня оплакивают. Это только временное расставание».
Они перешагивали через трупы. Их путь не был усыпан ромашками — он был усыпан трупами убитых наркоманов. Их встречали растерянные охотники, в их глазах сумасшедшая надежда — неужели всё?
Крылатый подрывник так и не нажал красную кнопку.
1) Коран. Стихотворный перевод с арабского Теодора Шумовского. Сура 30 «Румы»
2) Сура 25 «Различение», аят 27-28
3) Как дела?
4) Да хранит тебя Аллах
5) Хвала Аллаху
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу