Охотники на колдунов. Часть 3. Соломон (джен)

* * *

Соломон, когда очнулся, чувствовал себя отвратительно. Быть избитым — это ужасно по причине того, что грубо вторгаются в ту сферу человека, где допускаются лишь бережные прикосновения. Раны тела заживут, а вот раны души…

«— Ты не умеешь проигрывать, — сказала ему Алиса

— Можно подумать, ты любишь.

— Я воспринимаю это как необходимую часть обучения. Знаешь, почему у меня нет чёрного пояса?

— Расскажи.

— Я участвовала в соревнованиях и почти победила, когда я проиграла в последней схватке. После этого я стала тренироваться ещё усерднее, но я не смогла смириться с проигрышем. Дошло до того, что никто не хотел работать со мной в паре, потому что боялись меня. И однажды тренер спросил меня: «Хочешь узнать секрет, благодаря которому ты никогда не проиграешь?». Я согласилась, не задумываясь, и осталась у него, когда все ушли. Он приказал мне напасть на него и то, что дальше произошло, было мало похоже на обычную тренировку. Он просто избивал меня, швырял во все стороны как тряпичную куклу, а потом, когда я не смогла встать, он ушёл, оставив меня лежать на полу.

Вот это было сокрушительное поражение, потому что если на соревновании мне казалось, что я владею каратэ, просто чуть-чуть не дотянула, то здесь он показал моё ничтожество. Наверно я пролежала вечность, прежде чем я нашла в себе силы встать и доползти до дома. На моём теле было полно синяков, но больнее всего была мысль о проигрыше. С этой мыслью мне есть завтрак, колоть инсулин, тащиться в школу, пока я однажды не спросила себя: «Ты проиграла. Ну и что с того? Синяки заживут, тренер Иваныч чай тоже не с чёрным поясом родился — и ты сможешь ин шэ Аллах!». Когда я пришла на тренировку, я сказала: «Я поняла, что вы имели в виду. Но вы не боялись, что я могла мамке нажаловаться?». Он ответил: «Я не стал бы давать такой урок человеку, в котором не был бы уверен — мне ещё жить не надоело. Сейчас родители над своими детками квохчут как наседки, да и дети играют в стрелялки-убивалки. Что им стоит подумать, а не застрелить мне того тренера, который так меня унизил?». После мне чёрный пояс стал мне просто не нужен»

Нужно было встать, несмотря на жалобы травмированного тела и паршивое настроение, когда хотелось лежать и предаваться саможалению.

«— Японская мудрость гласит, победа достаётся тому, кто вытерпит на полчаса больше, чем его противник. Если ты научишься превозмогать боль, то сможешь побеждать большинство врагов

— Ты умеешь терпеть боль?

— Пришлось научиться. Раньше я очень сильно боялась боли, даже на прививки меня приходилось тащить за руки-ноги, а уж о других уколах не могло идти и речи. Когда родителей поставили перед фактом, что мне нужно делать инъекции инсулина, я детским умишком поняла, что, если я не буду делать себе больно — меня не станет».

Соломон свесил ноги с кушетки и увидел зашедшего Ибрагима. Тот молча обнял его, как его отец, когда хотел утешить его, отчего Соломону стало ещё горше.

— Не считай своего отца умершим.

— Что?

— Твой отец жив, а значит надежда на то, что он встанет на истинный путь есть.

— Но он же колдун!

— Я вижу, что в нем есть благо, иначе он не любил бы тебя. Из колдунов, как правило, получаются плохие родители.

— Почему так? Ведь Абдулла ибн Салям один из людей, кому при жизни был обещан Рай, был иудейским священнослужителем! Или однажды, во время одного из походов, верблюд Сафии заболел. Споткнувшись, он опустился на землю и больше не смог подняться. У Зайнаб была с собой пара свободных верблюдов. Когда же Посланник Аллаха, да благословит его Аллах и приветствует, попросил у неё одного верблюда для Сафии, та сказала: «Неужели я отдам своего верблюда этой иудейке?» Это очень рассердило Посланника Аллаха, да благословит его Аллах и приветствует, и после этого он не общался с Зайнаб два или три месяца.

— Я разве спорю, Соломон? Аллах проклял евреев не потому, что они евреи, а за их деяния. Но раз они не любят евреев — значит, с этим придётся считаться. Конечно, нацию не поменяешь, но можно сделать так, чтобы это не бросалось в глаза.

* * *

Даже одного страха хватило бы, чтобы наказать сполна. Да вот учебный бой никто не собирался отменять, поэтому и царили панические настроения.

— Почему я не вступился за него? Тогда бы нас не отправили!

— Если бы не отправили — запинали бы до смерти? — отвечал Ибрагим холодным голосом, в котором чувствовалось, что если он сорвётся, то не будет особо сожалеть, что, если кому-то достанется. Парни и сами понимали, что, совершив подобное, они не заслуживали пощады.

У выхода не было ни замков, ни запоров, дверь всегда приглашающе открыта. Правда рядом висела надпись, отпечатанная на принтере: «Выход одноразовый. Выйдя отсюда, ты не вернёшься назад». В проёме мерцало сигнальное поле, которое пропускало всех желающих, но при попытке вернуться обратно предупреждало старшего охотника. Казалось — глупость какая, изгонять охотника только из-за того, что перешагнул порог, но старшие охотники знали, что Ибрагим не действует по своей блажи. Это был своеобразный фильтр, потому что трус, однажды убежав, будет бегать всю оставшуюся жизнь.

Перед боем охотники давали краткие наставления. Никаких тебе многомудрых стратегий — краткие советы, простые как табуретка. «К врагу спиной не поворачивайся», «Не беги с поля боя», «Сражайся или умри».

— И тут нет никаких вариантов? А как же вариант «Убеги»? — кто-то попытался сострить.

— Если кто-то считает, что есть вариант «Убеги», то Царствие ему небесное, — мрачно пошутил Ибрагим.

Нельзя сказать, что место, которое нашли, было очень опасным. «Осиное гнездо» было сказано ради красного словца. Младшие охотники могли бы вполне победить их, потому необходимые навыки у них уже были. Если бы не струсили. Если бы...

Можно было сказать, что больно круто обошлись с ними дяденьки, запугали их до смерти. Но, увы, действовать приходится не в условиях, когда тебя хлопают по плечу и твердят «Ты справишься! Ты победишь! Ты их сделаешь!». Чаще всего приходится преодолевать психологический прессинг, потому что колдуны тоже не лыком шиты и делают всё, чтобы лишить мотивации на победу.

* * *

Бой прошёл весьма позорно. Ибрагим обещал, что старшие охотники будут просто глядеть, но под конец им пришлось вмешаться, потому что, видя, как гибнут их товарищи, младшие охотники окончательно растеряли и без того небольшой дух. Валид, несмотря на все предупреждения, пытался бежать и убедился, что целиться в спину гораздо удобнее. Убедился, впрочем, посмертно. Колдуны смекнули, что ребята трусят и стали бить по полям так, чтобы доставить максимальную боль. Это требовало больших затрат энергии на удар и с опытными охотниками они бы не стали это делать. Но слыша крики товарищей, охотники терялись и поддавались чувству паники. Колдуны запугивали их, и это им прекрасно удавалось — младшие охотники собрались было броситься в позорное бегство.

Ибрагим был страшно недоволен. Он рвал и метал, говоря, что узнай бы колдуны, как они сражались, их не надо было бы убивать — они бы сами лопнули от смеха. Это была просто новоявленная секта, где колдунов нельзя назвать особо опасными.

— Представьте себе, что это была бы тоталитарная секта с двадцатилетним сроком существования, где колдуны в сто раз опаснее и хитрее. Чтобы вы сделали? По сравнению с ними те ребята, которые вас чуть не прикончили — невинные младенцы, да и то они разделали вас как котят! А перед этими вы вообще ляжете на спину, и выгните свои куриные шейки, чтобы вам было удобнее перерезать горло!

И самое худшее — не в пылу гнева Ибрагим был столь красноречия. Нельзя сказать, что младшие охотники, с которыми ему приходилось ранее работать были паиньками. Нет, между ними случалось всякое, но, чтобы всей толпой избивать одного человека или проявлять трусость перед врагом — такого ещё не было.

* * *

Ибрагим созвал собрание. Все с нетерпением ждали этого, желая задать вопросы. Ибрагим понял, что с чем с чем, а соратниками ему повезло — они всецело доверяли ему, хотя порой не понимали смысл его действий.

— Почему ты позволил младшим охотникам покидать нас? Они могут примкнуть к колдунам и выдать нас.

— Именно на это я и рассчитывал.

В помещении поднялся удивлённый ропот.

— Колдуны узнают о школе охотников и захотят покончить с ней раз и навсегда. Соберутся все войска, которые есть в Казани. Мы вступим в бой.

— И погибнем!

— Поэтому я и хотел сказать, что скоро будет последний бой — последний бой во всех смыслах. Кто хочет дальше бороться с колдунами — тот может продолжить борьбу.

— Но зачем ты это делаешь?

— Иногда единственный способ заставить человека хоть как-то двигаться вперёд — это вывести его из зоны комфорта, поставить в жёсткие условия. Пока мы есть — они будут всегда надеяться на нас, что мы всегда спасём их, поможем. Но мы не вечны.

— Ты не боишься, что младшие охотники напротив, разбегутся и не станут продолжать наше дело.

— Пока мы есть — они по любому его не продолжат. Кроме того, я оставил после себя преемника — Соломона. Я редко ошибаюсь в людях и вижу в нем достаточно упорства и ин шэ Аллах, он закончит наше дело. Кто пойдёт со мной на верную смерть?

— Я пойду, — поднялся Умар.

— Я пойду, — раздался нестройный хор старших охотников. Всё было решено.

* * *

«Прости меня, если сможешь. Со временем ты поймёшь, почему я так поступил» — гласила записка, лежащая на столе. Соломон сначала не понял, потом занервничал — что же такого мог сделать Ибрагим, за что он должен у него просить прощения? Он пошёл к школе младших охотников, но его остановил товарищ.

— Не ходи туда, коль жить охота.

— Почему я не должен туда идти? Что произошло?

— Где ты был? Отсиживался где-то?

— Я не обязан отчитываться, где я был! Говори или я силой заставлю рассказать!

— Не знаешь? Ладно, собрались у школы все старшие охотники. Сигналку убрали, сказали, если станет слишком опасно — бегите, куда глаза глядят. У школы колдуны собираются, а сунуться не смеют. Мы потихоньку стали уходить, некоторые тайком подкрались посмотреть, что дальше будет.

— Что дальше-то?

Рассказчик посмотрел сурово:

— Дальше кто живым вернулся — говорит, что там целое полчище колдунов собралось. Старшие охотники сражались во всю силу, убили огромное количество колдунов, но их было слишком много. Их всех убили.

— Всех???

— Всех до единого! Ибрагима, Умара, Юсуфа! Ибрагима последним убили, он смеялся, когда его убивали. Потом школу оцепили, никого не пускают, приехали труповозки и всех убитых увезли.

— И охотников?

— И охотников. Мы не знаем, где они находятся, где их похоронили и похоронили их вообще. Пойти и выяснить — страшно.

Соломон никак не мог поверить. Только вчера он разговаривал с Ибрагимом, а теперь он узнает об его гибели от постороннего человека и даже не имеет возможности сходить на могилу, чтобы проститься с ним. Он не должен был погибнуть! Старшие охотники не должны были погибнуть! Ведь было понятно, что кто-то сдал их колдунам, зачем они полезли в битву, которую невозможно выиграть? Зачем они спасли младших охотников, жертвуя собой? Это совершенно нелогично, в конце концов, это несправедливо!

«Со временем ты поймёшь, почему я так поступил» — это было невозможно понять.

— Почему ты жив?

— То есть?

— Почему ты бежал как трус? Ты должен был костьми лечь, но не пустить их на мясорубку! Ты должен был выйти за место них и сдохнуть там, но не допустить их смерти! Потому что сейчас все попрячутся как мыши по норкам, трясясь за свои жалкие жизни, и не будут драться с колдунами.

— А я жить хочу, представь себе! Я не нанимался погибать ни за что! Они хотели джихад и получили смерть шахида — всё, пусть они летают в телах зелёных птиц и клюют райские плоды, а других не тянут в эту мясорубку!

— То есть пусть колдуны что хотят, то и делают, только тебя не трогай? Хорошо, живи, спи и жри, вот только когда колдуны убьют твою маму или тебя самого — вот тогда и вспомнишь, твоё «не нанимался погибать ни за что».

— Ты мне не угрожай!

— Да ни в коем случае! Просто, когда колдун убил мою жену, за то, что из-за неё принял по милости Аллаха ислам, я стал думать несколько по-другому. Что отсидеться в безопасном месте не получится, что они не пожалеют того, кого ты любишь — им плевать на обычных людей, они для них бросовый материал.

* * *

Соломон бегал по всей Казани, уговаривая ребят выйти на борьбу. С бесконечным терпением он призывал на джихад. С каждым разом он сталкивался с нежеланием, а то и откровенным цинизмом:

— Я не понимаю, кто тут еврей! Ты похож на одного из них, упомянутых в Коране: «Ступай и сражайся вместе со своим Господом, мы же посидим здесь»!⁽¹⁾

— Ну и сражайся себе, мне то что.

Нечего говорить, что под конец Соломон еле волочил ноги. Душу наполнило отчаяние — он ни за какие коврижки не стал бы никого просить, но один он не смог бы справиться, и попытка пойти в одиночку против этой секты была бы верной смертью, притом смертью бесполезной. Зря рисковать жизнью Соломон не хотел.

Соломон пришёл совсем без сил. Он настолько устал, что после того, как он закрыл дверь на ключ, наплевал на свою обычную аккуратность — швырнул куртку на пол, раскидал ботинки, где попало и сел на пол, опёршись спиной о диван. На душе было ничуть не лучше — от отчаяния он впал в тупое безразличие и даже если кто-то зашёл в дом и начал брать всё что захочет, он бы и головы не повернул.

Ему стало жарко, начало ломать в суставах. Он понял, что у него повысилась температура. После беготни по городу и безуспешных уговоров естественно начнётся горячка. Но тут же Соломон вспомнил, что охотники ничем не болеют, их можно на морозе обливать ледяной водой и они даже насморк не подхватят, они могли несколько суток не спать, не теряя сил и реакции. И то, что с ним происходит, было намного хуже любой простуды — вторая перестройка поля, потому что бывали случаи, что охотники не могли пережить её, будучи раненными или ослабленными. Тогда он задумался — нельзя ли остановить этот процесс или повернуть его вспять? Соломон видел, как вихри замедляют свой бег, постепенно истаивая, и решил сконцентрировать свою энергию в них. Ему это удалось, и он почти вернул своё поле в прежнее состояние, когда в комнате появилась незнакомка. Девушка в чёрном хиджабе, с глубоким магнетическим взглядом, наводившим на мысль про то, что она прилетела с другой планеты, так как этот взгляд не мог принадлежать человеку. Но Соломона поразило даже не то, что в доме Ибрагима посторонний человек — а человек ли это? — а то, что она не имела поля. Это было в принципе невозможно, но, тем не менее, она выделялась как вырезанная картинка, наклеенная прямо на холст художника, где она была совершенно не к месту

— Кто ты?

— Сейчас это не имеет никакого значения. Ты всё правильно делаешь, только чего ты добьёшься?

— Того, что я не сдохну от боли.

— Верно. Но чем отличается тактик от стратега?

— Не знаю.

— Стратег может проиграть битву, но выиграть войну. Тактик же может выиграть битву, но проиграть войну. Ибрагим он стратег ты, увы, тактик.

— Ибрагим проиграл всё.

— Его стратегия была эффективна до поры до времени, но воевать можно до бесконечности, а люди с каждым разом всё слабее и хуже. Нужно уничтожить корень зла.

— Но я не знаю, в чём корень зла!

— У тебя может быть возможность узнать это. Слышал ли что-нибудь о дополнительных дарах?

— Нет.

— Кроме основного дара у некоторых из охотников есть дополнительные способности. Ибрагим мог разговаривать с птицами и отдавать им приказы, Рахима — направлять действия охотников.

— Что могу я?

— Видеть связи между полями. Поля взаимодействуют друг с другом и оставляют следы, но они настолько незаметны, что недоступны для восприятия. Один раз ты смог это сделать, когда воспроизвёл сцену убийства Алисы.

— В чём же подвох?

— Дар требует высокого уровня поля. Ты и сам помнишь, что это обернулось для тебя перенапряжением. Уровень младшего охотника для этого слишком мал.

— Я умру от болевого шока.

— Тогда останешься младшим охотником, и будешь бегать до конца жизни. Это ничем не лучше.

Соломон сделал несколько глубоких вдохов и отпустил поле. Вихри тут же замедлили вращение, постепенно истаивая. Соломон с ужасом ждал, когда исчезнет последний вихрь, жалея о своём решении. «Я не просто умру, но умру в мучениях».

— Опять Ибрагим своих джиннов изгоняет! Сейчас милицию вызову, сил нет терпеть это безобразие!

Соломон понял, что нельзя кричать, но было так больно, так больно! Он потянул на себя угол ковра и зажал его зубами. Жёсткие ворсинки ковра впились в пересохший язык. Эйнштейн говорил: «Час с симпатичной девушкой покажется вам одной минутой. Минута на раскалённой сковородке покажется вам часом. Это и есть относительность». Вот и сейчас Соломон думал, что это длится уже часы, сутки, что эта мука никогда не кончится. По временам он пытался кричать, но лишь хрипел как умирающий. Соломон не мог вздохнуть, и от недостатка воздуха жгло лёгкие. Он думал, что умирает, и ждал, когда смерть перервёт его мучения.

Сигнальное поле оповестило, что кто-то пришёл. А что толку — если это недовольный сосед решил показать, где раки зимуют — тут он не в силах воспрепятствовать. Но в комнату зашёл... его отец. Соломон закрыл глаза: «Смерть моя пришла».

— Соломон, ты же разумный человек, кто же накануне перестройки поля бегает?

— Уходи отсюда, я знать тебя не хочу.

Габриэль поднял его с пола и уложил его на диван.

— Зачем ты пришёл?

— Помочь тебе.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи.

— Нуждаешься. Извини за невольную грубость, но дела у тебя идут просто дерьмово.

— Я тебе сказал — уходи с глаз моих.

— Я понимаю твои чувства, Соломон. В конце концов, после того, как я выгнал тебя из дома, естественно ты не будешь рад меня видеть.

— Я тоже еврей и все ваши еврейские штучки знаю! Вы готовы терпеть всевозможные оскорбления, позволять поливать себя ушатами грязи, преданно глядеть в глаза, ожидая момента, чтобы вцепиться в глотку. Я бы с тобой разговаривать не стал, так что радуйся, что я не могу пальцем пошевелить.

— Ты поумерь свой пыл, как бы не пришлось передо мной извиняться.

— Не придётся!

— Ты забыл добавить ин шэ Аллах.

Отец и сын некоторое время смотрели друг на друга.

— С каких пор ты мусульманином заделался?

— С тех пор, как стало интересно, почему сын предпочёл ислам иудаизму. Я стал изучать и понял, что ислам — это истина.

— Врёшь! Ты это говоришь, чтобы втереться ко мне в доверие.

— То есть ты утверждаешь, что я мунафик. Не слишком ли много на себя берёшь?

Соломон опомнился — конечно, он мог верить, мог не верить, но в то же время он не имел никакого права выносить такфир.⁽²⁾

— Подумай, зачем мне втираться тебе в доверие? Какая мне от этого корысть?

— А кто тебя знает? Зачем-то нужно.

— Назови хоть одну причину.

— Помочь колдунам, живущим в Казани.

— Старших охотников больше нет, а младшие разрознены и не хотят воевать.

— Откуда ты знаешь?

— Тебя не интересует, как я тебя нашёл? Неужели мне взбрело в голову: «а не зайти ли мне в этот подъезд?».

— Как же ты меня нашёл?

— Пока ты носился по городу как бешеный, один колдун сел тебе на хвост. Я решил проследить за ним. Он остановился возле твоего подъезда и начал перечислять адреса...

— Да врёшь ты всё!

— Улица Марджани, дом 24, квартира 137, улица Баумана, дом 114, квартира 2, улица...

Соломон вспотел — он называл адреса в порядке, которые он навещал!

— Потом я позволил обнаружить себя. Он начал возмущаться, но я сказал, что мой сын стал охотником и я ищу, чтобы разобраться с ним. Он обрадовался и пригласил меня в гости.

— И он не заподозрил, что ты не колдун?

— Это у вас молодых поля быстро меняются, у нас они постоянные. Он предложил мне распить коньяк, я отказался, говоря, что у меня сложный ритуал и мне надо быть трезвым. Колдун поставил коньяк на стол, надеясь, что я выпью и начал надуваться как свинья. Он опьянел и начал рассказывать, как охотники организовали школу, но потом стали изгонять учеников за трусость. Те выдали местонахождение школы колдунам, и они решили уничтожить всех охотников. Много колдунов убито, но все старшие охотники были уничтожены, а младшие разбежались по всему городу как тараканы. Вот сейчас их выслеживают, чтобы завербовать или убить. Потом он упал на стол и захрапел, а я убил его. Найдут — подумают, что у него случился инфаркт.

— Да врёшь ты всё! Ты только что выдумал!

— Посмотри на моё поле, я хоть раз солгал тебе.

— Ибрагим мне не раз говорил, что нельзя верить словам колдуна.

— Он также научил тебя обвинять человека в лицемерии? Если человек заявил, что он мусульманин, ты не имеешь права относиться к нему как к кяфиру,⁽³⁾ пока он не совершит поступок, свидетельствующий о его неверии. Я засвидетельствовал, что я мусульманин, а что у меня в душе известно лишь только Аллаху. Если я совершу поступок, который говорит, что я лгал — у тебя руки развязаны.

Соломон хотел возразить, но забытая боль набросилась на него, и он забыл слова, которые хотел сказать. Габриэль сел на диван, крепко обняв его.

— Не сопротивляйся! Не воюй с болью, позволь себе утонуть в ней.

«Но тогда я точно умру!», — подумал Соломон, и, преисполнившись безразличия, решил последовать совету отца, решив, что хуже уже не будет. Ласковые волны беспамятства тут же приняли в себя меркнущий разум.

1) Сура 5 «Трапеза», аят 24

Вернуться к тексту

2) Такфир — обвинение в неверии (куфре)

Вернуться к тексту

3) Кяфир — неверный, неблагодарный, скрывающий, не признающий истины, не верующий в существование или единство Аллаха

Вернуться к тексту