«Фея для Женьки» (гет)

В тот день они пошли за орешками.

Лес был их территорией: они знали каждую тропинку, каждое дерево, каждый куст, где можно было найти что-то вкусное или интересное. Шли молча — не потому что не о чем говорить, а потому что говорить не нужно. Даша шла впереди, раздвигая ветки, Женька — за ней, с двумя мешочками и старой курткой, перекинутой через плечо.

— Смотри, — сказала Даша, останавливаясь. — Орешник. Вон, сколько.

Они увлеклись. Так увлеклись, что не заметили, как небо потемнело, как налетел ветер, как первые капли застучали по листьям. Орешник был щедрым: они набрали почти полные мешочки, и Даша смеялась, представляя, как они будут сидеть в домике и чистить их.

А потом ударил дождь.

Не просто дождь — ливень. Стена воды, которая обрушилась на лес за секунду. Даша ахнула, Женька схватил её за руку:

— Туда! Бежим!

Они добежали до обломков старого микроавтобуса — ржавого, без колёс, с выбитыми стёклами, который стоял на опушке, сколько они себя помнили. Забрались внутрь. Там пахло пылью, старой резиной и чем-то ещё — сырым металлом и паутиной.

Дождь не проходил. Он барабанил по крыше, стучал по стёклам, стекал по стеклу. Даша сидела на корточках, обхватив колени, и смотрела, как за окном бушует вода.

— Холодно? — спросил Женька.

— Нет, — соврала она.

Он молча снял с себя куртку — старую, серую, с потёртыми локтями, которую носил, кажется, с пятого класса. Остался в одной футболке. И накинул куртку ей на плечи.

— Жень, ты с ума сошёл! Ты же замёрзнешь!

— Я не мёрзну, — сказал он. — Я вообще горячий.

Она фыркнула, но куртку не сняла. Она пахла им — тёплым, немного пыльным, чем-то вроде сена и ветра. Даша уткнулась в воротник носом и почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она не знала, что это. Просто было тепло. И страшно. И хорошо.

— Дождь долго, — сказала она тихо.

— Ну и пусть, — ответил Женька. — Нам же некуда спешить.

Она посмотрела на него. Он сидел, привалившись спиной к стенке микроавтобуса, вытянув длинные ноги, и смотрел на дождь. Белобрысая прядка прилипла ко лбу. Глаза — тёмные в этом свете, почти коричневые. Он улыбался.

Даша подумала: «Он отдал мне куртку. Он всегда отдаёт мне куртку. Почему он всегда отдаёт мне куртку?»

Дождь стих только через час. Они вылезли из микроавтобуса, и Женька, забрав оба мешочка с орешками, схватил её за руку:

— Побежали! Быстрее!

Они бежали по мокрой траве, по лужам, брызги летели во все стороны, и Даша смеялась, хотя зуб на зуб не попадал. Дома их встретили с криками, быстро загнали в разные комнаты переодеваться. Даше дали сухую одежду Кати — старшей сестры Жени, — огромную футболку с медведем и штаны, которые пришлось подворачивать. Потом обоих усадили на кухне, заставили сушить головы полотенцами и пить горячий чай с малиной.

Женька сидел напротив, красный, с мокрыми волосами, торчащими в разные стороны, и улыбался. А вечером у него поднялась температура.

— Рыцарь заболел, — вздохнул дядя Дима, папа Жени, глядя на сына, который лежал на диване с компрессом на лбу.

— Ничего страшного, — сказала тётя Оля, укрывая его пледом. — Ради своей половинки можно и заболеть. Главное — защитить.

Даша стояла в дверях, с полотенцем на голове, и смотрела, как Женька шмыгает носом. Он поймал её взгляд и подмигнул.

«Дурак, — подумала она. — Какой же ты дурак».

А потом, уже дома, лёжа в кровати, она поняла, что улыбается в потолок. И не может перестать.