Антифона во льдах (гет)

Мой смех оборвался так же резко, как и начался. Словно внутри лопнула перетянутая струна, оставив после себя звенящую пустоту и боль в ребрах. Я медленно отняла руки от лица. Пальцы дрожали.

Кас смотрел на меня настороженно, чуть наклонив голову вбок, словно я была диковинным зверем, который мог броситься или забиться в припадке. Он шумно выдохнул через нос — тяжелый, влажный звук. Затем встал. Обошел стол с грацией хищника, у которого болят старые раны. Сел обратно на свое место, тяжело опершись локтями о столешницу.

Он выглядел… поникшим. Свет свечи больше не играл золотом в его волосах, они казались просто темно-русыми, тусклыми. Морщины вокруг глаз стали глубже. Весь лоск самоуверенного ритуалиста осыпался пеплом, обнажая что-то бесконечно уставшее.

Видя, что я продолжаю смотреть на него во все глаза, вытирая слезы тыльной стороной ладони, он глухо произнес:

— Прости.

И замолчал. Просто опустил взгляд в свою тарелку, где остывал идеальный тартар из гребешка.

Мне стало неловко. Тяжелый, свинцовый стыд начал вытеснять остатки истерики. Я только что устроила сцену, исцарапала ему руку до кости и рыдала над луковыми кольцами. А он извиняется. За то, что напомнил мне о том, кто я такая.

Я сглотнула ком в горле. Вино в бокале казалось слишком кислым.

— Не стоит, — хрипло выдавила я. Голос звучал чужим, сорванным. — Ты ни при чем. Это… долгая история.

Он не поднял головы, но его плечи едва заметно дрогнули. Мне вдруг захотелось стереть ту грусть, что легла на его лицо густым слоем. Захотелось объяснить. Не оправдаться — демоны не оправдываются. Но хотя бы внести ясность. Этот смертный заслуживал объяснения за то, что остался сидеть напротив, когда любая другая тварь Небес уже выжгла бы мне дыру в груди.

— Знаешь, почему смертные невероятно везучие? — начала я тихо. Слова давались с трудом, каждое приходилось вытягивать из горла клещами. Я смотрела на пламя свечи, а не на него. — Вы можете влюбляться. Можете любить. Это ваше право с рождения, ваша химия, ваш хаос.

Я горько усмехнулась, качнув головой. На скатерть упала еще одна капля крови его с моей руки.

— Демоны не любят, Каспер. Мы физически на это не способны. Любовь требует уязвимости. Демоны привязываются. Отдавая всё: душу, сердце, крылья, саму свою суть... лишь бы погреться в чужом тепле хоть секунду. И я отдала. Всё. До последней льдинки.

Мой голос упал до шепота, стал вязким, как смола.

— Ты прав насчет благодати. Она действительно опасна. Она проникает под черепную коробку. Прорастает в синапсах, отравляет разум кислотой абсолютного света. Там нет места для полутонов. Только «Служить» и «Сгореть». Когда любишь того, кто состоит из этого огня целиком… ты перестаешь существовать. Остается только эхо Его воли в твоей голове.

Я сделала большой глоток вина. Горло обожгло, возвращая ощущение собственного тела.

— Я умерла в нём, — продолжила я ровнее, теперь глядя прямо на него. Мой взгляд был жестким, старым. — Собирала себя по частям. Чтобы выжить, пришлось провести лоботомию собственной душе. Выжигать всё, что причиняло боль. Всё тепло. Всю радость. Каждое воспоминание о прикосновении, которое не заканчивалось пыткой. Я выпотрошила себя изнутри, чтобы собрать эту человеческую куклу. Кукла ничего не чувствует. Ей холодно, она любит кофе и ненавидит идиотов. Удобно.

Я перевела дыхание. Сарказм вернулся, острый, как стекло, которым я пыталась защититься от его жалости.

— А потом появляешься ты. Ходячий рентген со своим саквояжем. И оказывается, что мой внутренний предохранитель сгорел к чертям. Ты похож на него. Мимикой, голосом, этим невыносимым запахом святости… Наверное, все святоши одинаковые, верно? Наглые, самоуверенные фанатики, которые знают всё лучше всех, наставляя правильно служить Ему.

Я подняла свой бокал в подобии издевательского тоста и допила вино залпом.

Каспер слушал молча. Ни разу не перебил. Не пытался утешить или возразить. Но с каждым моим словом его фигура словно уменьшалась в размерах. Плечи опускались всё ниже, позвоночник сгибался. К тому моменту, как я закончила, он сидел ссутулившись над пустой тарелкой, обхватив ладонями собственное колено.

Он больше не напоминал охотника. Он выглядел как человек, которому только что сообщили о неизлечимой болезни близкого. Будто бы я заколачивала крышку его гроба, методично и равнодушно смеясь над его попытками вздохнуть под толщей промерзшей земли.