Darkfox 4: Ивонн  (гет)

На следующее утро (что удивительно, это оказалась пятница). Ксения Валерьевна вчера вернулась, ещё спала, и Борис сам отвёз Ивонн в школу, по пути поинтересовавшись, приготовила ли она уроки, и не вызовут ли его в ближайшее время «на ковёр» к классной руководительнице, как это периодически происходило. Пока что, правда, удавалось «отмазывать» дочь, что позволяло ей избегать серьёзных рестрикций. Ивонн в ответ на это показала ему дневник и выполненную вчера вечером (честно) домашку по алгебре, как доказательство. На самом деле задали больше, но Хантер — младшая была готова. Борис хмыкнул, удовлетворившись увиденным, и через несколько улиц остановил машину возле забора, за которым располагалось здание школы.

— Удачи, Принцесса, — сказал он. — До вечера.

— До вечера, папа! — девочка помахала ему рукой. Хантер — старший продемонстрировал ей малый burnout и уехал. Девочка ещё долго стояла, глядя ему вслед, а потом заторопилась в школу.

Ивонн, едва скрыв улыбку после отцовского burnout, быстро прошла через школьные ворота. Школьный двор уже наполнялся голосами — кто-то смеялся, кто-то спорил о вчерашнем матче, а в углу у спортивного зала курили двое старшеклассников, прячась за кустами. Она отметила это мимоходом: даже в таком, казалось бы, обыденном месте, всегда находилась своя тень — свои правила, своя иерархия.

В раздевалке её уже ждала Лера, её соседка по парте — единственная, кто знал, что «Принцесса» — это не просто прозвище из фантазий, а то, как её называет папа.

— Ну? — Лера кивнула на её рюкзак. — Ты хоть что-то сделала вчера, или опять будем молиться, чтобы Светлaнa Игоревна не спросила?

— Алгебру — честно, — бросила Хантер-младшая, снимая куртку и небрежно бросая её на вешалку. — Остальное — не уверена, что правильно. Но за ошибки ведь не бьют?

Лера фыркнула, но глаза блеснули пониманием. «Хантер младшая» — их кодовое имя для шпаргалок, сделанных не наспех из интернета, а с умом: схемы, логика, минимум текста. Или записок. Как у отца — всё чётко, без лишнего.

На первом уроке — истории — Ивонн сидела у окна, подставляя лицо солнцу, слегка щурясь, но всё равно стараясь слушать внимательно и записывать в тетрадку то, что появлялось на доске — схемы, даты, события.

Дина Маратовна говорила о Петре I и его реформах, но мысли Ивонн были дальше. Она думала о том, что со всей этой чехардой дел (приближалось воскресенье — день похорон её наставника — Марата «Клыка» Ахтынбаева) она почти не писала Тиму. Тот мог либо отнестись к её молчанию с пониманием (на это Ивонн надеялась больше всего), либо «раскрутить» себя, напридумывать кучу всякого, ей не свойственного. Она решила, что вечером, после школы, обязательно ему напишет. Спросит, как он, как дела.

Весь оставшийся день Ивонн провела в состоянии лёгкой рассеянности. Мысли то и дело возвращались к Тиму, к неотправленному сообщению, к тому, как он мог отреагировать на её внезапное молчание. Она знала его — он был из тех, кто скорее замкнётся в себе, чем станет выяснять отношения, но эта тихая тревога была порой хуже громкого скандала.

После истории был русский язык, затем алгебра, геометрия и физкультура. На беговой дорожке она выложилась по полной, пытаясь загнать подальше навязчивые мысли. Физическая усталость всегда притупляла тревогу.

На большой перемене она не выдержала и достала телефон, запершись в кабинке туалета. Пальцы дрожали, когда она набирала его номер. Сообщение должно было быть простым, лёгким, не выдающим всей её внутренней бури.

«Привет. Прости, что пропала. Здесь одно за другим. Как ты?»

Она отправила его и, выдохнув, прислонилась лбом к прохладной двери. Сделан первый шаг.

Ответ пришёл почти мгновенно. Тим никогда не заставлял себя ждать.

— С отцом проблемы, — Тима прислал голосовое, — не одно, так другое. Прикинь, пить он теперь не пьёт, как раньше, зато играет теперь. В покер. И ещё к нему в гараж ходят какие-то странные люди.

Ивонн замерла, прижав телефон к уху. Голос Тима звучал устало, с ноткой горькой иронии.

«Да, представляешь? Не бутылка, так колода карт. Целые ночи напролёт проводит в каком-то подпольном клубе на окраине, рядом с железкой. Говорит, что «дело» у него там. По ночам. Мать с ума сходит, но он её уже не слушает. А вчера… вчера он проиграл серьёзную сумму. Очень серьёзную.»

В его голосе слышалась беспомощность, которую он тщетно пытался скрыть за маской бравады.

Ивонн закрыла глаза, чувствуя, как тяжесть её собственных проблем меркнет перед этим. Она машинально провела пальцем по экрану, отправляя ответное голосовое, даже не думая о словах.

«Тим… Чёрт. Я даже не знаю, что сказать. Это ужасно. Ты… ты в порядке? Эти люди, они тебе угрожают?»

Она замолчала, осознав, что её вопросы звучат беспомощно. Что она может сделать? Она была всего лишь школьницей, запертой в своём мире уроков и семейных тайн.

Её пальцы снова потянулись к микрофону.

«Слушай… Папа… мой папа, он… у него есть связи. Ресурсы. Может, он смог бы помочь? Поговорить с этими людьми? Или хотя бы дать совет?»

В ответ на это Тим только прислал грустный смайлик («Не знаю») и вышел из мессенджера.

Досидев оставшиеся два урока, Ивонн снова решила после воскресенья попробовать уговорить папу помочь Тиму.

— Вполне возможно, что придётся сделать что-то серьёзнее, чем просто топнуть ногой или состроить жалостливую мордочку, — подумала она.

Принцесса не очень любила эти «ахегао». По крайней мере, настолько, чтобы от него фанатеть.

Конечно, она могла себе позволить подурачиться, пофоткаться так, с высунутым языком, с друзьями (в её аккаунте в социальной сети подобным фото был отведён целый альбом, и почти под каждой было много дружеских, смешных комментов), но в основном считала это странным и старалась быть собой.

Вечер того же дня. Квартира семьи Хантер.

За три часа Ивонн доделала домашнее задание, ещё раз сверилась с записями в дневнике. Так: параграф по географии, два номера по геометрии, доклад по литературе, английский…

— Блин, — обругала себя она, — меня же не было на том занятии! Ух, и прилетит мне в понедельник от Веры Михайловны!

Быстренько перебрав в уме всех, кто мог это знать, Принцесса написала сообщение Лере, но прежде чем отправить то же самое Тиму, она задумалась. Тим частенько отсутствует на занятиях, поэтому знать, что проходили, он, наверное, не может. Хотя Антон, его приятель, утверждает, что несмотря на частое отсутствие, он вовремя покрывает задолженности, и прочерки в журнале как-то превращаются в пятёрки. В последнее время «неудов» у него почти нет, и учителя им довольны. Странно…

* * *

POV Тим

Я, понимаете ли, отдаю почти всё, что зарабатываю, родителям — Маме, она заслужила, и немного отцу — хвала яйцам, он перестал пить, и вот уже третий месяц, как работает обходчиком на железке. Я этому обрадовался, что у него, хотя бы, появилось дело, и он не приходит домой «в хламину» пьяным. Мало этого, он говорит, что ещё и зарабатывает там что-то, уже хотя бы какой-то профит. Клемент Аркадьевич мной доволен — нужные ему люди исправно получают от меня нужную информацию на носителях, и, соответственно, растут объёмы данных и цена вопроса.

Это только сначала всё шло так хорошо, что я даже перестал ругать его за долгое отсутствие дома — он приходил то в 11 часов вечера, то вообще появлялся где-то за полночь, но — внимание — трезвый, сука! И с деньгами.

На вопросы мамы, которая от радости только что голову не теряла, он часто отвечал тремя словами: «Ночная смена, Оля».

Мама верила. Безусловно.

А вот я — первое время — да, а потом нет, когда он несколько раз пришёл пустой, но сказал, что зарплату ему задерживают.

Интуиция подсказала, что что-то пошло по… в общем, женскому половому органу. Потому что за «ночные смены» на железке не платят столько и такими пачками (много купюр, в общей сумме 150.000 деревянных. Слабо?), даже если дежурить под мостом в минус тридцать. А у отца — свежие купюры, без заломов, без запаха подвала.

Потому что у обходчика нет ночного графика. Я проверил — не как сын, а как тот, кого Воронин называл «своими глазами в поле». Звонил на станцию под видом соцопроса. Ответ был чёткий: у них смены до 18:00. Максимум — дежурный стрелочник до 00:00. А после — только охрана. А это значило, что то, чем он занимается, не имеет никакого отношения ни к железке, ни к обходчикам, ни даже к разгрузке угля, вагоны с которым стояли (и стоят сейчас, наверное) на путях возле станции «Подольск». Значит, его «ночные смены» — это покер. Но с какого, спрашивается, ему так фартит? Там же за столом не лохи педальные сидят, они тоже играть умеют… Либо… Либо каждый раз, когда он в очередной раз садится за партию, его угрожают убить в случае проигрыша. Но цена вопроса (ставка, в денежном эквиваленте) растёт, и батя делает всё, чтобы выжить. И пока что смерть его не забирает. Ну не по зубам он ей. Пока.

У меня был всего один вопрос, но ответа на него не было.

Почему эти ставки постоянно растут? Нет, батя сам их поднимать не может — ну он же не камикадзе, верно?

Я встал из-за стола и ещё раз посмотрел на бардак на нём — мой ноут, в окружении школьных (и не совсем школьных) тетрадей, исписанных моим убористым почерком, флэшки, внешние SSD-диски и прочий (не совсем) мусор, который надлежало бы убрать, да всё руки не доходили. А иногда и ноги. А на кухне тихо бурчала плита. Мама что-то готовила. И телевизор, новости, голос ведущего, растворяющийся в шуме вентиляции.

Мама давно забыла, что такое отдых.

Выходить на улицу? Зачем? В этом спальном районе, примыкающем к железке, кроме супера и заправки — ничего. А в супер она идёт, только когда в холодильнике «мышь повесилась». Я много раз уже поднимал вопрос о том, чтобы перебраться поближе, в Центральный район. Для меня это был бы полный профит, со всех точек зрения — и школа ближе, и офис Клемента Аркадьевича, и… дом Ивонн, десятиэтажка, почти что небоскрёб, если смотреть снизу. Тогда я бы чаще ходил к ней в гости, быстрее бы доехал на работу, ну и ещё масса романтических плюсов, о которых я сейчас не думал.

При условии наличия денежных средств и нужных связей, найти (хотя бы съёмную) квартиру не составит труда. Я бы занялся этим, но фактор времени каждый раз играет против меня.

Я подошёл к окну, выглянул. На двор тихо опускался вечер. Двор жил своей жизнью — малые дети в песочнице, по бортам которой были выставлены забавные фонарики, светившиеся тёмно-жёлтым, успокаивающим светом, подростки, сбившись в кучку возле заброшенной трансформаторной будки, что-то обсуждали, оживлённо жестикулируя. Из-под капота какого-то тарантаса («Трабант» для краткости, ибо не помню, какая у него машина) торчал мой сосед с верхнего этажа — дядя Вася, он же Посторонним В. Хороший мужик, я периодически видел его в компании отца, они вместе шли куда-то, кажется, в гараж.

Возле двери в мой подъезд стоял мой мопед. С прошлого раза, когда я в одиночку ушатал двоих гопников, попытавшихся его угнать, на него никто не покушается, но я всё равно повозился с ним, проапгрейдил немного, поставил новомодную сигнализацию. Теперь, если кто-то покусится — слышно будет на два квартала.

Закончив со всем этим — флэшки с данными, записи в блокноте, заменившем мне школьные тетрадки и дневник, я сгрёб всё в ящик стола, оставив только необходимое мне для завтра — сегодня позвонил Клемент Аркадьевич, попросил меня завтра приехать в офис. А сегодня…. Сегодня я хотел уйти в отрыв, то есть поехать в центр города, тусануть со своими друзьями — байкерами, а заодно кое-что узнать у них, если получится.

— Мама! — я заглянул в кухню, где мама как раз закончила готовить еду — сегодня это была жареная картошечка с чем-то очень вкусным, мясным (мама умела готовить). — Можно я после ужина смотаюсь на пару часов в город, потусить с друзьями?

— Тима? — мама вымученно улыбнулась, в её глазах блеснула искорка понимания. — Конечно, только не долго. Я понимаю, что тебе нужен отдых, конечно, поезжай.

Я быстро поужинал, поблагодарил маму за вкусный ужин и вышел из квартиры, чувствуя, как груз проблем на мгновение слетает с плеч. Воздух был прохладным, пахло приближающейся осенью и дымком от костра где-то вдалеке. Я завёл мопед, и привычный рокот двигателя успокоил нервы лучше любой медитации.

Дорога в центр была привычной, но сегодня каждый поворот, каждый светофор казались частью какого-то большого, неостановимого механизма, в котором я был всего лишь маленькой шестерёнкой. Я думал об отце, его «ночных сменах», о том, куда могут завести его новые привычки. Думал и об Ивонн — о её сообщении, о той лёгкости, с которой она предложила помощь. Мне было одновременно и тепло от её заботы, и неловко от собственного бессилия.

Байкерская стоянка у заброшенного кинотеатра «Октябрь» была нашим обычным местом сбора. Здесь в бочках пылало пламя, поднимался чёрный дым. Слышалась музыка, доносившаяся из колонки у кого-то из ребят — драм-н-бэйс.

Уже издалека я увидел знакомые силуэты и услышал смех. Мой друг Антон, он же «Тони», первым заметил меня и помахал рукой.

— Тима! Ё-моё, живой! — крикнул он, отставляя в сторону банку с колой. — Мы уж думали, ты окончательно ушёл в свои айтишные дебри и забыл дорогу к нормальным людям.

Я рассмеялся, заглушил мопед и присоединился к компании. Ребята делились новостями, спорили о мотоциклах, планировали покатушки на выходные. На какое-то время я позволил себе просто быть здесь — слушать, смеяться, чувствовать себя частью чего-то простого и понятного. Это был мой островок нормальности в море странностей.

— Тони, а ты не слышал ничего про подпольный покер где-то у железки? — спросил я как бы невзначай, делая глоток газировки.

Антон нахмурился.

— Да, слышал… — неохотно произнёс он. — Там обычно тусят мажоры на крутых тачках, у кого кэша много. А ещё я видел там двоих ниндзя.

Я замер с банкой в руке. — «Ниндзя?»

Тони фыркнул, но взгляд у него стал серьёзным.

— Ну да. Двое. В чёрном все, только глаза видны. Злые. На бедре — нож. Короткий, ручка круглая, лезвие раздвоенное, широкое, без кровостока. Приезжали на двух чёрных «Кавасаки» последней модели.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ниндзя? В П-ске? Звучало как бред, но Тони никогда не врал о таких вещах.

— И что, они играют? — уточнил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Хрен его знает. Они там появляются, но в игре я их не видел. Стоят поодаль, как охранники. Но кого они охраняют — непонятно. — Тони отхлебнул из своей банки. — Один раз видел, как они «выводили» какого-то чувака. Тот весь трясся, лепетал что-то. Ну, они подошли, встали по бокам, один из них врезал чуваку под дых, и он сразу шёлковый сделался, заткнулся. Жуть, братан.

Информация складывалась в тревожную картину. Это было уже не просто подпольное казино. Это пахло чем-то гораздо более серьёзным.

Я медленно опустил банку. В голове всё смешалось — кто они?! Откуда?

Это явно не бандиты. Не клан, но чьё-то прикрытие, официальная тень — те, кого используют, когда нужно, чтобы исчез человек, а не труп. Такие не работают за деньги, скорее, по чьему-то прямому приказу. Единственные люди, кто мог что-то об этом знать, это Борис Станиславович и Клемент Аркадьевич. Уж они-то подскажут, что делать.

Вскоре я попрощался, сославшись на то, что завтра рано вставать. Обратная дорога домой уже не казалась такой беззаботной. Даже тени между гаражами теперь выглядели угрожающе, а каждый шорох заставлял вздрагивать.

Домой я приехал чуть позже, чем рассчитывал. Мама ухитрилась несколько раз позвонить мне, когда я только въехал в район и находился в движении, и, следовательно, не мог взять трубку. Телефон глухо, жалобно жужжал у меня в боковом кармане моих камуфляжных штанов, но сегодня кто-то реально дал «зелёную улицу» — то есть почти каждый светофор был зелёный.

На подъезде ко двору я повернул ручку газа до упора, и мопед встал на дыбы, на заднее колесо. Припарковавшись возле дома, зацепив свой транспорт за трубу противоугонным замочком, который обычно используют для велосипедов, и включив с брелока охранную систему, я вошёл в подъезд. Достав на ходу мобильный, я взглянул на экран и чуть не расхохотался в голос — всё было, как в песне одного популярного у нас на районе рэпера — «Восемь пропущенных вызовов, звук отключён».

Восемь, из которых четыре раза мне звонила мама, три — Ивонн, и один — кто-то непонятный. Номера не было у меня в книжке аппарата.

Инстинкт велел удалить и забыть. Разум, отточенный работой на Клемента Аркадьевича, диктовал другое: неизвестный — это информация. А информация, даже угрожающая, всегда лучше слепоты. Но отвечать на провокацию в темную — верный путь в ловушку.

Его пальцы привычно скопировали номер. Он открыл мессенджер с двойным шифрованием, выбрал контакт «К.А.» и отправил короткое, чёткое сообщение:

«Alert: Звонок с Неизвестного номера. Трубку не взял. Номер: [скопированный номер]. Время: 23:47.»

Ответ пришёл почти мгновенно, как всегда:

«Принято. Жди инструкций. Молодец.»

Только после этого, с чувством выполненного минимально необходимого действия, Тим удалил номер из списка вызовов и на всякий случай заблокировал его. Цифры уже отпечатались в памяти. Он поднялся в квартиру, где пахло сонным покоем и жареной картошкой. Мама, видимо, уснула перед телевизором. Тим прошёл в свою комнату, закрыл дверь.

Отца дома не было, да и дожидаться его он не планировал, откуда бы тот не вернулся — из пивнухи, из «любимого» покерного клубешника на железке или же ещё откуда-нибудь.

Тима повздыхал, взглянул на часы, на тёмный экран ноута, потом развесил свою одежду на турнике и лесенке рядом и отправился в ванную — принять душ, смыть с себя вонючий запах палёной резины, дыма. Стоя под струями воды, он думал об Ивонн, но вскоре поймал себя на том, что фантазия, начавшаяся с безобидного — её улыбки, её голоса, её имени — вдруг переросла в нечто пошлое, противное, почти насильственное. В голове мелькнул образ: Ивонн, обнажённая, прижимающаяся к нему, шепчущая:

— Тима… трахни меня…

Он поймал себя на том, что не хотел представлять этого, но уставший, измотанный мозг выдал то, что выдал — исковерканную, пошлую фантазию.

Он знал, что он — всего лишь сын игрока и пьяницы, шестерёнка в чужом механизме, а она — Принцесса, дочь Хантера, наследница мира, где решаются чужие судьбы. Парень несколько раз в бессильной злобе ударил кулаком в стену, закинул голову назад и закричал. Голос сорвался, завибрировал...

— Тима! — его крик услышала с кухни мама. — С тобой всё в порядке?

Но он выл, не обращая внимания на мамин голос, почти не слыша его, колотил уже обоими кулаками в стену, не чувствуя боли. Он злился на себя за то, что превратил доверие Ивонн, которым так дорожил, в грязную иллюзию.

— Тима! — Мама уже подбежала к ванной и дёргала дверь, но та не поддавалась, будучи запертой на замок изнутри.

Холодная вода быстро остудила его. Он закашлялся, пришёл в себя и с остервенением повернул кран влево. Кран скрипнул, и шум воды стих. Тим, завернувшись в полотенце, открыл замок.

— Тима, что с тобой? — взволнованно спросила мама, отпрянув.

— Ничего, — безэмоциональным тоном ответил тот. — Совсем ничего.

Переодевшись в чистое, Тима прошёл к себе в комнату, сбросил тапки и взял с прикроватной полки книгу. Книга была интересной, где-то в середине (Тима помнил) он даже поставил закладку. Но сейчас он не фокусировался на сюжете: ему нужно было просто убить время, а потом уснуть.

* * *

Воскресенье, День Икс.( Похороны Марата).

Ивонн приоткрыла один глаз. За окном плыли тяжёлые серые облака, словно сама природа надела траур. Она не хотела вставать, не хотела ехать, не хотела видеть гроб и плачущих людей. Ей хотелось, чтобы это всё оказалось дурным сном. Но тихие, сдержанные голоса родителей за дверью напоминали: это реальность.

— …Ивонн тогда сказала, что тоже хочет поехать, — донёсся голос мамы, — возьмём?

— Да, — ответил папа, — я пойду её будить, а то через час уже приехать надо, а у нас ещё… не валялся.

— Кто будет? — спросила мама.

— На прощании должны быть все, — серьезно сказал папа, — Это же всех касается. Мы — Клан. И мы только что потеряли одного из нас.

Заглянув в комнату дочери, он улыбнулся ей, и произнёс:

— Вставай, Принцесса. Пора. Ты с нами?

Ивонн уже сидела на кровати, тёрла глаза и периодически встряхивала головой, окончательно просыпаясь.

— Я еду, — сказала она, подняв на него взгляд. Взглянув ей в глаза, Борис увидел лишь один вопрос: «Почему? Почему всё так… несправедливо?»

Он пожал плечами и вышел, давая ей возможность облачиться в обговоренное заранее черное платье, хотя дочь черных(платьев) не жаловала, белое(спортивный костюм с эмблемой в виде чёрных ангельских крыльев на спине, почти как у байкеров) — надевала, но только на тренировку с Маратом. Теперь, наверное, не будет, потому что костюм будет тоже ассоциироваться с ним же.

Приоткрыв дверь комнаты, Ивонн осторожно выглянула в коридор. Мама и папа сидели в гостиной и ждали. Папа с кем-то говорил по телефону, мама писала кому-то — её пальцы быстро скользили по сенсорному экрану.

Вздохнув, она быстренько собрала свой рюкзачок, с которым обычно ходила гулять, который также заменял ей дамскую сумочку. В него помещалось всё ей необходимое — кошелёк, ключи, телефон, упаковка — другая одноразовых платочков. И иногда наушники.

— Ивонн! — послышался из-за приоткрытой двери серьёзный голос мамы, — Ты скоро?

Принцесса не ответила.

В какой-то момент вся идея с личным присутствием на похоронах показалась ей до предела бессмысленной, но она вовремя одёрнула себя, вспомнив, что сказал ей папа, тогда в клубе:

«За свои слова и действия нужно отвечать, Ивонн».

и ответила маме:

— Да! Я готова!

А про себя добавила, мысленно обращаясь уже к отцу:

— Знал бы ты, как я хочу сделать шаг назад…Но, к сожалению, не могу. Вписалась.

Они поехали не сразу на кладбище, а сначала Борис коротким, почти без светофоров, путём вырулил к штаб-квартире Клана. Там его уже ждали боевики Клана, которые уже к этому времени погрузились в два чёрных микроавтобуса и два джипа охраны.

Машины тронулись с места, выстроившись в строгий кортеж. Борис ехал в чуть ближе к центру колонны, его лицо в свете утреннего солнца, пробивавшегося сквозь тучи, было словно высечено из камня. Ксения Валерьевна сидела рядом, молчаливая, с идеально подведенными глазами, в которых стояла не печаль, а холодная, ясная решимость. Она смотрела в окно, но видела не проезжающие улицы, а разложенные по полочкам схемы будущих действий. Ивонн на заднем сиденье прижалась лбом к прохладному стеклу и наблюдала, как город медленно сменяется промзонами, а затем и вовсе уступает место унылому пейзажу с покосившимся от времени указателем.

На месте их уже ждали. Несколько мрачных мужчин в темных костюмах, с профессионально пустыми лицами, кивком указали направление. Кортеж медленно проехал по неровной, разбитой дороге и остановился среди деревьев.

Возле могилы уже собралось человек тридцать — исключительно мужчины, свои. Все в черном, все с одинаково отрепетированными скорбными масками на лицах. Никаких слез, никаких причитаний. Сдержанность, граничащая с ледяным безразличием. Только по тому, как некоторые переминались с ноги на ногу, как избегали смотреть друг другу в глаза, можно было понять истинный уровень напряжения.

Борис вышел из машины, поправил манжеты пиджака. Его появление заставило всех присутствующих вытянуться в струнку, маски тут же сменились на почтительные. Он медленным, уверенным шагом прошел сквозь толпу, которая молча расступилась, как вода перед форштевнем ледокола. Ксения и Ивонн следовали за ним, ощущая на себе тяжелые взгляды.

Гроб с телом Марата уже стоял на помосте рядом с ямой. Крышка была открыта. Клык лежал внутри, неестественно бледный, но удивительно спокойный. Кто-то из бойцов постарался, замазав гримом следы насилия. Выглядел он как спящий.

Борис остановился у изголовья, положил ладонь на холодное дерево гроба. Замер на несколько секунд. Казалось, кладбище затаило дыхание вместе со всеми присутствующими.

— Он был хорошим бойцом, — голос Бориса прозвучал на удивление громко в этой звенящей тишине. — Лучшим из всех, кого я знал. Его убили трусы, которые думали, что смогут одним ударом выбить клинья, поставить Клан на колени. Они ошиблись.

Он обвел взглядом собравшихся. Взгляд был тяжелым, металлическим.

— Каждый из вас знал Марата. Каждый должен понять одну вещь. То, что случилось с ним, может случиться с любым из нас.

Он кивнул одному из своих людей. Тот жестом распорядился закрыть гроб.

— Мы отомстим за него. Потому что своих Лисы не бросают.

Дождавшись, пока гроб с телом бойца опустится в вырытую яму, Борис отряхнул ладони и ещё раз взглянул вокруг. Три. Три жизни оборвались, по сути, по его вине — и он не смог этого предотвратить. Он вспомнил, как несколько недель назад здесь же он стоял на коленях, ночью. И плакал. Даже не плакал — выл, рычал, сквозь слёзы молил Бога о помощи.

За ним ритуально кинули землю остальные, процесс пошел своим чередом. Ивонн стояла чуть в стороне, сжав в кулаке платок. Она смотрела, как яма медленно заполняется землёй, и чувствовала, как внутри нее закипает не детская ярость. Ей тоже хотелось мстить. За своего наставника. За поруганную справедливость.

Когда все было кончено, люди начали медленно расходиться. Борис о чем-то коротко говорил со своими людьми, те кивали, запоминая каждое слово. Ксения Валерьевна в это время отвела Ивонн в сторону.

— Держись, дочка, — сказала она тихо, но твердо. — Такие моменты показывают, из чего мы сделаны. Не дай им увидеть слабину.

— Я не дам, — так же тихо ответила Ивонн, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать.

В этот момент к Борису подошел один из младших офицеров — тот самый, что обычно отвечал за связь с периферией. Он что-то шепнул на ухо шефу. Лицо Бориса не дрогнуло, лишь глаза сузились в щелочки. Он кивком отпустил подчиненного и подошел к жене и дочери.

Хьюстон, — произнес он, обращаясь к ним, — Кажется, у нас проблемы.

Что случилось? — Ивонн подняла на него глаза.

— На этот раз это касается тебя. — произнес Борис. — Косвенно. И прямо — Тимофея, твоего друга .

Девочка икнула, как случалось всякий раз, когда она была напугана. Её пальцы сжались в кулаки.