Антифона во льдах (гет)

Я смотрела на него, и привычная язвительность застревала в горле колючим комом.

Демоны не умеют чувствовать чужую боль — мы слишком заняты выживанием. Но сейчас, глядя на то, как он ссутулился, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих ткань брюк, я почувствовала что-то похожее… на укол совести? Это было настолько новое и неприятное ощущение, что я чуть смутилась. Отвела взгляд к окну, делая вид, что меня очень интересует поток машин внизу.

Я не хотела вываливать на него это кладбище воспоминаний. Не планировала вскрывать старые склепы ради дешевого удара. Само вырвалось. Горечь всегда ищет выход, а этот смертный просто оказался рядом в момент протечки моей ледяной плотины.

Нужно было что-то сказать. Прочистить горло, нарушить эту звенящую тишину, пока она не задушила нас обоих. Извиниться?

Мысль была настолько абсурдной, что я едва не фыркнула вслух. Демоны не извиняются. Мы сожалеем только о том, что жертва оказалась недостаточно вкусной. Да и за что мне просить прощения? За правду? Он сам спросил. Я лишь ответила максимально честно. То, что ответ ему не понравился — это не моя беда. Правда вообще редко кому нравится, особенно тем, кто привык носить белые одежды поверх гниющих ран.

Каспер пошевелился. Звук скрипнувшей кожи дивана показался выстрелом.

Он медленно разжал сведенные судорогой пальцы. С шумом втянул воздух сквозь стиснутые зубы — звук был похож на рычание раненого зверя. Желваки на его челюсти заходили ходуном так сильно, что я видела это даже в полумраке. Он поднял голову.

И посмотрел прямо на меня.

Винить вино или тусклый свет свечи было бессмысленно. В его глазах плескалась такая дикая, первобытная смесь эмоций, что мой демонический процессор завис, выдавая критическую ошибку системы. Там была вина — тяжелая, свинцовая, осознание того, что именно его вопрос стал катализатором моего срыва. Там было горе — густое, черное, пахнущее ладаном и пеплом, словно он оплакивал кого-то давно умершего. А под всем этим, глубже всего — нежность. Такая острая и беззащитная, что от неё перехватило дыхание.

Я забыла, как дышать. Мои легкие отказались качать воздух. Сердце пропустило удар, а потом рухнуло куда-то в желудок, сбивая весь ритм трансформации. Чешуя окончательно втянулась, оставив после себя лишь бледную, покрытую мурашками кожу. Когти исчезли. Перед ним снова сидела просто уставшая девушка с растрепанными волосами.

Его губы дрогнули, но улыбки не получилось. Получился лишь горький изгиб.

— Ты можешь уйти, — сказал он тихо. Голос сел, превратившись в низкий, надломленный хрип. Каждое слово давалось ему с видимым усилием, словно он выдирал их из собственного горла вместе с мясом. — Если… если мое присутствие тебя тяготит. Если всё это... Просто скажи. И уходи.

Он сделал короткую паузу, сглотнув. Его глаза потемнели до цвета штормового моря. Золото почти погасло.

— Я не буду больше навязываться. Обещаю. Ни звонков, ни встреч. Ничего. Только кивни.

Паника, которая должна была вспыхнуть радостью при мысли об избавлении от этого безумного святоши, почему-то не пришла. Вместо неё внутри образовалась сосущая пустота. Холоднее, чем в Бездне. Словно он выключил единственный работающий обогреватель в ледяной пустыне моей жизни.

Я открыла рот, чтобы съязвить. Сказать что-то вроде: «Наконец-то заметил, что ты мне мешаешь, инквизитор?». Но слова застряли сухим песком.

Правда заключалась в том, что если я сейчас встану и уйду, то остаток вечности буду помнить тепло его ладони на моем запястье и запах лукавых колец вперемешку с кровью. Эта мысль пугала гораздо сильнее, чем шесть крыльев Серафима.