Антифона во льдах (гет)

Каспер, не дождавшись моего ответа, тяжело откинулся на спинку дивана. Он принял почти равнодушный вид — закинул ногу на ногу, расслабил плечи, даже попытался вернуть ту ленивую полуулыбку, с которой встретил меня у машины.

Почти.

Маска держалась на честном слове и остатках благодати. Я видела трещины. Видела, как дрожат его пальцы, лежащие на подлокотнике. Как он смотрит мимо меня, в темноту за окном, но при этом всем телом развернут ко мне, словно натянутая струна.

Я напряженно вглядывалась в его профиль из-под ресниц, чувствуя, как внутри просыпается привычная демоническая злоба, направленная исключительно на саму себя. Дура. Идиотка. Зачем я это сделала? Зачем показала ему свой склеп? Хотела прогнать? Получилось бы идеально, если бы сейчас сердце не пыталось пробить ребра изнутри от желания встать, пересесть к нему на диван и просто ткнуться лбом в плечо.

Я хотела. Чертовски хотела вновь почувствовать тепло его ладони. Не ледяное касание моей магии, а живое человеческое тепло, которое почему-то не обжигало, а лечило.

К черту. Если я собираюсь вечно бегать от собственной тени, то зачем вообще было выбираться из Ада?

Решившись так, как прыгают со скалы — зажмурившись и молясь, чтобы внизу была вода, а не камни, — я медленно переменила позу. Расправила плечи, раздраженно выдохнула сквозь стиснутые зубы, пытаясь скрыть неловкость и смущение за толстой броней сарказма.

— Ладно, святоша, — процедила я, заставляя голос звучать ровно и ядовито. Мой взгляд встретился с его глазами. — Но если ты решишь повторить ангельский подвиг… предупреждаю заранее: я не поморщусь, избавив твою мясную тушу от алого смузи.

Слова должны были прозвучать как оскорбление. Как отталкивание. «Держи свою святость при себе, фанатик».

Но Каспер замер. Его дыхание остановилось на секунду. Маска равнодушия дала окончательную трещину, осыпаясь осколками. По лицу расползлась несмелая, робкая улыбка — такая открытая и светлая, что она выглядела совершенно неуместной в дорогом ресторане поздним вечером. Он посмотрел на меня снизу вверх, и в этой синей глубине плескалась такая чистая, незамутненная надежда, что мой заготовленный яд застрял в горле колючим комом.

Вся язвительность испарилась. Мне вдруг стало страшно дышать, чтобы не развеять этот момент.

Он ничего не ответил. Ни слова о том, что кровь святых должна быть обжигающей, или о моем невыносимом характере. Просто кивнул. Медленно, торжественно. Так принимают капитуляцию вражеской армии. Или дают нерушимую клятву.

Вернув внимание тарелке, он взял нож и вилку. Разрезал стейк — плавным, уверенным движением, отделяя кусок идеальной прожарки. Подцепил его, обмакнул в соус и протянул вилку вперед, прямо к моим губам.

Это был жест собственника. Жест того, кто только что получил разрешение остаться рядом и теперь собирался кормить добычу с рук.

Я моргнула, сбрасывая оцепенение. Хмыкнула, стараясь вернуть лицу привычное выражение усталого презрения к мирозданию. Чуть наклонилась вперед и аккуратно сняла мясо зубами, демонстративно игнорируя жар, идущий от его пальцев возле моего подбородка.

Молчание опустилось на стол снова. Но оно больше не звенело напряжением. Оно стало густым, тяжелым, бархатным. Уютным. Словно мы сидели здесь уже сотню лет, и все слова давно были сказаны, остались только эта еда, вино и понимание того, что никто никуда сегодня не уйдет.