Акустика тишины, или как накормить полтергейста. (гет)

Утро встретило Арину не будильником, а серым светом и низким, утробным звуком грома.

Она резко села, распахивая глаза от холода — порыв ледяного ветра прошелся по голым ногам. Девушка огляделась в панике. Высокие своды, мраморный пол, стеклянный купол... И ветер. Откуда здесь взяться ветру, если она никогда не открывала на ночь окно?

Реальность навалилась тяжелым одеялом. Арина попыталась встать, чтобы добежать до ванной, смыть липкий ужас с кожи, но тут же глухо застонала. Боль пронзила всё тело одновременно: пульсирующий жар внизу живота, саднящая рана на голове, снова вывихнутое запястье и мышцы, которые отзывались огнем на каждое движение. Она рухнула обратно на дубовый выступ, прикрывая глаза дрожащей рукой.

Лишь один запах подсказал ей, где она находится. Озон. Резкий, металлический, чистый. В безопасности.

Но почему она здесь? Паника сменилась привычной тревогой. Четверг. Девять утра. Ей нужно быть на работе. Крюков убьет её за опоздание, фуксия сама себя не нарисует. Нужно вставать. Ехать. Притворяться живой.

И поймав себя на этой мысли, пытаясь заставить непослушное тело двигаться, Арина вспомнила события вчерашнего вечера. Не весь день, а именно тот момент в переулке. Звук ремня. Запах перегара. Полное, абсолютное бессилие.

Дрожь сковала её тело так сильно, что зубы клацнули о зубы. Слезы покатились по щекам горячими, бесполезными каплями, падая на больную руку. Девушка подтянула колени к груди, обхватывая их руками, утыкаясь лицом в грязную ткань своей водолазки. Она пыталась спрятаться, стать меньше, исчезнуть.

Чем она это заслужила?

Вопрос бился в пустой голове, лишенный логики. Арина не понимала причинно-следственных связей этого мира. Она обычная девушка. Серая мышь. У неё нет друзей, она не могла бы нажить врагов. Нет богатого наследства. Она ни с кем не ругается, всегда вовремя платит за квартиру и никогда не перечит старшим. Денис сам тогда просто выбрал её случайно, как выбирают камень, чтобы бросить его в воду. Просто потому, что она оказалась на его пути.

От самобичевания её отвлек легкий сквозняк в спину. Холодок коснулся шеи там, где волосы были слипшимися от грязи и чужой слюны.

Девушка замерла. Медленно, преодолевая сопротивление собственных мышц, она оглянулась через плечо.

Наум стоял совсем рядом. Ближе, чем когда-либо прежде. Он не сидел у колонны и не наблюдал из тени — он подошел почти вплотную к её лежанке. Его фигура казалась еще более монументальной снизу вверх. Воздух вокруг него искрился от напряжения, тучи под куполом висели так низко, что казалось — протяни руку, и коснешься влажной тьмы.

Арина видела следы подсохшей рыжей глины на подоле его тяжелого пальто. Грязь реального мира, которую она принесла сюда вчера ночью. Вспомнила, как буквально упала на мужчину, цепляясь за него, как утопающий за обломок мачты. Как плакала ему в грудь, пачкая светлую шерсть слезами, соплями и кровью.

Ей стало невыносимо стыдно. Горячая волна унижения поднялась от живота к горлу, смывая остатки жалости к себе. Заменяя её чувством собственной ничтожности.

Она ведь даже не принесла с собой ничего, кроме боли. В прошлый раз были пончики, извинения, попытка загладить вину. А сегодня? Сегодня она пришла разбитая, воняющая чужим насилием, истеричная. Она использовала его как бесплатный хоспис для сломанных игрушек.

— Прости, — прошептала Арина в собственные колени. Голос был сорванным, едва слышным. — Я... я испачкала тебя. Мне нужно идти. На работу. Извини, что заняла твою скамью...

Она начала неуклюже сползать с выступа, пытаясь найти ногами опору. Каждое движение отзывалось вспышкой белого света перед глазами, но оставаться здесь было нельзя. Она не имела права.

Но мужчина лишь нахмурился в ответ на её слова. Глубокая складка пролегла между его густыми бровями, перечеркнув высокий лоб. Это было не раздражение от шума или грязи — это была тяжелая, осмысленная досада человека, который видит чужую глупость и понимает, что ничего с ней сделать не может.

Арина видела эту реакцию и сжалась ещё сильнее. Она постаралась двигаться тише, почти перестала дышать, чтобы не издавать ни звука, ни шороха ткани. Стыд жёг щёки сильнее боли.

Она начала вставать. Медленно перенесла вес на ноги, цепляясь окровавленными пальцами за край деревянного выступа. Мышцы, сведённые судорогой после вчерашнего падения на ледяную землю, отказались держать ее. Сделав один неуверенный шаг вперед, она буквально сложилась пополам от пронзившей всё тело боли внизу живота. Воздух выбило из лёгких глухим стоном.

Так бы она и ударилась виском о мраморный пол или острый угол деревянной скамьи, если бы Наум не подхватил её у самой земли.

Его хватка была мгновенной и абсолютно твердой. Никакой призрачной бесплотности — только холодный гранит мышц под тканью пальто. Он удержал её так легко, словно она весила не больше перьевой подушки. Арина замерла в его руках, инстинктивно зажмурившись, ожидая удара или холодного равнодушия.

Но вместо этого ей пришлось открыть глаза. Поднять голову и встретиться с ним взглядом.

Его глаза затягивали ее разум, как воронка. В них не было зрачков в привычном понимании — лишь клубящаяся тьма грозовых туч, подсвеченная изнутри редкими вспышками фиолетовых молний. Арина смотрела в них и чувствовала, как её собственное сознание начинает распадаться на части.

В этом взгляде она видела всё и одновременно — абсолютное ничто. Смесь дикой усталости существа, которому тысячи лет, холодной апатии к человеческой суете, глухой злости на тех, кто причинил боль, и острого раздражения от того, что он вынужден тратить свою вечность на возню с этим хрупким мешком костей. Чего там только не было: отблески вокзальных пожаров столетней давности, вкус каменной пыли, тяжесть свинцового неба...

Арина в душе испугалась до оцепенения. Невозможно чувствовать всё это разом, оставаясь живым. Живые люди заперты в одной эмоции — либо больно, либо стыдно, либо страшно. А этот взгляд вмещал в себя целую библиотеку состояний, противоречащих друг другу. Если живой человек попытается вместить столько, его сердце просто разорвется.

Наум почувствовал, как девушка обмякла в его руках, теряя сознание от сенсорной перегрузки. Его лицо едва заметно дрогнуло — движение, которое можно было принять за сочувствие, если бы оно было доступно ему.

Он осторожно переместил девушку обратно на её временную лежанку. Уложил спиной на теплый дуб. Движения были выверенными, экономными, лишенными всякой нежности, но наполненными пугающей точностью хирурга.

Арина не сопротивлялась. Её тело полностью доверилось этому холодному контролю. Когда затылок коснулся дерева, а мир начал меркнуть, последним, что она увидела, была его рука — длинные бледные пальцы, зависшие в сантиметре над её лбом. Воздух вокруг руки пошел рябью, резко остывая, гася пульсирующую боль от ссадины. А затем темнота окончательно поглотила её.