Акустика тишины, или как накормить полтергейста. (гет)

Следующее пробуждение было уже другим. Вязким, почти томным, словно она выныривала из густого сиропа, а не из кошмара. Боль никуда не делась — она пульсировала глубоко внутри тупым, горячим набатом, но острая паника и ужас отступили куда-то на задворки сознания.

Арина медленно открыла глаза. Потолок над ней был привычно-серым от пасмурного света. Она лежала всё там же, на дубовом выступе фундамента. Вставать не хотелось категорически — тело казалось тяжелым, чужим куском мяса. Но физиология брала своё: мочевой пузырь требовал движения, желудок сводило голодными спазмами.

Девушка неуклюже села, спустив ноги на пол. Огляделась. Просторный зал был пуст. Наума нигде не было видно — ни у колонн, ни в тени оконных арок. Только тяжелые тучи под куполом висели так низко, что цеплялись за верхушки колонн сизыми клочьями.

Решив, что лучше она пойдет и найдет туалет, чем опозорится ещё сильнее перед ним (если он вдруг появится), Арина начала действовать. Она медленно встала, тяжело опираясь рукой о холодный мрамор стены. Мышцы отозвались глухой, тянущей болью везде сразу — между ног саднило, запястье опухло и посинело, голова гудела. Девушка стиснула зубы до скрипа, запрещая себе издавать звуки, и продолжила двигаться. Шаг. Еще шаг.

Знакомая комнатушка-кубрик, где она однажды уже пряталась от реальности, встретила её уютной, стерильной тишиной. Здесь ничего не изменилось: узкая кушетка, стопка шерстяных одеял, запах старого дерева.

Приведя себя в порядок оказалось задачей на выживание. Умыв лицо и волосы в ледяной воде из ржавого крана, Арина содрала с себя грязную водолазку и белье. Застирать их здесь же, над жестяным умывальником, стоило титанических усилий — каждое движение рук отзывалось огнем в плечах и спине. Выжав ткань, она оставила её сохнуть на старой нерабочей батарее.

Затем девушка переоделась в то, что нашла тут же — мужскую фланелевую рубашку в клетку и плотные брюки. Ткань была мягкой, но тяжелой, надежно скрывающей контуры тела. Завершив гигиенический минимум, Арина подошла к мутному зеркалу над раковиной и молча уставилась на свое отражение.

Оттуда смотрела совершенно посторонняя женщина. Бледная до синевы, с темными кругами вокруг глаз. Губы потрескались, на скуле желтизна синяка проступала даже сквозь слой грязи. Слабая. Жалкая. Грязная изнутри, даже если смыть всю землю с лица. Она выглядела как побитое животное, которое приползло умирать под крыльцо.

Она даже у самой себя вызывала лишь раздражение или брезгливую жалость. Как можно было довести себя до такого состояния? Как можно было позволить этому случиться?

Осторожно, стараясь ступать мягко, чтобы не нарушить покой места лишним шумом, Арина вышла обратно в главный зал. И замерла.

Она сразу наткнулась взглядом на одиноко стоящую фигуру у тех самых скамеек, где обычно оставляла еду. Наум стоял спиной к ней, заложив руки за спину, и смотрел вверх, на свои вечные облака. Он казался частью архитектуры, еще одной статуей, которую забыли убрать после ремонта. Воздух вокруг него был неподвижен, но тяжел. Казалось, само пространство вокзала затаило дыхание, ожидая его следующего вдоха.

Арина боялась лишний раз вдохнуть. Мраморный пол под босыми ногами казался ледяным, но она не чувствовала холода — только липкий стыд собственной уязвимости.

Но видимо, она всё же была слишком шумной для этого места. Или же мужчина просто чувствовал её присутствие так же остро, как перемену давления перед бурей. Наум обернулся на неё медленно, словно его шея проржавела от долгого стояния в одной позе. Он оглядел её с ног до головы — методично, без стеснения, как оценщик смотрит на поврежденный товар. Его взгляд задержался на вывихнутом запястье, затем скользнул выше, к ссадинам на лице и шее.

Арина почувствовала себя насекомым под микроскопом. Ей отчаянно захотелось прикрыть эти следы своего падения, спрятать грязные волосы, сжаться, стать невидимой, но тело отказывалось подчиняться. Она могла лишь молча стоять и смотреть на мужчину в ответ, ощущая, как щеки заливает краска унижения.

Наум первым нарушил тишину. Его голос прозвучал ровно, лишенный интонаций, на его фоне звук падающих камней показался бы мелодией:

— Это сделал тот же человек?

Вопрос повис ещё одной свинцовой тучей прямо над их головами. Арине показалось, что грозовой разряд дугой пробежал внутри облаков в такт его словам — воздух между ними едва заметно вспыхнул фиолетовым светом и запах озоном стал невыносимо резким.

Она не знала, как ей лучше ответить. Любое слово казалось предательством — жалким оправданием своей никчемности. Арина просто кивнула, надеясь, что этого скупого жеста достаточно. Ей было мучительно стыдно за то, что она — взрослый, живой человек, женщина в конце концов — не может справиться со своими проблемами сама. Что ей приходится бежать сюда, во всех смыслах, в потустороннюю зону отчуждения, чтобы прятаться под крылом мертвеца.

Наум, кажется, и не ждал от неё развернутого ответа или исповеди. Он лишь нахмурился ещё сильнее, хотя Арина думала, что это невозможно. Казалось, его лицо из серого камня вообще не было способно на подобные эмоции, мимические мышцы должны были атрофироваться век назад. Но складка между бровями стала глубже, перечеркнув лоб почти черной линией.

Только сейчас девушка заметила, что он больше не держит руки за спиной. В его правой руке был зажат тот самый зонтик-трость, который она видела здесь в свой первый приход. Старинный, с костяной ручкой, отполированной до блеска временем. Мужчина перехватил его удобнее, уперев наконечник в мрамор. Дерево глухо стукнуло о камень.

Следующий вопрос мужчины заставил девушку замереть в нерешительности, перебирая в голове варианты ответов:

— Тебе нужно возвращаться?

Слова ударили по сознанию, выбив почву из-под ног. А ведь и правда. Нужно ли?

Что её ждет там, снаружи? Ранняя электричка, ухмылка Крюкова, вечная усталость... И этот страх. Липкий, холодный ужас, притаившийся в каждой тени родного подъезда. Боль пустой жизни, где ты существуешь только для того, чтобы рисовать улыбки мертвецам. Она уже открыла рот, чтобы сказать «нет». Чтобы шагнуть вперед, упасть на колени и начать умолять позволить ей остаться здесь навсегда. Замереть в этой вечности, стать еще одной статуей, лишь бы никогда больше не чувствовать чужих рук на горле.

Но следующая мысль спазмом сдавила горло, перекрыв доступ кислорода.

А как же Егор?

Мама?

Пусть они и не идеальная семья. Пусть мать давит своим сахарным сиропом заботы, а брат ворчит и пытается контролировать каждый вздох. Но они живые. Если она исчезнет... если Арина Светлова просто растворится в воздухе после такого вечера... Егор перевернет город вверх дном. Он будет искать её в моргах, обзванивать больницы, возможно, снова придет к Денису. Брат будет сходить с ума от тревоги, винить себя в том, что отпустил ее.

Она не имеет права делать ему такой подарок. Её побег станет его пожизненной пыткой.

Арина сглотнула вставший в горле ком. Опустила глаза на свои руки, которые всё ещё дрожали.

— Да, — прошептала она хрипло. Голос звучал сломанно, но твердо. — Мне нужно забрать вещи. И предупредить брата, что я... жива.

Последнее слово далось тяжелее всего. Жива. После вчерашнего это звучало как издевательство.