Только видя смерть, можно научиться жить (гет)

Июльское солнце над графством Суррей плавило асфальт подъездных дорожек, но за высокими коваными воротами Кроул-холла царила благословенная прохлада. Старинные вязы и вековые дубы, напитанные скрытыми лей-линиями поместья, смыкали кроны в плотный изумрудный шатер, отсекая зной и создавая мягкую, кружевную тень над гравийными дорожками.

Моргана Кроул сидела в плетеном кресле на широкой мраморной террасе западного крыла, поджав под себя босые ноги. На коленях девочки покоился тонкий блокнот в переплете из телячьей кожи, исписанный плотными рядами математических формул и рунических связок. Рядом на столике стоял высокий запотевший стакан с домашним лимонадом из мяты и базилика, выращенного в знаменитых теплицах Элизабет.

Внешне девочка казалась абсолютно расслабленной — типичный образ двенадцатилетней аристократки на каникулах. Однако любой, кто осмелился бы заглянуть в ее пронзительные изумрудные глаза, мгновенно понял бы: внутри этой маленькой головы непрерывно работал мощнейший вычислительный аппарат.

Моргана нервничала.

Это не было паникой или детским испугом. Это было холодное, сосущее раздражение системного аналитика, столкнувшегося с необъяснимым сбоем в прогнозируемой модели данных.

Дамблдор молчал.

Он молчал уже четвертый месяц.

После унизительного отстранения от поста Верховного чародея, потери кресла председателя Международной конфедерации магов и крушения фонда «Всеобщее благо» старик заперся в своем родовом доме в Годриковой Впадине. Ни единого публичного заявления. Ни одной разоблачительной статьи в прессе через верных сторонников. Никаких тайных встреч так называемого Ордена Феникса, за которыми ненавязчиво, но пристально следила агентурная сеть Чарльза. Даже верная птица Фоукс, по донесениям наблюдателей, лениво дремала на насесте в саду, не совершая дальних перелетов.

— Это противоречит базовой психологической парадигме великих манипуляторов, — негромко произнесла Моргана, постукивая стилусом по краю блокнота. — Человек, полвека державший в руках судьбы континента, не может просто так уйти на покой, чтобы полоть петунии и варить малиновое варенье.

Сидевший напротив Себастьян перевернул страницу тяжелого французского фолианта по высшей алхимии семнадцатого века.

За прошедший год в теле мальчика окончательно закрепилась новая, чистая матрица сознания. Он заметно вытянулся, плечи раздались, а в бледных чертах лица больше не проглядывало то искаженное безумием выражение, которое когда-то наводило ужас на Британию. Теперь это был красивый, утонченный юноша с холодным, проницательным взглядом серых глаз и безупречной осанкой потомственного лорда.

— Ты ищешь сложную интригу там, где может быть банальное истощение ресурсов, сестра, — ровным, бархатным голосом отозвался Себастьян. — Я слишком хорошо знаю Альбуса. Он был моим учителем, моим главным противником и зеркалом моих собственных ошибок. Сила Дамблдора всегда держалась на двух столпах: на его абсолютном моральном авторитете и на мифе о непогрешимости его стратегического предвидения. Ты выбила у него оба костыля. Разоблачение Петтигрю уничтожило его репутацию судьи, арест Крауча лишил опоры в министерской бюрократии, а наш маленький Пражский триумф доказал, что Хогвартс может существовать и процветать без его отцовской длани.

— И именно поэтому он опасен, — Моргана отложила стилус и сделала глоток лимонада. — Когда у паука рвут паутину, он не умирает с голоду в углу. Он либо плетет новую сеть в темноте, либо затаивается, чтобы нанести один-единственный, асимметричный удар в тот момент, когда жертва решит, что битва выиграна. Проблема в том, что я не вижу вектора. Куда он может ударить? Гарри Поттера нет — он стерт из реальности. Крестражи уничтожены и собраны в тебе. Василиск здоров и служит школе. Школьные финансы под контролем независимого совета. Что у него осталось?

— Осталась легенда, — тихо заметил Себастьян, закрывая фолиант. — И осталась память о тех, кого он когда-то предал ради своего «великого блага». Но пока он не шевелится, любые превентивные удары по Годриковой Впадине сделают нас агрессорами в глазах Визенгамота. Нам нужен статус-кво.

— Статус-кво расслабляет, — Моргана тряхнула медно-рыжей челкой, разминая тонкие пальцы. — В моей прошлой жизни врачи в клинике говорили: если на кардиомониторе прямая линия — это смерть, но если ритм идеально ровный без малейшей синусоидальной вариативности — это предвестник внезапной остановки сердца. Тишина вокруг Дамблдора неестественна. И пока он выжидает, мы не должны сидеть сложа руки. Пора переходить к следующему этапу оптимизации магического пространства.

— Ты снова хочешь примерить мантию безымянного благодетеля? — на губах Себастьяна промелькнула тонкая, понимающая усмешка.

— А почему бы и нет? — Моргана улыбнулась своей фирменной, чуть хищной улыбкой. — Если реальность вокруг нас полна системных ошибок, созданных чужой глупостью и жестокостью, долг разумного человека — эти ошибки исправлять. Тем более что наш дорогой профессор Снейп вчера в половине третьего ночи закончил финальную дистилляцию.

Себастьян мгновенно подобрался, и в его глазах вспыхнул искренний научный интерес:

— Стигийский комплекс стабилизировался?

— До сотых долей процента. Идем в подземелья. Пора навестить нашего штатного гения алхимии.

Подземная лаборатория Кроул-холла не имела ничего общего с мрачными, покрытыми серой плесенью подвалами старых родовых гнезд. Это был шедевр инженерной мысли, созданный на стыке магловских стандартов стерильности и сложнейших гоблинских стазисных контуров.

Стены, выложенные белыми керамическими панелями, мягко отражали рассеянный свет кварцевых ламп полного спектра. Бесшумная принудительная вентиляция с угольными и руническими фильтрами вытягивала любые токсичные испарения за доли секунды. Вдоль длинных столов из химически стойкого полимера тянулись ряды прецизионных магловских весов, центрифуг с магическим приводом и стеклянных холодильных установок.

В дальнем конце лаборатории, окруженный мягким лазурным свечением защитного барьера, стоял Северус Снейп.

Зельевар изменился за этот год так разительно, что прежние знакомые едва ли узнали бы его с первого взгляда. Никаких засаленных прядей, падающих на лицо, никакой вечной сутулости загнанного шпиона. Волосы были коротко и аккуратно подстрижены, открывая высокий, благородный лоб; под расстегнутым лабораторным халатом виднелась свежая хлопковая рубашка. На тонком шнурке на шее висел его неизменный артефакт в чехле из чешуи василиска — плеер, из крошечных серебряных клипс которого сейчас едва слышно доносились скрипичные пассажи Баха.

Снейп держал в руках длинные щипцы, с помощью которых осторожно извлекал из криогенной камеры толстостенную колбу из горного хрусталя.

Внутри сосуда плескалась удивительная жидкость. Она не подчинялась законам обычной гидродинамики: плотная, маслянистая, она мерцала глубоким серебристо-изумрудным сиянием, испуская тончайшие спирали холодного пара, который тут же оседал обратно на поверхность субстрата.

— Идеальная коллоидная решетка, — раздался от двери звонкий голос Морганы. — Никакой коагуляции осадка на стенках. Мои поздравления, профессор.

Снейп даже не вздрогнул. Мужчина плавно опустил колбу в гнездо магнитного фиксатора, наложил три запирающих заклинания и лишь затем повернулся к вошедшим, стягивая с рук тонкие перчатки из кожи дракона.

— Девяносто восемь целых и четыре десятых процента чистоты экстракции, мисс Кроул, — сухо, но с явным, с трудом сдерживаемым торжеством в голосе произнес Мастер Зелий. — Пепельный золототысячник вашей матушки в сочетании с методом криогенной ферментации аконита госпожи Ядвиги сотворил невозможное. Нам удалось связать расщепленный стигийский пепел с органической матрицей без риска некроза тканей.

Зельевар подошел ближе, скрестив руки на груди. Его темные глаза горели фанатичным огнем исследователя:

— Этот состав способен преодолеть гематоэнцефалический барьер и принудительно восстановить разрушенные синаптические связи в коре головного мозга, полностью выжигая остаточный фон застарелых ментальных проклятий высшей категории. Теоретически… он может повернуть вспять деградацию нервной ткани даже спустя десятилетие после травмы.

— Теоретически, — подхватила Моргана, подходя к демонстрационному столу и всматриваясь в сияющую жидкость. — Но в медицине и алхимии теория без клинических испытаний не стоит и ломаного кната. Нам нужен прецедент.

— Прецедент? — Снейп нахмурился, и его брови сошлись к переносице. — Мисс Кроул, это не просто эликсир от простуды. Это вещество трансмутационного действия. Я планировал провести серию экспериментов на тканевых культурах мандрагоры, затем на высших приматах…

— У нас нет времени на обезьян, Северус, — спокойно и жестко оборвала его девочка. — Через два месяца начинается новый учебный год. Политическая конфигурация Британии подвижна, как ртуть. Нам нужны живые, неопровержимые доказательства абсолютного превосходства новой школы алхимии над замшелыми министерскими протоколами. И у нас есть идеальные кандидаты.

Снейп замер. Взгляд зельевара скользнул по лицу Морганы, затем метнулся к бесстрастному Себастьяну, и внезапно в его глазах мелькнула искра догадки, сменившаяся глубочайшим напряжением:

— Нет… Вы ведь не говорите о…

— Именно о них, — подтвердила Моргана. — Фрэнк и Алиса Долгопупс. Закрытое отделение больницы Святого Мунго. Палата интенсивной терапии для жертв необратимых магических поражений.

В лаборатории повисла тяжелая, гулкая тишина.

Слышно было лишь тихое, мерное гудение вентиляционной вытяжки.

Снейп медленно отошел к стеллажу, оперся ладонями о край столешницы и опустил голову. Пальцы мужчины побелели от напряжения.

— Это безумие, — глухо произнес он. — Их мозг сожжен непрерывным воздействием Круциатуса. Род Лестрейнджей использовал ритуальные модификаторы пыточного проклятия. Там не осталось личности, мисс Кроул. Лишь пустые биологические оболочки, пускающие слюни и сжимающие в пальцах обертки от конфет. Целители Мунго перепробовали всё: от слез феникса до экстракта корня мандрагоры высшей очистки. Любое вмешательство такой силы может вызвать мгновенный отек мозговых оболочек и летальный исход за сорок секунд.

— Слезы феникса восстанавливают плоть, но бессильны против проклятой энтропии разума, — парировал Себастьян, делая шаг вперед. Мальчик говорил спокойно, взвешивая каждое слово: — А Круциатус — это не физическое разрушение. Это энтропийный коллапс информационных каналов души. Магия боли зацикливает нейронные контуры в бесконечную петлю страдания, пока сигналы не выжигают проводящие пути.

Себастьян бросил короткий взгляд на сияющую колбу:

— Ваш состав содержит стигийский пепел — субстанцию из преддверия небытия. Он обнуляет остаточный магический заряд проклятия, а вытяжка из пепельного золототысячника стимулирует регенерацию нервных волокон по исходной матрице души. Вероятность успеха — не менее семидесяти восьми процентов.

Снейп резко вскинул голову, глядя на бывшего Темного Лорда с болезненной, острой смесью уважения и застарелой горечи:

— Семьдесят восемь процентов… А остальные двадцать два?! Смерть двух национальных героев? Скандал континентального масштаба? Вы понимаете, кто такая Августа Долгопупс?! Эта старая гарпия сотрет в порошок любого, кто посмеет поставить под угрозу жизнь ее сына, какими бы благими намерениями он ни прикрывался! Она никогда не даст официального согласия на эксперимент с незарегистрированным препаратом!

— Именно поэтому, дорогой профессор, мы не станем просить ее официального согласия, — Моргана подошла к зельевару и заглянула ему прямо в глаза.

В ее изумрудных зрачках горела та самая несокрушимая, яростная уверенность человека, победившего смерть:

— Мы просто дадим ей шанс. Выбор. Единственный реальный шанс вернуть сына и невестку. Попытка — не пытка, Северус. Терять им нечего. Они уже мертвы для этого мира. Если препарат не сработает — ничего не изменится. Но если сработает… Род Долгопупс вернет своих истинных лидеров, Невилл обретет родителей, а Августа Долгопупс станет нашим самым преданным, бронированным союзником в Визенгамоте, готовым перегрызть глотку любому, кто косо посмотрит в сторону Хогвартса.

Снейп молчал.

Его кадык судорожно дернулся. Мысли зельевара лихорадочно просчитывали риски, вероятности, химические формулы и политические последствия. Как ученый, он жаждал этой проверки. Как человек, чьи руки когда-то были запятнаны кровью и ошибками темного прошлого, он всем существом желал искупить хотя бы малую часть того ужаса, который принесли в этот мир его бывшие соратники.

— Три дозы, — хрипло произнес Снейп, не отводя взгляда от Морганы. — По одной унции в хрустальных флаконах с серебряным напылением. Вводить дробно, с интервалом в шесть часов, предварительно растворив в родниковой воде, настоянной на лунном камне.

Зельевар круто развернулся к стеллажу:

— Инструкция должна быть исчерпывающей. Никаких имен. Никаких родовых знаков. Только сухой, академический протокол реанимации, составленный на древней латыни. Если старая ведьма не круглая дура — она поймет уровень квалификации автора с первых трех строк.

— Превосходно, — Моргана победоносно улыбнулась. — Я подготовлю курьерскую доставку через независимый гоблинский канал Гринготтса. Посылка ляжет на ее стол в поместье сегодня в полночь.

Поместье Долгопупсов в Йоркшире встретило полночь глухой, давящей тишиной старого родового гнезда, лишенного детского смеха и живых голосов.

Вдовствующая леди Августа Долгопупс сидела за массивным дубовым столом в фамильной библиотеке. На женщине был строгий черный домашний халат, а неизменная шляпа со стервятником покоилась на мраморном бюсте ее покойного супруга в углу комнаты. В камине догорали угли, отбрасывая багровые тени на морщинистое, суровое лицо матриарха.

Перед ней лежали счета, хозяйственные ведомости и последнее письмо от внука Невилла из Хогвартса, в котором мальчик с восторгом описывал свои успехи в обновленных теплицах профессора Спраут. Августа перечитывала письмо уже в третий раз, и в уголках ее жестких губ таилась редкая, печальная нежность.

Внезапно воздух посреди библиотеки сгустился.

Защитные чары поместья — древние, мощные, рассчитанные на отражение боевых проклятий — не забили тревогу, но глухо завибрировали, пропуская санкционированный финансовый канал высшей категории доверия.

На полированной поверхности стола, прямо поверх счетов, с тихим металлическим щелчком материализовался небольшой прямоугольный ларец из мореного дуба, запечатанный сургучной печатью банка Гринготтс с личной подписью старшего поверенного по закрытым трастам.

Августа мгновенно вскинула палочку. Ее реакция, несмотря на преклонный возраст, оставалась реакцией ветерана двух магических конфликтов.

— Ревелио! Специалис ревелио! Каве инимикум!

Сложные диагностические лучи омыли шкатулку лазурным, золотым и темно-синим светом. Никаких следов ядов. Никаких проклятий сжатия сердца или удушающих плетений. Чистая, стерильная магия высшей алхимической изоляции.

Дрожащими, но твердыми пальцами старая леди сломала сургуч и откинула крышку.

Внутри, в гнездах из черного бархата, покоились три небольших флакона из граненого хрусталя с серебряным напылением. Внутри них ровно, гипнотически пульсировала серебристо-изумрудная субстанция, испуская слабое тепло. Рядом лежал свиток тончайшего пергамента, перевязанный шелковой лентой.

Августа развернула свиток.

Текст был написан каллиграфическим, безупречным почерком на классической латыни — языке высших алхимических трактатов эпохи Возрождения.

«Главе Благородного и Древнего Дома Долгопупс.

Перед вами состав регенерации синаптических матриц высшего порядка. Разработан на основе синтеза стигийских минералов и криогенно ферментированных растительных алкалоидов. Препарат нейтрализует остаточные энтропийные контуры Круциатуса и принудительно восстанавливает проводящие пути нервной системы по исходному матричному коду души.

Мы не требуем платы. Мы не называем имен.

Официальная медицина бессильна, и вы знаете это лучше любого министра. Ваши дети угасают в палате Мунго, пока их тела медленно деградируют от отсутствия высшей нервной деятельности. Через два года начнется необратимый некроз коры.

Выбор за вами, миледи. Вы можете уничтожить эти флаконы и продолжать приносить обертки от сладостей в палату живых мертвецов. Или вы можете рискнуть и вернуть Британии ее героев, а вашему внуку — отца и мать.

Протокол введения прилагается ниже. Да пребудет с вами Магия».

Августа Долгопупс выронила пергамент.

Ее руки мелко, неудержимо дрожали. Сердце колотилось в ребрах так, словно ей снова было двадцать лет и она стояла перед лицом смертельной опасности.

Яд? Ловушка старых недобитых врагов?

Старуха взяла один из флаконов, поднесла к свету свечи. Она не была профессиональным зельеваром, но десятилетия жизни среди высшей аристократии научили ее чувствовать качество магии. От жидкости исходила такая кристальная, мощная, первозданная чистота, какую не могло создать ни одно темное проклятие в мире. Темная магия пахнет тленом, гарью и кровью. Это зелье пахло утренним морозным озоном и свежестью весенней земли после грозы.

Августа медленно опустилась в кресло, закрыв лицо ладонями.

Перед ее внутренним взором встали бесконечные, мучительные воскресенья в больнице Святого Мунго. Белые, стерильные стены четвертого этажа. Бессмысленный, блуждающий взгляд Фрэнка, не узнающего собственную мать. Сгорбленная фигурка Алисы, тихо качающейся на краю кровати и протягивающей маленькому Невиллу пустой фантик от жвачки «Друбблс»…

Двенадцать лет ада. Двенадцать лет бессильного, пожирающего изнутри горя.

Старая леди резко убрала руки от лица.

В ее глазах больше не было слез. Там горело отчаянное, яростное, несокрушимое безумие матери, готовой пойти на сделку с самой смертью ради спасения своего ребенка.

— Терять мне нечего, — прошептала Августа в пустоту темной библиотеки. — Хуже того, что с ними сделали, уже не будет.

Она решительно захлопнула ларец, сунула его под мышку, подошла к камину и зачерпнула горсть летучего пороха:

— Больница Святого Мунго! Закрытый сектор!

Двое суток в Кроул-холле прошли в густом, наэлектризованном ожидании.

Ни «Ежедневный пророк», ни министерские сводки не приносили никаких известий. Августа Долгопупс умела хранить тайны: если она и решилась на применение состава, то сделала это в строжайшей секретности, закрыв палату родовыми чарами от любопытных глаз больничных интернов.

Снейп в эти дни был молчалив, как гранитная скала. Зельевар почти не покидал лабораторию, проверяя контрольные образцы стигийского комплекса на стабильность, но Моргана видела, с каким внутренним напряжением он вздрагивал при каждом шорохе почтовых сов за окнами.

А в первых числах августа, ровно за три недели до рассылки школьных писем из Хогвартса, привычный ритм поместья взорвался.

Полуденное солнце заливало восточную террасу, когда в глубине сада, прямо на специально оборудованной площадке для дальних пространственных переходов, с оглушительным, пушечным грохотом разорвался воздух.

Магический барьер Кроул-холла отозвался мощным, ликующим колокольным перезвоном — сработал персональный маяк крови рода Блэк.

— Они вернулись! — воскликнул Чарльз Кроул, сбегая по мраморным ступеням террасы с распахнутыми объятиями. Его огненно-рыжие волосы развевались на ветру, а красно-коричневые глаза сияли неподдельным восторгом.

Моргана, Себастьян и вышедшая из оранжерей Элизабет поспешили следом.

На круглой каменной площадке среди клумб с серебряным папоротником медленно рассеивалось марево пространственного тумана, пахнущего сибирской пихтой, вечной мерзлотой и дымом шаманских костров.

Из клубов пара вышли двое.

Первым шагал Сириус Блэк.

Но это больше не был тот сломленный, истощенный узник Азкабана с безумным взором, которого Чарльз вытаскивал из лап дементоров. Перед ними стоял истинный Лорд Блэк во всем великолепии своей древней, грозной породы.

Широкоплечий, мускулистый, с горделивой царственной осанкой, он был одет в тяжелый дорожный камзол из темно-серой замши, отороченный мехом соболя, и высокие походные сапоги. Черные, как вороново крыло, густые волосы были перехвачены на затылке кожаным ремешком, открывая породистое, загорелое до бронзового оттенка лицо. На щеках играл здоровый румянец, а серые аристократические глаза сияли дерзким, победоносным блеском человека, вернувшего себе силу, имя и власть.

Но куда более поразительным было преображение его спутника.

Римус Люпин шел рядом, и каждый его шаг отдавал скрытой, пружинистой мощью совершенного хищника.

Исчезла та вечная, болезненная сутулость вечно голодного изгоя. Пропали глубокие, воспаленные круги под глазами и преждевременная седина. Волосы цвета дикого меда теперь отливали благородным серебром на висках, спадая густыми волнами на широкие плечи. На нем был простой, но безупречно подогнанный темно-зеленый шерстяной сюртук, перехваченный широким кожаным поясом с костяной пряжкой сибирской работы.

Но главное скрывалось во взгляде.

В глазах Люпина больше не было той мучительной, затравленной борьбы человека, ежесекундно сдерживающего запертого в подсознании зверя. Его янтарно-карие зрачки смотрели на мир прямо, спокойно и глубоко. Шаманы Васюганья совершили чудо: проклятие ликантропии было переплавлено в родовую тотемную силу. Волк внутри него больше не был паразитом — он стал частью его сути, надежным щитом и верным стражем.

— Чарльз! Старый лис! — громогласно расхохотался Сириус, сгребая старшего Кроула в медвежьи объятия так, что у того хрустнули ребра. — Мерлин меня побери, как же здесь тепло после туруханских снегов!

— С возвращением, бродяга, — с улыбкой выдохнул Чарльз, похлопывая Блэка по широкой спине. — Вижу, сибирские кедры пошли тебе на пользу.

— Не то слово! — Сириус отстранился, сияя белозубой улыбкой. Затем повернулся к Элизабет, галантно склонив голову и коснувшись губами ее ладони: — Леди Кроул. Ваши укрепляющие отвары спасли нас от шаманских настоек из мухоморов. Я ваш вечный должник.

— Полно тебе, Сириус, — мягко рассмеялась серебряноволосая женщина, обнимая крестного своей дочери.

Моргана стояла в нескольких шагах позади родителей, скрестив руки на груди и с интересом наблюдая за сценой. Рядом с ней застыл Себастьян.

Девочка знала от отца: Сириус, связанный Непреложным обетом тайны, за все эти месяцы в тайге так и не раскрыл Люпину истинную природу Морганы. Он не имел права рассказывать о ритуале Первородного Древа, об исчезновении Гарри Поттера и о душе взрослой женщины, переродившейся в теле ребенка. Сириус берег этот секрет свято, ожидая момента, когда Моргана решит сама открыть карты старому другу ее биологических родителей.

Моргана готовилась к долгому, сложному, осторожному диалогу. Она мысленно выстраивала логические цепочки, подбирала аргументы, готовилась апеллировать к фактам и документам Гринготтса…

Но все ее математические расчеты рассыпались в прах за одну-единственную секунду.

Римус Люпин медленно перевел взгляд через плечо Сириуса.

Его янтарные глаза скользнули по Элизабет, по Чарльзу… и остановились на Моргане.

Воздух вокруг оборотня внезапно задрожал.

Ноздри мужчины резко, жадно расширились, втягивая воздух сада. Его зрачки сузились в вертикальные щели, вспыхнув чистейшим, первозданным золотом.

Оборотень, чьи органы чувств были обострены до божественного абсолюта васюганской интеграцией, не нуждался в пергаментах, подписях гоблинов и генеалогических древах. Он не видел перед собой «приемную дочь сквибов Кроулов».

Он чувствовал запах.

Запах грозового озона и лесных трав, который ни с чем нельзя было спутать — фамильный запах крови Джеймса Поттера. Запах цветущих лилий, горького миндаля и теплой весенней магии, который на протяжении семи школьных лет окутывал Лили Эванс.

И самое главное — он видел ауру.

Над головой двенадцатилетней рыжеволосой девочки полыхало не просто магическое ядро. Там яростно, торжествующе бушевало огромное, ослепительно чистое пламя, в котором переплелись воедино жертвенная защита матери, несокрушимое благородство отца и первородная сила феникса.

— Боги… — сорвался с губ Люпина полузадушенный, хриплый шепот.

Сириус резко обернулся, заметив реакцию друга, и предостерегающе вскинул руку:

— Римус, подожди, дай мне объяснить…

Но оборотень уже ничего не слышал.

С нечеловеческой, смазанной скоростью степного волка Люпин сорвался с места. Земля едва дрогнула под его сапогами. В два колоссальных, грациозных прыжка он преодолел разделявшие их двадцать ярдов.

Себастьян инстинктивно дернул плечом, его пальцы коснулись палочки из клыка василиска в рукаве, но Моргана резким коротким жестом приказала брату стоять на месте. Она не чувствовала угрозы. От приближающегося мужчины исходила такая волна всепоглощающей, щемящей, отчаянной любви и благоговения, что у девочки перехватило дыхание.

Люпин подлетел к ней, обхватив ее крепкими, дрожащими руками за талию, легко, словно пушинку, вздернул вверх и закружил по воздуху.

— Лили… Джеймс… Пресвятая Магия, это ты! — смеясь и одновременно захлебываясь слезами, воскликнул Римус. Его голос дрожал от восторга, эхом разносясь по всему саду: — Это ты! Живая! Настоящая!

Мужчина бережно опустил опешившую Моргану на ноги, но рук с ее плеч не убрал. Он жадно, жарко вглядывался в ее лицо, его пальцы осторожно коснулись медно-рыжих прядей, очертили линию высоких скул, заглянули в изумрудные глаза:

— Глаза Лили… Точь-в-точь ее глаза! Но это упрямое выражение подбородка… Этот взгляд… Джеймс! Чистый Сохатый, когда задумывал очередную проказу над старостами!

Люпин прерывисто вздохнул, и по его загорелым, обветренным щекам покатились крупные, светлые слезы:

— Так вот какое пламя родилось от Джеймса и Лили… Вот кто сжег морок старого паука! Я чуял этот след еще в письмах Сириуса, но не смел поверить… Моя девочка… Волчонок наш…

Сириус подошел ближе, положив тяжелую руку на плечо рыдающего друга. На лице Блэка играла теплая, гордая улыбка:

— Я же говорил тебе, Лунатик. Кровь не обманешь. Магия сама решает, в какой форме возродиться роду, когда на кону стоит его выживание.

Моргана стояла, не шевелясь.

Ее острый, расчетливый ум на несколько секунд просто отключился. Вся ее броня — холодная логика, магловский скепсис, цинизм взрослой умирающей женщины, переродившейся в чужом мире — внезапно дала трещину под напором этой чистой, бесхитростной, первобытной верности старого друга ее погибших родителей.

Этот человек жил впроголодь, терпел проклятие, ненавидел себя за свою природу, оплакивал своих друзей двенадцать лет… И сейчас он стоял перед ней на коленях, готовый разорвать любого врага за один только ее вздох.

Моргана мягко выдохнула. Ее лицо озарилось теплой, искренней улыбкой.

Девочка подняла руку и аккуратно, кончиками пальцев стерла слезу с щеки оборотня:

— Здравствуй, дядя Римус. Рада наконец-то познакомиться лично.

Люпин судорожно выдохнул, прижался щекой к ее маленькой ладони, словно принося безмолвную клятву верности, и тихо рассмеялся сквозь слезы:

— Здравствуй, Моргана. Здравствуй, наше сокровище.

Моргана перевела взгляд на стоявшего рядом Себастьяна и стоявшего у террасы Снейпа, который наблюдал за сценой с каменным, но подозрительно спокойным выражением лица.

"Минус один враг, — с глубоким, пьянящим облегчением подумала девочка. — И плюс один несокрушимый защитник"