Эхо потерянных красок (джен)

Музыкант не отрываясь смотрел на них, его пальцы слегка касались струн виолончели. Воздух, минуту назад наэлектризованный чистой нотой, вновь сгустился до осязаемой тишины.

— Пойдёмте, — произнес он, и этот низкий, чистый голос, казалось, вибрировал не в воздухе, а отдавался прямо в сердце.

— Вам нужно спрятаться в моём укрытии.

Алан моментально шагнул вперёд, становясь перед Вероникой.

— А если Серые сейчас прийдут сюда? — напряжённо прошептал он, готовясь броситься наперерез.

Музыкант медленно, почти грациозно, покачал головой, но его усталые глаза наполнились новой решимостью.

— Не могут. Не так быстро. Мой резонатор создал зону "слепоты", но она не продлится долго. Поэтому вам лучше пройти со мной.

Он сделал шаг в сторону, делая движение рукой, от чего вход в каменную глыбу открылся шире. Внутри, в полумраке, не было ничего, кроме пространства, заполненного рассеянным, теплым светом, исходящим от его виолончели.

— Вы чувствуете этот гул? Эту ноту? Это не просто звук. Это Частота Истины. Она разрушает их Схему. Но чтобы она работала, нужен проводник. Нужен тот, кто сможет передать мелодию дальше.

Вероника, забыв о страхе и осторожности, обошла Алана, подойдя ближе к музыканту.

— Это ведь Вы даёте краски тому дереву, — ее слова были не вопросом, а утверждением.

— Верно. Зеленое дерево — доказательство, что Схема может быть прорвана. Но мне нужна помощь, чтобы создать симфонию. Вы — то эхо, которую моя музыка вызвала в мире. Я искал резонанс в сердцах. И, кажется, нашел его в твоей душе, Вероника.

Он протянул ей руку. Не для рукопожатия, а как приглашение.

— Меня зовут Эол. И нам нужно поговорить до того, как Затухание прорвётся. Войдите. Эта глыба — наш единственный шанс дать музыке не просто укрытие, а голос.

Вероника улыбнулась, и её глаза широко распахнулись. В них читалось такое чистое, нефильтрованное удивление, которое почти граничило с шоком, но за ним тут же вспыхнула невероятная радость. Ее взгляд переходил от каменной глыбы, что оказалась "резонатором", к виолончели, а потом к самому музыканту.

— Частота Истины… Это невероятно! — её голос понизился до шёпота. Она сделала еще один шаг к Эолу, совершенно позабыв о предосторожностях.

Алан, напротив, напрягся до предела. Он протянул руку и взял Веронику за локоть, не давая ей подойти ближе. Его глаза сузились, сканируя Эола, его одежду, каждый жест. Он не верил в случайности, особенно в присутствии Серых. Музыка, Частота Истины — всё это звучало слишком красиво, слишком… подозрительно. Это мог быть утончённый, изощрённый капкан.

— Стоп! — голос Алана был низким и резким.

— Мы не знаем, кто ты, и что это за Схема! Зона слепоты? Или это приманка? Как мы можем быть уверены, что ты не один из них? Один из Серых, который просто играет другую мелодию, чтобы заманить нас?!

Он инстинктивно выставил руку, закрывая Веронику. Каждая мышца его тела была готова к немедленному действию. Его глаза горели настороженностью и решимостью защищать девушку любой ценой.

Музыкант отреагировал совершенно спокойно. Он видел страх, скрывающийся за этой готовностью к борьбе, и понимал, что для Алана недоверие — это единственная работающая защита. Он не обиделся. Его усталое лицо даже слегка смягчилось.

— Ты прав, Алан. Твоя осторожность и недоверие вполне обоснованы, — спокойно произнес музыкант, убирая протянутую руку и кивая на вход.

— Но Серые не дают выбора. Они навязывают свою волю. Если бы я был одним из них, ты бы уже чувствовал не мелодию, а приказ. Я бы не просил тебя войти; я бы заставил вас обоих.

Он опустил взгляд на свою виолончель, словно ища в ней подтверждение своих слов.

— Я ждал Вас, потому что Вы — живые ноты в мире, который они пытаются сделать глухим. Алан, войдя в моё убежище, ты ничего не потеряешь, кроме своего недоверия. Ты сможешь защищать Веронику здесь точно так же, как и снаружи. Более того, здесь, внутри, моя музыка не даст Схеме прикоснуться к ней. А снаружи… скоро нас услышат. Я не прошу верить мне. Я прошу дать мне шанс объяснить, как мы можем вместе прорвать Затухание. Время на исходе.

Алан пристально смотрел на Музыканта, не решаясь последовать за ним в таинственное убежище. Секунды колебаний отражались на его лице, пока Вероника мягко не произнесла:

—Не бойся, я чувствую, что всё будет хорошо. Пойдем.

Алан и Вероника вошли внутрь. Тяжелая глыба за их спинами медленно, с утробным скрежетом, закрылась, отрезая их от серого, давящего мира. В этот момент настороженность Алана достигла предела. Он резко огляделся, его взгляд, привыкший к выискиванию угроз в монохромной пустыне, скользил по стенам и потолку. "Не ловушка ли это?" — напряжённо билась мысль в его разуме. Каждый мускул был напряжён, готовый к рывку или защите. Но окружающее пространство словно дышало иным воздухом. Напряженность начала постепенно отпускать Алана, она таяла, уступая место изумлению, а затем и тихому, глубокому успокоению. Просторное помещение не было темным или мрачным, как он ожидал. Оно было залито приятным, мягким светом, источника которого не было видно. Свет этот был не просто белым — он переливался нежными, едва уловимыми оттенками.

Атмосфера была почти нереальной. Со всех сторон струилась серебристая, переливающаяся музыка, не громкая, а словно растущая из самих стен, обволакивающая и умиротворяющая. Этот звук был чистым, как горный ручей, и лишенным той агрессивной, металлической фальши, которой был наполнен их прежний мир.

Вероника выдохнула, прижав руку к груди, и улыбнулась.

—Смотри, Алан, цвета! Бирюзовый! Золотистый! Голубой! И... фиолетовый!

— восхищенно прошептала она, указывая на яркие тона, настоящие цвета, которых они так долго не видели. Здесь они существовали не как пятна, а как живые, глубокие волны, окрашивающие драпировки, узоры на полу и даже мебель.

Музыкант, стоявший у арки, улыбнулся их реакции, словно эти эмоции были для него высшей наградой.

—Это лишь малая часть того, что мне удалось сохранить, — сказал он, его голос был теплым и мелодичным, как низкая нота их нового окружения.

—Если у нас с вами всё получится,

друзья, то мы сможем освободить радугу, победить Серых и вернуть миру все краски и звуки.

Вероника, не в силах отвести взгляд от переливающихся оттенков, повернулась к Музыканту, словно очнувшись от наваждения.

—А что это за серебряный звук?— спросила она, и в её голосе звучали нотки прежней тревоги, смешанные с невероятным любопытством.

— Он… он не похож ни на что, что я слышала прежде. Он словно живой.

Музыкант мягко улыбнулся, его глаза сияли в этом отражённом свете. Он провёл рукой по висящей рядом стене, которая мерцала перламутром.

—Ты абсолютно права, Вероника. Это и есть Дыхание Музыки,— ответил он, его голос был почти шепотом, чтобы не нарушить хрупкую мелодию.

— Это не просто ноты. Это вибрация самой жизни, эхо той гармонии, которую серые не смогли уничтожить. Здесь, в этом убежище, я сохраняю её пульс.

Он кивнул в сторону, где стоял инструмент, который Алан сначала принял за обычный рояль.

—Понимаете, Дыхание Музыки не терпит фальши. Чтобы оно продолжало звучать, его нужно лелеять и защищать. Я поддерживаю его, играя. Каждый день, в определенный час, я использую свой дар, чтобы пропустить через себя эту чистую вибрацию и вернуть её миру, хотя бы этому маленькому. Это как поливать последний цветок в пустыне. Если я перестану, Дыхание угаснет, и цвета исчезнут, и серость пробьется даже сюда.

Алан, который всё это время молча наблюдал, наконец расслабил плечи, его настороженность окончательно сменилась пониманием.

—То есть, — произнёс он,

—Ты... буквально играешь, чтобы сохранить наш мир?

Музыкант посмотрел на него серьезно.

— В некотором смысле, да, друг мой. Играю. И теперь вы здесь, чтобы помочь мне сыграть ту симфонию, которая вернет всё.