№3 Три страницы реальности (джен)

От перехода к высокой горной тропе у Гарри перехватило дыхание: воздух здесь был таким прозрачным, будто сам свет становился легче. Облака лежали под ногами, как тихое море, а на утёсе, уходящем в небо тонкой белой стрелой, стоял монастырь — строгий, древний, будто выросший из камня вместе с горой.

Монахи встретили их без слов, но вовсе не холодно. Их движения были медленными, словно согласованными с дыханием ветра. Старший из них, седовласый человек с узкими, внимательными глазами, провёл их внутрь зала, где стены блестели так, будто были выточены изо льда.

—Вы пришли не за формой, — сказал он, даже не спрашивая, кто они. Голос его был мягким, но в нём ощущалась глубина, как в колодце. — Вы пришли за сутью. И вы думаете, что суть заключена в кристалле.

Гермиона сжала пальцы так крепко, что костяшки побелели. Гарри чувствовал, как она напряглась, — не от страха, а от нетерпения услышать правду, которую долго искала.

—Кристалл — только сосуд, — продолжал старший монах. — Редки те, кто понимает: его сила — не в нём самом, а в том, что он удерживал. Вода помнит. Мир помнит. Даже тишина хранит след шагов.

Он подошёл к круглому бассейну посреди зала, где прозрачная гладь казалась неподвижной. Но стоило монаху прикоснуться к воде кончиками пальцев, как по поверхности пробежали бледные узоры — словно строки, написанные чужой рукой.

—Живая вода запоминает всё, — сказал он. — Магию, страх, выбор. Даже то, что человек не решился сделать. Кристалл держал эту память, формировал её, направлял. Но тот, кто завладеет сутью, сможет направить и жизнь, и отражение, и путь.

Гарри услышал тихий вздох Рона. Гермиона же, наоборот, подалась вперёд, смотрела так, будто каждый звук складывал у неё в голове новый ответ.

—Значит, Альден ищет не сам артефакт… — начала она.

—Он ищет способ научиться управлять памятью мира, — мягко кивнул монах. — Он понял то, чего боятся понимать многие. Форму можно разбить, украсть, спрятать. Но если научиться читать воду… можно заглянуть глубже, чем в любую магию.

Гарри почувствовал, что за этими словами скрывается не просто предупреждение. Это была лишь первая дверь, и за ней — куда больше того, что они готовы услышать.

Но путь был начат. И истина, как всегда, начиналась с тонкой трещины в зеркале.

Под сводами зала, где воздух казался почти неподвижным, старший монах провёл их к нише, скрытой за узорчатой ширмой из тончайших деревянных пластин. Он отодвинул её так осторожно, будто касался живого существа, и жестом пригласил Гарри, Гермиону и Рона приблизиться. На стене, вырезанной в камне, мерцали линии старинной фрески — выцветшие, но по-прежнему тревожно ясные.

—Это было много веков назад, — произнёс монах негромко. Его голос эхом скользнул вдоль стен, будто боялся разбудить древние тени. — Тогда впервые открылся проход между мирами. Не таким, как его ищут сейчас… но достаточно похожим, чтобы мы учили об этом каждого новика.

Гарри почувствовал, как Гермиона замерла рядом; она всегда внимала подобным историям с особой серьёзностью.

—Проход открыл человек, владеющий зеркальной магией, — продолжил монах. — Он искал ответы, которые не находил в собственном отражении. И потому потянулся туда, где отражения живут собственной жизнью.

Фреска показывала высокий арочный проём, из которого словно вытекал свет — не ровный, а будто собранный из множества огранённых бликов. Внутри этого сияния угадывалась фигура, почти стёртая временем.

—Он прошёл, — сказал монах. — Но понял, слишком поздно, что сделал дверь двусторонней. То, что было за гранью, стало тянуться в наш мир.

Рон невольно переступил с ноги на ногу.

—И что произошло? — спросил он, хотя по выражению его лица Гарри видел, что ответ ему совсем не нужен.

Страж поднял взгляд, и в его глазах отражался ровно тот же свет, что на фреске.

—Проход был закрыт, — произнёс он. — Но не магией. Человеком. Он вернулся и стал дверью сам… последним зеркалом, которое не смогло быть разбито. Его жертва остановила то, что стремилось сюда.

В зале снова воцарилась тишина, наполненная не страхом, а уважением, почти священным.

—С того времени мы не позволяем никому повторить его путь, — сказал монах. — Потому что каждый, кто ищет ответы по ту сторону зеркал, рискует не только собой. Миры отражений не терпят гостей. И если однажды дверь снова откроется, она уже не закроется без цены.

Гарри провёл ладонью по холодной поверхности камня. Ему показалось, что рисунок под пальцами едва заметно дрогнул — будто фреска проживает свою память вновь.

И именно в этот момент он понял: их собственный путь уже слишком близко подошёл к тому, что однажды едва не разрушило два мира.

Монах, всё это время молчавший в тени позади остальных, шагнул вперёд. Он был моложе старших стражей, но взгляд его был таким же глубоким и спокойным, словно он вслушивался не только в слова, но и в то, что рождается между ними.

—Есть ещё то, что вы должны знать, — произнёс он, касаясь пальцами длинной трещины на каменной колонне, как будто эта трещина была частью его собственного пути. — Мы не показываем эту истину всем путникам. Лишь тем, кого зеркала уже коснулись.

Он посмотрел на Гарри, затем на Гермиону и Рона.

—Тот, кто идёт через отражения, — сказал монах почти шёпотом, но звук его слов был яснее любого громкого заклинания, — ищет не мир… а себя.

Гарри почувствовал, как внутри что-то болезненно дернулось. Образы родителей, возникшие в зеркале с задержкой, снова вспыхнули перед глазами. Они были почти настоящими… и в то же время чуть неуловимыми, будто отражение пыталось показать не прошлое, а то, что могло бы быть.

Гермиона тихо вдохнула, словно её холодный двойник вновь коснулся её сознания.

Рон отвернулся первым, и Гарри заметил, как тот сжал кулаки — возможно, вспоминая собственную смелость в зеркале, ту, которой он всегда сомневался, хватает ли ему в реальности.

Младший монах продолжал:

—Отражения не лгут. Они показывают пути, которые человек отверг или к которым он не решился приблизиться. Они не ведут к власти или знаниям… лишь к тому, кем путник боится или желает быть.

Он сделал паузу, давая словам осесть, как пыль, медленно ложащаяся на старинные свитки.

—Поэтому зеркало становится самым опасным проводником. Оно не открывает дверь. Оно открывает желание. И желание само ищет путь.

Гарри наконец нашёл голос:

—Значит… всё это время мы шли не туда?

Монах покачал головой.

—Вы шли туда, куда зеркало считало нужным вас привести. И если вы хотите остановить того, кто украл Хрустальный Кристалл, вам придётся понять, что он ищет не силу. Или, по крайней мере, не только её.

Гермиона тихо, почти незаметно вымолвила:

—Он ищет себя.

Монах ответил едва слышным кивком.

—И это делает его куда опаснее, чем любой тёмный маг. Потому что человек, ищущий себя в отражениях, способен разрушить мир, не заметив, что делает это своими собственными руками.

Гермиона долго молчала после слов монаха, словно внутри неё незаметно разворачивалась цепочка мыслей, слишком тяжёлых, чтобы произнести их вслух сразу. Она стояла у высокого окна, из которого открывался вид на пропасть, укутанную густым туманом, и тонкие линии гор, уходящие в белизну облаков. Гарри и Рон переглядывались, чувствуя, что что-то в ней меняется, как трещина, идущая по льду — ещё тихая, но неизбежно растущая.

Когда старший монах принёс свиток — древний, пахнущий высохшими травами и морозной пылью, — Гермиона взяла его почти не дыша.

—Это запись того, кто однажды уже пытался открыть проход, — объяснил монах. — Мы думали, она утрачена, но зеркало… вернуло её.

Гермиона разворачивала свиток, и с каждой строкой её лицо бледнело.

—Здесь… — начала она, но оборвала себя.

Свиток не просто объяснял механизм ритуала — он показывал слабые места. Те самые, которые мог использовать Альден. И, что было хуже, те, которые он мог использовать через неё.

Гарри заметил это первым.

—Гермиона? Что там?

Она подняла на него взгляд — решительный, но странно отрешённый, как будто между ними уже стояла невидимая стена.

—Это знание слишком опасно, — тихо сказала она. — Если он действительно идёт через отражения, то каждый образ… каждый намёк… может стать для него путеводной нитью. И если он сможет считать это через меня…

Рон шагнул ближе.

—Да подожди! Мы же команда. Ты что, думаешь, мы дадим ему тобой воспользоваться?

—Дело не в том, дадите или нет, — резко ответила она, и в её голосе впервые за долгое время прорезался страх. — Он уже пытается. Я чувствовала это ещё в Норвегии. В зеркалах. В каждом дуновении… будто он наблюдает.

Гарри опустил руку ей на плечо.

—Мы справимся. Вместе. Всегда вместе.

Но Гермиона покачала головой — медленно, словно отрезая невидимую нить.

—Если мы останемся вместе, я стану для него воротами. А он… он найдёт способ пройти через меня, если мы будем слишком близко.

Она свернула свиток и крепко прижала его к себе.

—Мне нужно идти одной. Хотя бы на время. Чтобы он не смог связать наши пути.

Гарри почувствовал, как воздух в комнате становится слишком тонким для дыхания. Рон только выдохнул беспомощное «нет». Но Гермиона уже сделала шаг назад, словно отступала в иной мир.

—Это не навсегда, — сказала она мягко. — Но сейчас так безопаснее для вас обоих. И… для всех.

Монахи переглянулись, и Гарри понял с запоздалой горечью: они знали, что всё придёт к этому.

И в тот миг, когда Гермиона подняла капюшон дорожного плаща и ступила за каменный порог, Гарри ясно услышал в памяти слова, сказанные совсем недавно:

«Тот, кто идёт через отражения, ищет не мир… а себя.»

И он понял — разрыв, который произошёл, был не просто вынужденным.

Это было именно то, чего хотел Альден. Команда разделена. И туман за порогом словно сомкнулся над ней, поглощая её шаги.