Смешарики. Грани Реальности: Механизм Забвения (джен)

РЕЕСТР ТЕАТРАЛЬНЫХ ТЕНЕЙ: ТЕТРАДЬ В САФЬЯНОВОМ ПЕРЕПЛЕТЕ

ОСОБОЕ ПРИМЕЧАНИЕ АРХИВА:

Запись I. О декорациях и мизансценах

Сегодня ИИ настроил утренние софиты на две минуты позже обычного. Разумеется, никто из детей этого не заметил. Для них солнце встает тогда, когда открываются их чистые, ясные глаза, а не тогда, когда на глубине сорока метров под их постелями реле времени замыкает медные контакты высоковольтной линии.

Я сидел на веранде, пил этот омерзительный суррогатный цикорий, который Совунья с завидным упрямством называет «кофе», и смотрел, как искусственный туман выползает из оросительных каналов у реки. Идеальный туман. Густой, молочно-белый, пахнущий дистиллированной водой и легкой химической прохладой. Он стелется по траве ровно до отметки в тридцать сантиметров — так запрограммировано в климатическом модуле, чтобы не создавать сырости в жилых домах.

Какая потрясающая бутафория. Какая великая пастораль.

Я помню другие туманы. Я помню туман над Сеной в октябре сорокового года, когда небо было серым от пепла сгоревших архивов, а воздух пах гарью, сырым железом и страхом. Тот туман был настоящим. Он заставлял пальцы цепенеть от холода, а легкие — гореть. Этот же туман не вызывает ничего, кроме легкого раздражения своей стерильностью.

Мы построили эту сцену из того, что смогли спасти. Горы — это обломки скал, укрепленные базальтовым напылением над вентиляционными шахтами реактора. Море — это гигантский резервуар-отстойник системы охлаждения фильтрационных станций. Если подойти к самому краю скалы в тихий день и прижать ухо к камню, то сквозь плеск искусственного прибоя можно услышать, как тяжело ворочаются лопасти турбин, качающие эту соленую воду обратно в резервуары очистки.

Но дети не прижимают ухо к камню. Они строят замки из песка. Нашего идеального песка, каждая песчинка которого была просеяна через сита дезактивационных фильтров, чтобы не дай Бог в ладонь ребенку не попал осколок прежней цивилизации.

Я смотрю на них и чувствую себя старым, уставшим режиссером, который сошел с ума и продолжает ставить одну и ту же пьесу в пустом театре, где партер давно завален обломками рухнувшей крыши. Мы играем комедию. Мы улыбаемся. Мы поем глупые песни. И каждый вечер я выхожу на поклоны перед зеркалом, зная, что занавес нашего театра никогда не поднимется, потому что зрительный зал пуст. Навсегда пуст.

Запись II. О супе Софии и хирургических перчатках

Сегодня обедал у Совуньи. Она приготовила черничный пирог. Черника была крупной, сочной, глянцевой — продукт работы гидропонных ферм сектора «Агро». Когда откусываешь кусочек, во рту разливается вкус лета. Но это лето из пробирки. В нем нет той терпкости дикой ягоды, которая росла в тени настоящих сосен под настоящими дождями.

Я смотрел на её руки, когда она резала пирог. Сухие, жилистые руки пожилой женщины. На левом запястье — глубокий белый шрам от химического ожога, полученного во время эвакуации третьей лаборатории. Она пытается скрыть его под тяжелыми вязаными браслетами, но я-то знаю, что он там. Я помню, как она выглядела тогда.

В министерстве её звали доктор София Шредер. Ведущий военный хирург оперативно-тактической группы «Север». Женщина со стальными нервами, которая могла проводить ампутации под гул падающих снарядов, не меняя выражения лица. Я видел её фартук, пропитанный бурой, запекшейся кровью, когда мы грузили последние контейнеры с генетическим материалом в шлюзовые камеры Ковчега. Она не плакала. Она просто отдавала приказы хриплым от усталости голосом.

А теперь... теперь она носит нелепый фиолетовый колпак, вяжет теплые шарфы для Бараша и варит варенье из одуванчиков. Она играет роль «доброй бабушки-медика». И играет её чертовски убедительно. Иногда я ловлю себя на мысли: а не забыла ли она сама, кем была? Не стерла ли она себе ту часть памяти, где хранятся крики раненых солдат на палубах эвакуационных транспортов?

— Карыч, дорогой, ты почему не ешь? Пирог остывает, — сказала она сегодня, поправляя очки.

Я посмотрел в её глаза. За стеклами очков скрывалась бездна. Она всё помнит. Каждую ампутацию. Каждого ребенка, которого мы не успели затолкнуть в гермокапсулы. Но она улыбается. Она протягивает мне тарелку.

— Очень вкусно, София, — ответил я, выдавливая из себя свою самую артистичную улыбку.

— Твои пироги — это просто чудо.

— То-то же, — хмыкнула она, защелкивая замок на своей медицинской аптечке.

Этот звук — *щелк-щелк* — металлический, сухой. Точно такой же звук издавали затворы наших автоматических карабинов, когда мы стояли в оцеплении у посадочных платформ, оттесняя толпу обреченных людей. Мы оба вздрогнули от этого звука, но тут же продолжили пить чай.

Мы — актеры высшего класса. Нам нельзя выходить из образа. Если мы сорвемся, если мы покажем детям свои настоящие шрамы, эта сказка рассыплется в прах. И они узнают, что их "бабушка" умеет не только варить суп, но и зашивать рваные раны от осколков урановых снарядов.

Запись III. О чертежах Альберта и старом Фатерлянде

Пин снова не спал всю ночь. Я видел, как в его ангаре до самого рассвета метались синеватые сполохи сварочного аппарата. Он строит очередной «вечный двигатель» или «летающий велосипед». Детские игрушки. Бутафорию из ржавых шестеренок и консервных банок.

Куратор позволяет ему это делать. Это называется «продуктивной сублимацией». Пока Пин занят сборкой смешных роботов, которые умеют только махать железными лапами и пищать, его мозг не возвращается к чертежам боевых шагающих комплексов серии «Кайзер», которые он проектировал для обороны промышленных зон Рура.

Его настоящее имя — Альберт Шварц. Доктор инженерных наук, полковник военно-технической службы. Человек, который научил металл убивать с максимальной эффективностью. Те «Железные Няни», чертежи которых он теперь прячет под верстаком — это ведь деградировавшие, кастрированные версии его автономных штурмовых дронов «Цербер». Мы убрали из них пулеметы, заменили лазерные целеуказатели на детские соски и заставили их петь колыбельные. Но скелет... скелет остался прежним. Стальная рама, рассчитанная на то, чтобы выдерживать взрыв противотанковой мины.

Я зашел к нему сегодня под предлогом починки моих старых карманных часов. В ангаре пахло керосином, окалиной и тем самым специфическим машинным маслом, которым пахли ангары тяжелой техники перед наступлением.

Пин сидел у верстака, обхватив голову лапами. На столе перед ним лежал пожелтелый лист ватмана. Я подошел ближе и почувствовал, как у меня перехватило дыхание.

Это был не чертеж новой качели для Кроша.

Это была детализированная схема трехствольной скорострельной пушки с пневматическим приводом. Каждый узел был прорисован с той безупречной немецкой точностью, которая когда-то сделала Альберта легендой оборонпрома. На полях стояли пометки на немецком: «Калибр 20-мм. Скорострельность — 1200 выстрелов в минуту. Эффективно против легких пехотных дронов».

— Альберт, — тихо сказал я, стараясь не выдать своего волнения.

Он вздрогнул, резко закрыл чертеж чистым листом бумаги и повернулся ко мне. Его глаза были безумными. На лбу блестели капли холодного пота.

— О, Карыч! — затараторил он на своем ломаном, карикатурном русском, который он использует как часть своей маски.

— Я делать... делать новый компрессор для... для полив огорода Копатыча! Да! Очень сильный струя! Очень быстрый!

— Очень быстрый компрессор, Альберт, — повторил я, глядя на его дрожащие пальцы.

— Двадцать миллиметров. Для полива тыкв, не иначе.

Пин замолчал. Его плечи опустились. Он посмотрел на меня взглядом человека, который устал бежать от своей тени.

— Они растут, Ворон, — прошептал он по-немецки, забыв о своей роли.

— Крош... он задает вопросы. Он нашел обломок кабеля у реки. Он спросил меня, откуда идет ток. Я сказал ему, что ток делают молнии. Но он не дурак. Он строит генератор из старого велосипеда. Если он докопается до кабелей... Если он поймет, что вся наша энергия идет из реактора под его ногами...

— Мы сотрем ему память, Альберт, — холодно ответил я.

— Это регламент.

— Я не хочу больше стирать ему память! — Пин ударил кулаком по столу, так что зазвенели инструменты.

— Я стер ему память три года назад, когда он упал в вентиляционную шахту! Он забыл, как делать самолеты! Он забыл половину слов! Он стал... проще. Глупее. Мы убиваем их разум, чтобы спасти их невинность! Это преступление!

— Преступление — это выпустить их наружу, где воздух до сих пор светится в темноте, Альберт, — я положил руку ему на плечо.

— Спрячь чертеж. И сделай Крошу самокат. Пусть прыгает.

Пин долго смотрел на меня, а потом медленно, аккуратно свернул чертеж пушки в рулон и сунул его в печь для плавки металла.

— Самокат, — эхом отозвался он на своем нелепом каноничном языке.

— Да. Очень быстрый самокат. Нам нужен очень быстрый самокат...

Я ушел, чувствуя, как внутри меня растет холодный, липкий страх. Пин ломается. Его инженерный гений бунтует против роли клоуна-изобретателя. Он строит пушку не потому, что хочет убивать. Он строит её потому, что подсознательно готовится защищать своих детей от того, что придет за ними, когда иллюзия рухнет.

Запись IV. О геометрии детей и отсутствии острых углов

Я долго листал старые отчеты отдела гуманитарной эстетики Проекта «Эдем». Это было еще до Первого Цикла, когда наши ученые только проектировали форму наших будущих Образцов.

В этих отчетах много медицинских терминов. «Травматический синдром выживших», «Когнитивная уязвимость пост-апокалиптического поколения», «Визуальные триггеры агрессии».

Человечество перед концом мира сошло с ума от страха. Наша архитектура стала угловатой, острой, агрессивной. Острые углы зданий, хищные силуэты машин, колючая проволока на заборах — всё это программировало наш мозг на постоянное ожидание атаки.

Поэтому для Проекта «Эдем» было принято радикальное решение: **убрать острые углы**.

Наши дети должны были быть круглыми. Сферическими.

Круг — это идеальная геометрическая фигура. В нем нет агрессии. Нет начала и конца. Он ассоциируется с материнским лоном, с каплей воды, со спелым плодом. Наш мозг на подсознательном уровне реагирует на сферические формы ощущением безопасности и покоя.

Мы генетически отредактировали их код. Мы убрали из их анатомии острые локти, угловатые колени, хищные зубы. Они — пушистые, мягкие, разноцветные шары. Крош — небесно-голубой, цвет чистого неба. Ёжик — малиновый, цвет спелых ягод. Нюша — нежно-розовая, цвет утренней зари.

Они — живые антидепрессанты. Наш последний шанс вырастить человечество, которое не умеет ненавидеть.

Но сегодня я смотрел, как Крош прыгает через скакалку.

В нем столько энергии. Столько безумной, неукротимой жизни. Он прыгал на нашей идеально ровной поляне, под нашим идеально синим небом, и его уши забавно хлопали в такт прыжкам. Он смеялся. Настоящим, чистым, хрустальным смехом ребенка, который не знает, что такое радиация, смерть и ядерная зима.

И на секунду мне стало страшно.

Иногда я забываю, что он — лишь генетический слепок. Клон. Четвертая или пятая копия мальчика, который умер в подземном госпитале Женевы сто пятьдесят лет назад. Мы взяли его ДНК, убрали «мусорные» гены страха и агрессии, округлили его форму и выпустили в эту искусственную Долину.

Мы, старики, согласились стать их надзирателями. Их «добрыми соседями». Мы ходим в смешных шляпах, печем пироги, пишем стихи и рассказываем им сказки о том, что наш мир — это всё, что существует. Мы кормим их ложью, чтобы они были счастливы. Мы крадем их прошлое, чтобы у них было будущее.

Но цена... цена этой лжи становится слишком высокой.

Сегодня Лосяш снова забыл принять таблетки. Я зашел к нему и нашел его лежащим на полу среди разбросанных книг. Он смотрел в потолок и шептал формулы квантового распада, которые он не должен помнить. Его глаза были дикими. Он не узнал меня. Он назвал меня «Объект Ворон» и спросил, когда начнется эвакуация Сектора 3.

Мне пришлось вызвать Совунью. Она сделала ему инъекцию «Мнемозина». Через два часа он проснулся прежним — добродушным Лосяшем, который извинялся за беспорядок и предлагал мне партию в шахматы.

Но сколько еще это продлится?

А Пин... Пин всё чаще смотрит на свои чертежи оружия. Он прячет их, но я вижу, как горят его глаза, когда он смотрит на Великое Дерево. Он знает, что под корнями дерева — люк «Зета». Он знает, что там, внизу, в темноте, спит то, что мы пытаемся забыть.

Иллюзия трещит по швам. Текстуры нашего неба блекнут. Куратор не справляется с калибровкой прожекторов. Время от времени звезды начинают мигать, как перегорающие лампочки в дешевой гирлянде.

Я боюсь того дня, когда дети посмотрят вниз. Когда они перестанут строить замки из песка и начнут копать.

Потому что там, в темноте, под слоем бетона и ржавого железа, спрятаны наши настоящие лица. Наши лица убийц, солдат, ученых, которые не смогли спасти свой мир и теперь заперли своих детей в этой глянцевой могиле под открытым небом.

Запись V. О метрономе и приближении осени

Сегодня ночью у меня остановился метроном.

Это старый прибор, подключенный к сейсмическим датчикам внешнего периметра шлюза «Зета». Он тикал в моем кабинете последние пятнадцать лет. Ровно. Монотонно. Тик-так. Тик-так. Этот звук успокаивал меня. Он говорил о том, что земля под нами спит. Что плиты фундамента стабильны. Что карантин держится.

Но сегодня в полночь он сделал странное движение. Стрелка дернулась, заскрежетала по металлической шкале и замерла в крайнем левом положении.

Тишина.

Она была такой внезапной, что я проснулся. Я сидел в кресле, глядя на застывший маятник, и чувствовал, как холодный пот стекает по моей спине.

Я подошел к окну. Вся Долина спала. Луна (наш верный прожектор Л-04) светила ровным, мертвенным светом. Но на востоке, у Великого Дерева, воздух казался более плотным. Как будто там поднималось облако пара.

Я достал из тайника свою сигнальную ракетницу. Старая сталь пахла гарью и порохом — запах, который я пытался забыть весь этот Цикл. Барабан прокрутился с сухим, хищным щелчком. Шесть патронов. Шесть шансов остановить то, что может выйти из темноты, если дети откроют люк.

Я не хочу убивать Кроша. Я люблю этого несносного кролика. Он — лучшее, что я видел в своей долгой, грязной жизни. Но если он откроет люк «Зета», если он увидит то, что мы там заперли... Куратор активирует Протокол «Стерилизация».

И тогда мне придется нажать на спуск. Чтобы избавить его от того ужаса, который сделает с ним Железная Няня.

Я сел обратно в кресло. Взял перо. Мои пальцы дрожат.

Если кто-то найдет эту тетрадь после того, как этот Цикл будет обнулен... Знай. Мы не были монстрами. Мы просто хотели, чтобы они жили. Пусть даже в коробке. Пусть даже во лжи.

Но коробка открывается. И я слышу, как шуршит земля у Великого Дерева.

Дети копают. И они докопаются до наших костей.

КОНЕЦ ЗАПИСЕЙ В ТЕТРАДИ

ИНСТРУКЦИЯ ПО ОБРАБОТКЕ И УТИЛИЗАЦИИ ДОКУМЕНТА (ДЛЯ ИИ «КУРАТОР»):

АНАЛИЗ СОДЕРЖАНИЯ: Документ содержит информацию критического уровня опасности (Класс 5 — Угроза целостности проекта «Эдем», раскрытие истинных личностей персонала первой волны, описание Протокола «Стерилизация»).

КОГНИТИВНЫЙ АНАЛИЗ АВТОРА (К-05): Объект проявляет признаки глубокой депрессии, усталости от роли и чувства вины. Зафиксировано владение неучтенным огнестрельным оружием (сигнальная ракетница/револьвер кустарного производства).

РЕШЕНИЕ СИСТЕМЫ:

1. Немедленно изъять тетрадь из жилого модуля № 5 во время фазы сна К-05.

2. Поместить документ в архивный сектор Ядра без оцифровки в общую сеть.

3. Увеличить дозу аэрозоля «Мнемозин-D» в жилом модуле № 5 на 200% в течение следующих трех циклов.

4. Провести скрытый обыск жилого модуля № 5 для изъятия и утилизации неучтенного оружия.

5. В случае обнаружения признаков неповиновения со стороны К-05, инициировать процедуру локальной амнезии субъекта с понижением когнитивных способностей до уровня «Старческая деменция».

СТАТУС ИИ «КУРАТОР»: Контроль восстановлен. Документ изолирован.