Silent Hill: Наблюдатель (джен)

… — Всё будет хорошо, слышите? Всё будет хорошо… — бормотал чей-то голос и Стелла не сразу поняла, почему он кажется ей знакомым.

Её голова раскалывалась от боли и она с большим трудом приоткрыла глаза, по которым тут же резанул белый свет. Значит новый темный кошмар тоже закончился и она вернулась в реальность… По крайней мере ей бы хотелось верить, что это реальность. Поверхность под ней мелко вибрировала, как от работы двигателя. Она попыталась приподняться и поняла, что лежит на заднем сиденье автомобиля, за рулем которого — Саймон. Он-то и повторял эту глупую фразу про “всё будет хорошо”. Ну конечно, на кого она еще могла рассчитывать здесь, в этом богом забытом городе? Здесь нет других неприкаянных дураков, кроме них двоих.

— Куда… куда мы едем? — заплетающимся от слабости языком поинтересовалась Стелла и снова прикрыла глаза, потому что слишком уж болела ее голова.

— В больницу. Вам опять стало плохо. — с нотками отчаяния ответил Саймон, напряженно держась за руль. — Мне кажется, вам нужно показаться доктору…

— Господи. — Стелла прикрыла глаза и помассировала их пальцами. — Может и так, не знаю.

“Что если все эти видения — это всего лишь болезнь, влияющая на мой мозг и сознание?” — задумалась она, пытаясь не вырубиться снова от головокружения и слабости. “Может быть у меня опухоль в голове, которая давит на мозг и заставляет меня видеть всё это, а бедолага Саймон видит лишь то, как я время от времени вырубаюсь и говорю всякие нелепости… Кто угодно бы испугался на его месте”. Ей стало стыдно перед ним.

— Где-то здесь должен быть госпиталь. — дрожащим от волнения голосом сказал парень. — Может быть…

— Ты же сам говорил, что этот город — призрак. — слабо возразила Стелла. — Здесь никого нет, кроме нас. Может нам лучше оставить его и вернуться в Эшфилд?

— Я не могу… Мне нельзя возвращаться. — возразил Саймон и в его голосе Стелла почувствовала нотки страха, вызвавшие у нее смутную догадку.

— Почему? Ты что-то… натворил, прежде чем поехать сюда?

На этот вопрос Саймон ей не ответил и только продолжал цепляться за руль автомобиля.

— Останови машину.

— Ч-что?

— Останови, немедленно! — ее слабость исчезла под приступом страха и злости. — Я хочу выйти.

— Но вам же…

— К черту! Саймон, ты же явно что-то натворил! Что-то, за что тебя могут наказать, если ты вернешься, верно? — не выдержала она, когда он вдавил педаль тормоза в пол и машина остановилась. — Но ты не говоришь мне, что именно. Ты только лжешь мне и ждешь, что я без вопросов поеду с тем, кто… Проклятье! Что ты сделал, Саймон?

Он весь сжался за рулем, согнулся и скорчился, будто пытаясь спрятаться от ее вопросов, но куда спрячешься в замкнутом пространстве автомобиля.

— Я… не остановился на красный свет. Когда решил поехать за вами сюда. — наконец обреченно промямлил он.

— И только? — удивилась Стелла, но тут же поняла, что за этим уклончивым ответом скрывалось что-то куда более неприятное. — Что-то случилось из-за этого?

— Тот парень умер. С жестяной банкой. — таким же бесцветным голосом пояснил Саймон. — Мой давний знакомый, еще со школы… Вы его видели, там, в кафе. Я увидел его на переходе через дорогу и подумал: что будет, если не остановиться? И я не нажал на тормоз.

Наступило молчание, которое Стелла долго не решалась нарушить и только с испугом смотрела на затылок Саймона.

— И что было?

— Мне стало легче. — он медленно пожал плечами. — Это ведь ненормально, правда? Я же не должен испытывать облегчение от того, что сбил этого говнюка, даже если мечтал об этом со средней школы?

— Я… не знаю. — потрясенно ответила Стелла.

Она в самом деле не знала, что ответить. Её будто раскололо на части этим вопросом. В самом деле, как будет нормально в такой ситуации? То есть нет, она отлично осознавала, что для того, кто поступит как Саймон, будет навсегда перечеркнута дорога назад, к нормальной жизни. Его будут искать и посадят в тюрьму. Но как насчет внутренних ощущений от произошедшего? Была ли она уверена, что сама бы не испытала непристойной, бесчеловечной радости от того, что ненавистный ей человек умер под колесами ее автомобиля?

— Что ты будешь делать теперь? — спросила она. Саймон долго молчал, прежде чем ответить.

— Мне нельзя возвращаться. Не только поэтому, есть и еще причина.

— Какая?

— Оказавшись здесь, я кое-что вспомнил… Как и вы, Стелла. То, что хотел бы забыть, но от себя ведь не убежишь. Со мной уже было такое однажды, когда я учился в школе. Дети бывают жестокими…

Стелла вспомнила, с каким напряжением он смотрел на силуэт школы за ее спиной при их первой встрече. Его слова эхом отозвались в ее мыслях. Она не ошиблась, пусть и не подозревала, насколько далеко всё могло зайти.

— Те, кто привык причинять боль другим, часто забывают, как хрупки они сами по сравнению с автомобилем. Или каменной лестницей. — со смесью усмешки и болезненной гримасы на лице Саймон покачал головой. — Может я и был слабаком, но даже слабак может столкнуть кого-нибудь с лестницы, верно?

— И что ты почувствовал? — спросила она, уже понимая, к чему он ведет.

— Облегчение. — тихо ответил он. — Когда я увидел, что тот мальчишка не двигается и не дышит, я понял, что он не будет изводить и мучить меня. Я просто ушел и никто не узнал, что я это сделал.

— Тебе совсем не было жаль его или его родных?

— Мне было всё равно. — он пожал плечами. — Ему было плевать на меня. Вначале я просил его отвязаться, а потом перестал. Я понял, что у меня нет другого выхода. Иногда его просто нет…

Его слова эхом звучали в голове Стеллы, которая пыталась осознать произошедшее. Саймон — убийца? Причем не случайный по трагическому стечению обстоятельств, а сознательный, пришедший к этому страшному решению как к неизбежности? Это полностью перевернуло ее представления о нем, как о слабом в сущности парне, который больше терпит и фантазирует, чем действует. Как же он… живет с этим?

— А потом оказалось, что я… как-то умудрился забыть об этом. — растерянно улыбнулся он. — Удивительно. Будто бы ничего не было тогда, в школе. И если бы не та жестяная банка и этот город, я бы так и не вспомнил, наверное…

Вот и ответ, Стелла. “Он жил с этим, как ни в чем ни бывало” — подумала она, застывшим взглядом глядя в туман за лобовым стеклом. “Он жил так, как живут прихлопнувшие комара, что пьет твою кровь”. Если, конечно, Саймон не ошибался насчет своих чувств и воспоминаний. Что если он в действительности испытал такой шок от содеянного, что это изолировало часть его памяти от него самого? И теперь эта “сумеречная зона” пробудилась вновь, стоило ему оказаться в Сайлент Хилле. “Город как терпеливый рыбак, цепляющий крючком самые темные уголки твоего нутра и тянущий тебя к себе” — подумала Стелла.

— Вы боитесь меня теперь? — после очередной долгой паузы спросил он и в его голосе слышалась грусть.

— Нет…

— Сомневаюсь, что это правда. Я бы, пожалуй, боялся, если бы встретил такого, как я. И едва ли назвал бы его “хорошим парнем”. Это не лучший попутчик, особенно в таком месте. Думаю, мне лучше оставить вас, Стелла… Только один вопрос напоследок, можно? Что именно вы искали и что нашли здесь?

— Искала саму себя. — на ее лице мелькнула болезненная улыбка и Стелла задумалась, прежде чем ответить на второй вопрос. — А нашла… ягненка и волка.

— Это какая-то загадка?

— Вроде того. Нужно было сделать выбор — но я так и не смогла.

“В отличие от тебя, Саймон” — подумала она, но не сказала этого вслух. Какое-то время они просто молчали, сидя в машине, но в конце концов он нарушил тишину.

— Может быть это и есть правильный ответ на загадку… Возьмите машину и выбирайтесь отсюда. — сказал он. — А мне лучше остаться, чтобы подумать над своим поведением. Понять, чего я заслуживаю… Берегите себя.

Она осталась в машине одна, наблюдая за тем, как его силуэт растворяется в тумане перед машиной. Ей отчаянно хотелось остановить его, но она вновь не сделала ничего, чтобы этот инстинктивный порыв осуществился. Просто смотрела — как смотрела та безликая фигура с колеса обозрения на бесконечный круг бессилия на карусели. Стелле вдруг стало тошно от того, что она всякий бежит от ответственности и пытается спрятаться или уйти в себя, вместо того чтобы кого-то спасти. Неужели она настолько эгоистичная и слабая, что способна только на это? Охваченная стыдом, она кое-как перелезла с заднего сиденья машины на переднее, на место водителя, и торопливо принялась нащупывать ногами педали, чтобы поскорее догнать Саймона — если тот не ушел далеко и не свернул куда-то в сторону от дороги в тумане. Она должна найти его и они выберутся отсюда вместе!

“Ты ведь не чудовище, Саймон” — убеждала она его мысленно. “Сама жизнь порой ставит в омерзительные ситуации, из которых нет нормального, хорошего выхода… Это просто случайность. Всё могло бы быть иначе…”. Она была не слишком хорошим водителем и вела автомобиль медленно, боясь ненароком слететь с дороги или врезаться в столб или гидрант в тумане, так что вряд ли двигалась намного быстрее идущего прочь парня. Стелла напряженно вглядывалась в туманную дымку, надеясь заметить его худую нескладную фигуру, но его нигде не было видно. Её полные раскаяния и сочувствия мысли о Саймоне начали странным образом пересекаться с мыслями об отце. Как видно, пришло время “жалостливой фазы” в ее внутреннем лунном цикле эмоций, раз уж она начала жалеть и его тоже.

Но ведь и отец тоже не был чудовищем. Он вызывал у нее страх и отвращение своими пьяными выходками, приводил в отчаяние и заставлял мечтать о времени, когда они с мамой и братом будут жить порознь от него — но так ведь было не всегда. Стелла вдруг вспомнила: та фотография в парке, где она держит в руках игрушечного кота — ее же сделал отец! Они были там с ним, вдвоем. И она была счастлива, как никогда. Когда он был пьян, то мог сломать мебель или выбить окно, но ее-то он никогда и пальцем не трогал. А она вообще почти не думала о его чувствах. Может быть и ему было тяжело с ней, братом и матерью?

“Стоит ли одно хорошее воспоминание прощения всех грехов?” — подумала она и не сумела ответить на этот вопрос иначе, как новым безответным вопросом: “Заслуживает ли наказания один-единственный непростительный грех?”.

На обочине дороги из тумана показалось большое строение в три этажа и знак на подъезде к нему гласил:

“Госпиталь Алчемилла”

“Он был прав, здесь действительно есть больница!”. Стелла замедлила ход машины, приглядываясь к зданию и ища хотя бы какой-то признак движения — и ее сердце екнуло при виде только что закрывшейся входной двери. Саймон наверняка там! Она поспешно остановила машину, вышла наружу и поторопилась ко входу в госпиталь.

— Саймон! — окликнула она его, оказавшись в просторном полутемном холле больницы, но никто не ответил. — Ты здесь? Подожди меня, я уже иду!

Ей показалось, что из дальнего коридора доносятся чьи-то шаги, и она поспешила вглубь здания. Если холл еще был кое-как освещен дневным светом, то здесь уже было намного темнее с каждым шагом, но Стелла упрямо шла вперед в надежде найти Саймона и вывести его прочь. Через некоторое время ее уверенность начали подтачивать опасения.

“С чего ты взяла, что он пойдет за тобой? Ты думаешь, что спустишься к нему, словно ангел с высоты своей моральной правоты и всепрощения, а он раскается, протянет тебе руку и выйдет из мрака? А кто сказал, что он испытывает сожаления о содеянном? Ведь это же решающий нюанс для тебя, Стелла — будет ли он сожалеть о том, что сделал уже второй раз в своей жизни, потому что ты боишься тех, кто не сожалеет о своих поступках, о своих грехах. Ты втайне завидуешь им — и боишься их. Потому что они сильнее тебя и могут застать тебя врасплох, а ты ничего не сможешь сделать в ответ. Всё, что ты можешь, это только стоять в тени и смотреть”.

— Стоять и смотреть. — пробормотала она, думая о темном кошмаре в “Лейксайд”. — Может и так. Может быть это и есть предел моих возможностей…

И ей на мгновение показалось, что в этом заманчивом пассивном смирении скрыто нечто воистину ужасное и непростительное. Настолько, что она поспешно прогнала от себя эти мысли.

Она зашла уже достаточно далеко, чтобы почувствовать, что может заблудиться в больничных коридорах, соединяющих несколько корпусов. Особенно учитывая тьму, что, казалось, сдавливала ее со всех сторон. Вдруг ей под ноги попался какой-то предмет, который отлетел по полу от случайного пинка ботинком. Это же радио, радио Саймона! Стелла поспешила подобрать его и обрадованно дотронулась до кнопки “ВКЛ / ВЫКЛ”. Значит он действительно где-то рядом, раз обронил его!

Девушка включила приемник и тот ожил, издавая тихое шуршание “белого шума”. Она покрутила ручку настройки, пытаясь найти какую-нибудь передачу, что могла бы немного развеять мрачную тишину больницы, но везде было одно и то же — шелест и скрежет. Стелла уже разочаровалась в затее и подумала, что падение на пол или ее пинок сломали устройство, когда радио вдруг прекратило шелестеть и отчетливо выдало фразу женским голосом:

— Ты не видела папу? Он не приходил этой ночью? — а затем снова принялось шуршать и скрипеть.

Услышанное привело Стеллу в замешательство, будто бы случайный обрывок какого-то радиоспектакля относился к ней самой. “Что со мной такое, почему я так странно себя чувствую?” — подумала она, чувствуя, как мурашки бегут по коже и слабеют ноги, точно эти простые вопросы скрывали что-то поистине ужасное. Что же это такое? Она вдруг ощутила паническое желание бросить радио, забыть о Саймоне, побежать к выходу из больницы и убраться поскорее из этого города, где она в любой момент может вновь оказаться в ожившем ужасном сне. И какая-то часть Стеллы пришла в отчаяние от этой мысли. “Неужели я настолько труслива? Я ведь зашла так далеко…”. Тьма смыкалась вокруг нее и девушка отчётливо ощутила на себе прикосновение очередного, уже третьего по счету темного кошмара наяву. А значит теперь ей вновь придется играть по его правилам.

В этот миг размеренный “белый шум” сменился громким скрежетом, который странным образом напоминал птичий клекот и девушка вздрогнула, вспомнив о твари, которая уже дважды преследовала ее. Скрежет усиливался, заставляя страх Стеллы расти, как на дрожжах — и вскоре ей показалось, что со стороны коридора, откуда она пришла к радиоприемнику, доносятся звуки шагов. Она поспешила прочь, в глубину больницы, чтобы поскорее убраться подальше от прячущегося во тьме преследователя, кем бы или чем он ни был, надеясь, что это вообще возможно. Она была не готова к драке и вновь обреченно пыталась от нее уклониться, хотя и чувствовала бесплодность этих попыток.

Но преследователь не отставал. Стоило ей сбавить шаг и притихшее было радио снова принималось скрежетать всё громче и громче, предупреждая ее о приближении источника этих помех, так что Стелле оставалось в отчаянии играть в кошки-мышки с неведомым в больничных коридорах. Знакомые всхлипы из темных палат дали ей понять, что ее вновь окружают те жалкие беспомощные существа, казалось, способные только биться в агонии, вызывая жгучую смесь жалости и стыда. Теперь они были повсюду и госпиталь напоминал застенки для пыток или лазарет для больных неведомой, внушающей ужас неизлечимой болезнью.

“Оставь меня! Я не хочу…”. В конце концов эта жуткая игра загнала ее в больничный подвал, который был открыт нараспашку. Стеллу встретили запахи затхлости и формалина, но ей ничего больше не оставалось. Здесь темные коридоры и вовсе превратились в какое-то подобие кошмарного лабиринта, переплетаясь и путаясь так, что она уже перестала пытаться понять, зачем подобное нужно больничному комплексу. “Это снова бредовый сон, еще одно темное видение!” — убеждала она себя, быстрым шагом двигаясь через очередной облицованный кафелем коридор и прижимая к груди радио. “И он не закончится, пока я не дойду до конца, не зайду в очередной тупик…”. А вот и он — тупик перед железной дверью, крепко запертой на замок.

Она почувствовала себя безмерно уставшей от этих попыток бежать от кошмаров. Не только физически, но и морально. Что если она всё делает неправильно? Что если ей нужно… прекратить убегать? “Потому что иначе можно потратить всю жизнь на то, чтобы бежать и прятаться” — с горечью подумала она, замедляя свой шаг, а затем и остановившись. Ее охватила злость: на себя, на свою слабость, на свои страхи и на того, кто преследовал ее во тьме. “От кого же я прячусь здесь, в своем страшном сне? Здесь нет никого, кроме меня самой…”.

— Убирайся! — крикнула она, обернувшись, и сжала кулаки. — Я тебя не боюсь! Мне осточертело бегать, как мышь, слышишь меня?

“Почему за мной гонится эта тварь?” — подумала она с обмершим сердцем. “И почему я так боюсь тех жалких уродливых птиц с чердака и не могу их забыть? Дело ведь не только в том, что я добрая душа и жалею животных… Бессонница после того, как я видела их и лежала в своей кровати, думая об умирающих птицах над моей головой, что-то напоминает мне… Я должна вспомнить”.

И она пошла в ту сторону, где “белый шум” радио только усиливался, прикусив губу и сжавшись всем телом в ожидании новой встречи с чудовищной птицей. Но из радио неожиданно донесся странный звук — металлический лязг, а затем пронзительный клекот, в котором теперь явственно слышались жалобные ноты, почти что мольба о помощи. Он прозвучал еще и еще раз — и с каждым разом был всё слабее и тоньше. Стелла замерла, пытаясь понять, что именно она слышала. Радио вскоре затихло и больше не срывалось на оглушительный скрежет. Что-то лязгнуло у нее за спиной, заставив обернуться.

Железная дверь открылась, будто бы приглашая ее войти внутрь. “Какая уже по счету? И насколько же глубоко я уже спустилась в эту тьму?” — подумала она и устало пожала плечами. Какая разница, но лучше бы это была последняя дверь. Кажется, она готова увидеть всё то, от чего она так долго пряталась. Не то чтобы ее переполняла отвага — скорее она была слишком измотана, а вместе с ней и ее привычные уловки и оправдания, все эти лживые внутренние голоса, вечно убеждающие не смотреть в темноту.

За дверью ее ждал очередной длинный облицованный кафелем коридор, но теперь она шла по нему медленно, потому что чувствовала: торопиться уже нет смысла. Откуда-то сверху и спереди донеслись слова, странно знакомые Стелле:

— …Кто обнаружил его? — это был мужской голос.

— Младшая дочка. — голос мамы она не перепутала бы ни с кем. — Утром она встала и увидела, что кто-то лежит в сугробе возле дома.

Сердце Стеллы пропустило удар и будто зависло над бездной. Она ощутила, что пути назад больше нет и не будет. “Я зашла слишком далеко…”.

— Бедняжка.

— Да. К этому моменту он был мертв?

— Определенно. Смерть наступила в промежутке между 4 и 5 часами утра, так что… Вы ничем не могли ему помочь. Мне очень жаль.

— Мне тоже…

“Почему я слышу это и мне так… стыдно и страшно?” — в каком-то оцепенении думала Стелла, медленно двигаясь по кафельной плитке бесконечного коридора больницы. “Что здесь не так?”. Но в итоге она все-таки вышла в темное просторное и холодное помещение, стены которого с двух сторон с пола до потолка были покрыты какими-то дверцами. В середине стояла больничная койка-каталка. “Это же морг” — сообразила Стелла и крошечными шагами, будто всё еще пытаясь оттянуть неизбежное, подошла ближе к койке и тому, что лежало на ней. Она остекленевшим взглядом окинула человеческое тело, накрытое белой тканью, и задержала взор на том месте, где должно было быть лицо. Она уже знала, что за лицо будет там — вернее было, когда она видела это впервые, — и что же было не так в том разговоре мамы и доктора.

Дело в том, что в тот день она просыпалась дважды — в семь утра и пораньше, примерно в три ночи.

Маленькая Стелла просто открыла глаза и почувствовала, что не может больше лежать в постели — и как всегда она тихо подкралась к окошку, чтобы снова полюбоваться на свой любимый “замок” напротив, где бы ей так хотелось жить. Но перед этим она заметила еще кое-что, а именно своего отца, который возвращался с очередной пьянки, едва волоча ноги и то и дело подскальзываясь на покрытом льдом тротуаре. Кроме него на их улочке больше не было никого, да и кому еще, кроме запоздалого пьяницы придет в голову бродить по холоду в такое время?

Прижавшись носом к стеклу, она следила за тем, как он медленно ковыляет к подъезду, и вдруг ощутила приступ горькой тоски от мысли о том, что от очередной ссоры между ним и мамой с истошными криками, дракой и хлопками дверей ее отделяют считанные минуты. Это повторится снова, как уже повторялось множество раз. Просто сейчас она видит, как заканчиваются последние минуты иллюзорного покоя в ее маленькой бесполезной жизни. Она ни на что не может повлиять, не может прекратить эти мучения для них всех. Она…

И тут маленькая Стелла увидела, как отец в очередной раз подскользнулся и рухнул, а затем… не поднялся снова. Он как-то неуклюже поворочался и замер, лежа в сугробе за несколько метров до подъезда. В ее памяти всплыли слова из какого-то детского мультика: “Не спи, замерзнешь!” — и она выжидательно уставилась на отца, думая что он тоже помнит что-нибудь в этом роде. Но он и не думал вставать.

Несколько бесконечно долгих минут она просто смотрела, как он лежит там, под фонарем, постепенно покрываясь снежинками, что так красиво опускались с небес на землю. И это зрелище было… спокойным и умиротворяющим, пусть и таким холодным. У нее побежали мурашки по коже от мысли о том, как же ему холодно лежать на промерзлой земле. Она устала мерзнуть и соскучилась по теплу своей детской кроватки, ей не хотелось думать о холоде. Маленькую Стеллу пронизала светлая тоска по несбыточному, никогда не существовавшему лету: такому, в котором у них всех было бы всё хорошо, как тогда, в тот единственный день в парке развлечений. Целое лето без ссор, чувства собственного ничтожества и страха — невероятная роскошь, дороже чем целое царство в награду из сказки.

Но внезапно она поняла, что ее отделяет от этой роскоши лишь одно условие. Её порыв пойти в комнату мамы, разбудить ее и сказать об отце угас, как упавшая в колодец спичка. Лишь одно условие.

Ей просто нужно вернуться в кровать и уснуть, никому ничего не сказав. Сладких снов, принцесса.

Она любила его, пыталась любить его. Как, наверное, и он ее. Но она слишком устала бояться.

“Прости меня, простите меня все” — с комком в горле и льющимися из глаз слезами про себя прошептала Стелла. “Я чудовище, прикинувшееся человеком. Я ничем не лучше Саймона, а может и хуже. В конце концов он взорвался и причинил вред тому, кто причинял боль ему, а что сделала я? Вернее, чего я не сделала?”. Да, этот вопрос лучше выражал её чудовищное состояние. В ту ночь…

Она.

Ничего.

Не сделала.

И это было то же самое, что убить собственными руками.

Боясь прикоснуться к каталке и скрытому тканью телу, она обошла их и, пошатываясь, двинулась к двери, над которой тусклым зеленым светом светилась табличка “ВЫХОД”. За ней Стеллу ожидала уходящая в темноту лестница, стиснутая с двух сторон кирпичными стенами. Казалось, что она ведет прямиком в бездну.

“Вот что мне нужно было увидеть, где побывать…” — словно в параличе, бесстрастно размышляла она, спускаясь вниз. “Все эти кошмары — это всего лишь попытки вспомнить то, что я старательно стирала из памяти, потому что это было слишком болезненным ударом по моему самолюбию, по моей совести. Ничего не представляя собой, я считала себя праведницей, которая не сделала ничего дурного в своей жизни. Может и так. Но иногда для того, чтобы совершить непростительный грех, бывает достаточно НИЧЕГО НЕ СДЕЛАТЬ…”.

Спуск закончился и Стелла оказалась в еще одном просторном зале, на этот раз больше похожем на подземный фабричный цех, где в центре зала на балке крана с цепью и крюком висела ржавая стальная клетка, а внутри нее, издавая отчаянный клекот, металась уже знакомая ей тварь.

От мысли о том, что жуткая зловонная птица снова так близко, у Стеллы задрожали колени, но сверху зала донеслись какие-то звуки и она бросила взгляд в эту сторону. Там на балконе из стальных решеток возле пульта со странным вентилем неподвижно стояла фигура с замотанным тканью лицом, которая также была хорошо знакома девушке. Ее бледные пальцы лежали на вентиле, а затем провернули его — и клетка с птицей тут же начала опускаться вниз. Только сейчас Стелла увидела, что в центре зала бассейн с грязной мутной водой, а значит…

“Она утопит птенца” — подумала Стелла, не в силах сдвинуться с места. Словно издевка, в нескольких шагах от нее лежало духовое ружье, будто бы игрушка была способна чем-то помочь ей сейчас. “И этот кошмар… закончится”. Существо в клетке снова издало жалобный крик, но стальные решетки не выпускали его и клетка неуклонно опускалась к воде. Девушка смотрела на это, точно завороженная, испытывая странную смесь жалости, отвращения, стыда и неприкаянного облегчения, будто теряла какую-то душевную невинность в эту минуту, признаваясь в самых темных мыслях и чувствах.

“Я знаю, кто вы такие” — сказала она себе наконец. “Ты” — подумала она, глядя на задрапированную фигуру у вентиля. “Ты, облаченная в белые одежды и закрывшая лицо, живущая в белом воображаемом замке — это желание отстраниться и быть безразличной, наблюдать и бездействовать, отрицая свою вину, свою слабость. И вместе с тем ты эгоистична и безжалостна”.

Ее взгляд сдвинулся к жалкой и отвратительной птице. “А ты — гнусная неправильная реальность, от которой меня тошнит, нутро нас самих, моего отца, Саймона и меня тоже, то, что внушает мне страх и отвращение в людях. И вместе с тем взгляд на тебя пробуждает во мне чувство стыда и жалости”.

“Вы двое — ягненок и волк, каждый из которых не лучше другого и обречены сожрать кого-то из вас. Вы — это я сама. И я же — охотник, которому нужно сделать выбор, но пуля неизбежно достанется мне самой”.

“Мне снова приходится смотреть, как мое отвращение и мое неверие в вас всех вынесет приговор моей жалости и стыду… Папа… Можно ли простить меня за то, чего я не сделала?... Саймон… Можно ли дать третий шанс тому, кому не помог и второй, можно ли простить тебя за твои деяния?...”.

И словно механизм странных часов, лязг цепи и ворота подъемного крана отсчитывал секунды, отведенные на размышления Стелле.