ЗАРЯ: Протокол 'Химера' (гет)

Подглава I: КОРИДОРЫ СЛИЗИ

19:30, 17 ноября 1978 года.

Главный коридор "Сектора А" лабораторного комплекса.

Тяжелая дверь за ними захлопнулась, и звук засова, вставшего на место, прозвучал в наступившей тишине как щелчок капкана. Тьма, густая и вязкая, хлынула навстречу, жадно поглощая свет их фонариков. Лучи, дрожащие, как нервные пальцы, выхватывали из мрака лишь фрагменты реальности, но то, что они видели, заставляло кровь стынуть в жилах.

Это был не просто коридор. Это было чрево.

Стены, пол, низкий потолок — всё было покрыто тонким, влажным слоем темной, почти черной органической субстанции. Она слабо поблескивала в свете фонарей и пульсирующем голубом сиянии артефакта, которое Елена теперь держала перед собой, как священник — распятие. Поверхность этой слизи была неровной, испещренной узорами, похожими на вены или корни, которые, казалось, медленно, почти незаметно пульсировали. Воздух ударил в лицо — плотный, тяжелый, пропитанный запахом озона, как после грозы, гниющей органики и едкой химии, от которой першило в горле.

Тихий шепот, который они слышали у входа, теперь был повсюду. Он не доносился из какого-то конкретного места — он рождался из самих стен, из воздуха, из глубины их собственного сознания. Это был неразборчивый, скрежещущий хор тысяч голосов, сплетенных в один бесконечный стон.

— Боже… — выдохнул один из бойцов, его голос утонул в вязкой тишине.

Зуев, стоявший впереди, сжал автомат так, что побелели костяшки. Его прагматичный мир рушился, но воля командира держала его на ногах.

— Не останавливаться, — прорычал он, его голос был хриплым, приглушенным, словно он говорил сквозь толщу воды.

— Двигаемся. Медленно. Смотреть под ноги.

Первый шаг был самым страшным. Ботинок Зуева с тихим, чавкающим звуком опустился на скользкую поверхность. Пол под ногами был упругим, как кожа живого существа.

Группа двинулась за ним, их шаги были медленными, неуверенными. Каждый звук — скрип снаряжения, тяжелое дыхание, сдавленный кашель — казался кощунственным в этой органической гробнице.

Елена остановилась, ее научное любопытство пересилило страх. Она опустилась на одно колено, ее лицо, освещенное голубым светом артефакта, было бледным, но решительным.

— Мне нужен образец, — прошептала она, открывая небольшой металлический кейс с инструментами.

— Воронцова, не дури! — рявкнул Зуев, но она уже достала тонкий стальной скальпель.

Сергей наблюдал за ней, его обостренные чувства кричали об опасности. Он видел не просто слизь. Он видел тонкие, мерцающие нити, "швы" реальности, которые пронизывали эту субстанцию, как нервные волокна. Это не просто коридор. Мы внутри чего-то.

Елена поднесла стерильное лезвие к стене. В тот момент, когда кончик скальпеля коснулся темной поверхности, произошло нечто невозможное. Субстанция, до этого казавшаяся неподвижной, содрогнулась и пошла волнами, отступая от металла, как живая плоть от огня. Она сжалась, уплотнилась, и на ее поверхности проступили новые, более сложные узоры, похожие на капиллярную сеть. Шепот в коридоре на мгновение усилился, превратившись в пронзительный, полный боли визг, который ударил по ушам, заставив бойцов инстинктивно пригнуться.

— Оно… оно живое, — выдохнула Елена, отдергивая руку. Ее глаза, широко раскрытые, смотрели на стену с выражением благоговейного ужаса. Скальпель в ее руке дрожал.

Но Костенко понял нечто большее. В тот момент, когда субстанция отреагировала, он почувствовал не звук, а волну чистого, концентрированного ужаса. Это было не эхо. Это была память.

— Это не просто шепот, — сказал он, его голос был тихим, но каждый в группе услышал его. Он повернулся к Елене, его серые глаза в голубом свете артефакта казались почти черными.

— Это последние эмоции. Последние мысли тех, кто здесь погиб. Эта… слизь… она их записала. Мы идем по кладбищу их сознаний.

Осознание этой истины было страшнее вида самой органики. Бойцы замерли, их лица, освещенные дрожащими лучами фонариков, исказились от нового, более глубокого страха. Они шли не просто по коридору. Они шли сквозь предсмертную агонию сотен людей.

Зуев сглотнул, его кадык дернулся. Он посмотрел на Костенко, затем на Елену, и в его глазах впервые промелькнуло нечто похожее на отчаяние. Но оно тут же сменилось стальной решимостью.

— Вперед, — прорычал он, его голос был теперь тише, но тверже.

— Если Костенко прав, то мы должны найти источник этого… эха. И заткнуть его навсегда.

Группа двинулась дальше, теперь еще медленнее, еще осторожнее. Голубой свет артефакта, пульсирующий в руках Елены, был их единственным проводником в этом кошмаре. Они шли по коридору, который был одновременно и путем, и могилой, и каждый их шаг отзывался в стенах шепотом мертвецов, застывших в последнем крике ужаса. Они сделали первый шаг в логово "Химеры", и оно уже начало поглощать их.

19:40, 17 ноября 1978 года.

Боковая лаборатория в "Секторе А".

Коридор, казалось, дышал вокруг них, его органические стены пульсировали в такт голубому сиянию артефакта. Шепот мертвых душ, вплетенный в саму структуру этого места, стал фоновым шумом — монотонным, сводящим с ума саундтреком их спуска в ад.

Один из бойцов, Орлов, чей луч фонаря нервно метался по сторонам, замер. Его дыхание, вырывавшееся облаком пара, застыло в воздухе.

— Командир… сюда, — его голос был сдавленным, едва слышным хрипом.

Луч его фонаря упирался в приоткрытую дверь, из-за которой тьма казалась еще гуще, еще материальнее. Зуев жестом приказал остальным занять позиции, его лицо под шлемом было каменной маской, но дергающийся шрам выдавал напряжение. Он шагнул к двери, его ботинок с тихим чавканьем оторвался от пола, и толкнул створку.

Дверь отворилась без скрипа, словно приглашая их войти.

Луч фонаря Зуева разрезал мрак, и то, что он выхватил из темноты, заставило даже его, ветерана невидимых войн, отшатнуться.

Это была лаборатория. Столы, заваленные колбами и разбитыми осциллографами, разбросанные по полу бумаги, испещренные формулами, опрокинутые стулья. Но не это было страшным. Страшным был человек.

Он стоял, прислонившись к массивному, искореженному прибору, похожему на генератор. Ученый в белом, теперь уже сером от пыли халате, застыл в позе, бросающей вызов законам физики. Его тело было напряжено, одна рука вытянута вперед, пальцы растопырены, словно он пытался отгородиться от чего-то невидимого. Другая рука сжимала край разбитой панели управления с такой силой, что костяшки просвечивали сквозь кожу.

Ноги его были частично покрыты той же темной, блестящей субстанцией, что и стены коридора. Она, словно хищное растение, обвивала его ботинки и ползла вверх по штанинам, приковывая его к полу, делая его частью этого кошмарного интерьера.

Но самым ужасным было лицо.

Оно было искажено беззвучным, вечным криком. Рот, широко раскрытый, застыл в немом вопле, обнажая зубы в гримасе абсолютного, запредельного ужаса. А глаза… Глаза, вылезшие из орбит, смотрели не на них, а сквозь них, в пустоту. В их стекловидной поверхности не было ни отражения, ни жизни — только отпечаток последнего, что увидел этот человек. Отпечаток чего-то настолько чудовищного, что оно не просто убило его, а выжгло саму его душу, оставив лишь пустую оболочку, застывшую в последнем мгновении агонии.

— Мать твою… — прошептал один из бойцов, его голос дрогнул и оборвался.

Зуев, преодолев первый шок, шагнул вперед. Его прагматизм, его военная выучка требовали фактов, а не эмоций. Он подошел к застывшей фигуре, его движения были резкими, почти механическими. Сняв перчатку, он приложил два пальца к шее ученого. Кожа была холодной и твердой, как камень.

Пульса нет.

Он опустил руку, его взгляд скользнул по телу. Ни ран. Ни крови. Ни следов борьбы. Его разум, привыкший к пулям, ножам и взрывам, не находил в своей картотеке ничего похожего. Что, черт возьми, здесь произошло?

Елена, стоявшая позади, издала тихий, сдавленный звук. Ее научный ум боролся с первобытным ужасом. Она видела не просто труп, а феномен, нарушение всех известных ей законов биологии. Клетки не могут так мгновенно остановиться. Мышцы должны были расслабиться…

Но взгляд Костенко был прикован к другой детали. Его фонарь, не дрожащий, а движущийся с аналитической точностью, скользнул по вытянутой руке ученого и замер на запястье. Там, под манжетой халата, виднелись простые советские часы "Ракета". Их секундная стрелка застыла. Она не просто остановилась — она замерла между двумя делениями, словно само время было убито в этой комнате, схвачено и задушено в тот самый миг, когда ужас поглотил этого человека.

Сергей почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок, не имеющий ничего общего с температурой в комплексе. Он шагнул ближе, его голос был тихим, почти шепотом, но в мертвой тишине лаборатории он прозвучал как удар колокола.

— Оно не убило его, — сказал он, не отрывая взгляда от застывшей стрелки. Зуев и Елена обернулись, их лица в голубом свете артефакта были похожи на маски.

— Оно его… выключило.

Он поднял взгляд на застывшее в крике лицо ученого.

— Как выключают свет. Просто щелкнули рубильником. И время… время остановилось вместе с ним.

Осознание этой истины было страшнее вида самого тела. "Химера" не просто убивала.

Она стирала. Вычеркивала из реальности, оставляя лишь застывший, кричащий отпечаток на ткани бытия. Группа стояла в молчании, окруженная голубым сиянием артефакта и ледяным дыханием смерти, которая не подчинялась никаким законам. И в пустых, стекловидных глазах мертвого ученого они, казалось, увидели отражение своей собственной возможной судьбы.

19:50, 17 ноября 1978 года.

Коридоры "Сектора А".

Они оставили застывшего в крике ученого позади, как мрачный памятник на обочине их пути в преисподнюю. Дверь лаборатории закрылась, но образ его глаз, выжженных ужасом, отпечатался на сетчатке каждого. Группа двинулась дальше, глубже в чрево комплекса, и с каждым шагом шепот, до этого бывший лишь фоновым, скрежещущим шумом, начал меняться.

Он становился громче. Отчетливее.

Теперь это был не просто неразборчивый гул тысяч голосов. Из этого хора начали вырываться отдельные фразы, обрывки мыслей, крики, которые, казалось, рождались из самой органической субстанции, покрывавшей стены. Лучи фонариков, скользящие по влажной, пульсирующей слизи, выхватывали узоры, похожие на вены, и в такт этим пульсациям из стен доносились голоса.

«…частота нестабильна… оно меняет код!..» — прошипел резкий, панический мужской голос откуда-то слева. Один из бойцов вздрогнул, резко направив ствол автомата на стену, но увидел лишь блестящую, подрагивающую поверхность.

«Не смотрите… не смотрите ему в…» — женский голос, полный слез и отчаяния, оборвался булькающим хрипом, который, казалось, прозвучал прямо над ухом Елены. Она вскрикнула, прижавшись к Костенко, ее глаза, широко раскрытые, в ужасе смотрели на потолок, где слизь собралась в узел, похожий на искаженное человеческое лицо.

«Слишком поздно… оно уже…»

«…амплитуда зашкаливает… мы его разбудили…»

«Мама…» — детский плач, тихий и жалобный, донесся из-под пола, заставив самого Зуева замереть на мгновение, его кадык дернулся.

Это была какофония предсмертной агонии, информационная перегрузка, которая била по нервам, как удар тока. Бойцы шли, ссутулившись, их шлемы были низко опущены, словно они пытались закрыть уши, но голоса проникали не через слух. Они рождались прямо в сознании.

Но для Костенко это было иначе. Его обостренное восприятие, дар и проклятие, полученное от артефакта, позволяло ему слышать не просто обрывки фраз. Он слышал контекст. Он чувствовал эмоции, стоявшие за этими словами: научный азарт, сменяющийся недоумением, затем — нарастающей тревогой, и, наконец, всепоглощающим, животным ужасом.

Он остановился, прислонившись к стене. Холодная, упругая субстанция под его перчаткой содрогнулась, и он почувствовал не просто вибрацию, а волну информации. Он закрыл глаза.

Это не стены.

Его аналитический ум, цепляющийся за логику в этом океане безумия, нашел ответ.

Это ретранслятор. Как магнитная лента, которая записала не звук, а… сознание.

Он открыл глаза и посмотрел на Елену, которая, дрожа, пыталась что-то настроить на своем запасном датчике.

— Лена, — его голос был хриплым, напряженным.

— Эта органика… она работает как нейронная сеть. Она поглотила их… их мысли, их воспоминания. "Химера" не просто убила их. Она их ассимилировала.

Елена подняла на него взгляд, ее лицо было бледным, но в глазах горел огонь понимания.

— Пси-резонансная матрица… — прошептала она, ее научный ум мгновенно нашел термин для этого кошмара.

— Оно создало из их разумов эхо-камеру. Мы слышим их последние секунды, зацикленные до бесконечности.

Зуев, услышав их, сжал автомат. Его прагматичный мир рушился, но инстинкт выживания брал верх.

— Заткнитесь оба, — прорычал он.

— Мне плевать, как это называется. Просто идите вперед. И не слушайте.

Но как можно было не слушать? Голоса становились все настойчивее, они звали по именам, которых здесь никто не знал, выкрикивали формулы, молили о помощи. Это было пыткой, медленным погружением в коллективное безумие, где каждый шаг сопровождался предсмертным криком.

Костенко, идя по коридору, чувствовал, как его собственные мысли начинают путаться с этим хором. Его дар позволял ему "слышать" яснее других, отделять один голос от другого, но это было и его проклятием. Он слышал не просто слова, а видел образы, которые стояли за ними: вспышку света, искаженное лицо коллеги, прибор, который начал плавиться, как воск. Это сводило с ума, но в то же время давало ему ключ.

Они что-то искали. Что-то пытались остановить.

Он заставил себя сосредоточиться, отсекая плач и крики, вслушиваясь в обрывки научных терминов. Он шел по коридору, который был одновременно и гробницей, и архивом, и его разум, как сканер, искал в этом хоре безумия ту единственную ноту, которая могла бы привести их к источнику. И стены, покрытые пульсирующей, шепчущей плотью "Химеры", продолжали транслировать свою бесконечную симфонию ужаса.

20:00, 17 ноября 1978 года.

Перекресток коридоров.

Коридор, казалось, не имел конца. Он извивался, пульсировал, шептал голосами мертвецов, ведя группу все глубже в сердце комплекса. Голубое свечение артефакта в руках Елены было их единственным маяком, его ровный, холодный свет прорезал тьму, как лезвие. Они подошли к перекрестку — зияющему провалу, где их путь расходился на три темные пасти.

Елена остановилась, ее дыхание вырывалось облачками пара, которые таяли в голубом сиянии. Артефакт пульсировал ровно, его свет указывал прямо, в центральный коридор.

— Туда, — сказала она, ее голос был напряженным, но уверенным.

— Источник там. Я чувствую.

Но один из бойцов, коренастый Орлов, замер. Его автомат, до этого сжатый в руках, опустился. Он не смотрел прямо. Его взгляд был прикован к правому коридору, который для всех остальных был лишь чернильным провалом.

— Свет… — прошептал он, его голос был полон детского удивления.

— Там… свет.

Зуев резко обернулся.

— Какой еще свет, Орлов? Там темнота. Собрался!

Но Орлов не слушал. Его лицо, до этого напряженное и покрытое потом, разгладилось. В его глазах, отражавших лишь тьму, зажглась искра надежды. Он сделал неуверенный шаг в сторону.

— Мама? — прошептал он, и это слово, такое простое, такое человеческое, прозвучало в этом аду как кощунство.

— Мама, это ты? Я слышу тебя…

Костенко почувствовал это раньше, чем понял. Легкое головокружение, едва уловимое давление на виски. Оно снова здесь. Оно роется в головах. Он увидел тонкие, мерцающие нити, "швы" реальности, которые сгущались вокруг Орлова, как паутина.

— Майор, стойте! — крикнул он.

— Это ловушка! "Химера" создает иллюзию!

Но было поздно.

Для Орлова правый коридор больше не был темным. В его конце, как в тумане, разгорался теплый, золотистый свет. Он видел силуэт — женский, знакомый до боли. Он слышал голос, который не слышал уже двадцать лет, с тех пор как уехал из своей деревни под Воронежем. «Андрюша… сынок… иди ко мне. Ужин стынет…»

— Мама… — повторил он, и по его щеке, грязной от пота и пыли, скатилась слеза. Весь ужас последних часов, смерть товарищей, шепчущие стены — все это исчезло, смытое волной детского, всепоглощающего счастья. Он дома.

— Орлов, стоять! Это приказ! — взревел Зуев, его голос, полный ярости и бессилия, эхом отозвался в коридоре. Он бросился к бойцу, пытаясь схватить его за плечо.

Но Орлов, обретя неестественную, лихорадочную силу, оттолкнул его. Его глаза, полные слез и света, который видел только он, смотрели сквозь майора.

— Я иду, мама! Я уже иду!

И он побежал.

Он бежал не как солдат, а как мальчишка, бегущий домой после долгой игры. Его тяжелые ботинки гулко стучали по органическому полу, автомат болтался на ремне. Он бежал навстречу золотистому свету, навстречу силуэту, который манил его, обещая покой и прощение.

— Орлов!!! — крик Зуева был криком отчаяния.

Костенко смотрел, парализованный ужасом и осознанием. Он видел, как "швы" реальности вокруг Орлова задрожали, как струны, и как тьма в боковом коридоре сгустилась, готовясь принять свою жертву.

Орлов добежал до поворота, его фигура на мгновение осветилась золотистым светом, который, казалось, хлынул из-за угла. Он обернулся, его лицо было искажено от счастья и надежды, и он крикнул:

— Я дома!..

А затем он свернул за угол и исчез.

Свет погас. Голос затих. Коридор снова стал чернильным провалом.

Зуев и еще один боец, не веря своим глазам, бросились за ним.

— Орлов! — крикнул Зуев, сворачивая за угол.

Но там ничего не было.

Коридор оказался коротким, глухим тупиком, длиной не более трех метров. Он заканчивался стеной, покрытой той же темной, пульсирующей слизью. Никакого света.

Никакого силуэта. И никакого Орлова.

Зуев замер, его фонарь метался по стенам, по полу, по потолку. Пусто. Боец просто растворился. Майор ударил кулаком по стене, и его рука с чавкающим звуком погрузилась в упругую субстанцию.

— Чёрт… Чёрт! ЧЁРТ!!! — его крик был криком зверя, попавшего в капкан. Его тактика, его приказы, его оружие — все было бессильно против врага, который воевал не пулями, а воспоминаниями.

Костенко и Елена подошли к тупику. Голубой свет артефакта осветил стену. И тогда они увидели это. На темной, влажной поверхности, там, где только что был Орлов, медленно, словно из глубины, проступил отпечаток человеческой руки. Он светился слабым, золотистым светом, тем самым, что видел боец. Отпечаток задержался на мгновение, как прощальный жест, а затем медленно растаял, растворившись в пульсирующей слизи.

Группа стояла в тишине, оглушенная произошедшим. Они потеряли еще одного человека. Не в бою, не от пули. Его украли, вырвали из реальности с помощью его же собственной надежды.

Зуев, тяжело дыша, прислонился к стене, его плечи поникли. В его глазах, обычно полных стали, теперь плескалась безысходность.

— Оно… оно играет с нами, — прохрипел он, и в его голосе больше не было командирской ярости. Только ужас.

Костенко посмотрел на него, затем на исчезающий отпечаток. Он знал, что Зуев прав. "Химера" не просто убивала. Она охотилась. И приманкой в этой охоте были их самые светлые, самые дорогие воспоминания.

20:05, 17 ноября 1978 года.

Перекресток коридоров.

Крик Зуева — «Орлов!!!» — был криком отчаяния, последней попыткой вернуть солдата из объятий призрачной надежды. Он рванулся вперед, его тяжелые ботинки гулко ударили по органическому полу. За ним, как тень, последовал еще один боец, их автоматы были наготове, а лучи фонарей, дрожащие от ярости и страха, пронзали тьму. Они свернули за угол, в тот самый коридор, куда только что, залитый золотистым светом, шагнул Орлов.

И врезались в стену.

Свет погас. Голос затих. Коридор, который, казалось, уходил в бесконечность, оказался коротким, глухим тупиком, длиной не более трех метров. Он заканчивался стеной, покрытой той же темной, влажной, пульсирующей слизью, что и все вокруг. Никакого света. Никакого силуэта. И никакого Орлова.

Зуев замер, его дыхание вырвалось изо рта сдавленным хрипом. Его фонарь, теперь не дрожащий, а мечущийся в лихорадочном безумии, обшаривал стены, пол, потолок. Пусто. Боец просто исчез. Растворился. Словно его никогда и не было.

— Не может быть… — прошептал боец позади, его голос был полон суеверного ужаса.

— Я же видел… коридор…

Майор ударил кулаком по стене. Его рука с отвратительным, чавкающим звуком погрузилась в упругую, холодную субстанцию. Он выругался — грязно, зло, выплескивая всю свою ярость и бессилие. Его тактика, его приказы, его оружие — все это было бесполезным мусором против врага, который перекраивал саму реальность, как портной — старое пальто.

— Чёрт… Чёрт! ЧЁРТ!!! — его крик был криком зверя, попавшего в капкан. Он отдернул руку, на перчатке остался темный, маслянистый след. Его прагматичный, выстроенный на уставе и дисциплине мир рухнул.

Костенко и Елена подошли к тупику, их лица в голубом свете артефакта были похожи на посмертные маски. Сергей видел это не как тупик. Его обостренное восприятие улавливало остаточные вибрации, "швы" реальности, которые только что сошлись в этой точке, запечатав проход. Это не иллюзия. Это была пространственная ловушка. Коридор существовал. Ровно столько, сколько было нужно, чтобы заманить Орлова.

Елена, ее научный ум лихорадочно искал объяснение, прошептала:

— Локальное искажение метрики… Схлопывание пространства… Это невозможно…

И тогда они увидели это.

На темной, влажной поверхности стены, там, где только что был проход, медленно, словно из глубины, проступил отпечаток человеческой руки. Он светился слабым, мерцающим золотистым светом — тем самым светом, что видел Орлов. Отпечаток задержался на мгновение, пять пальцев, растопыренных, словно в прощальном жесте или в последней попытке удержаться. А затем, так же медленно, он начал таять, растворяясь в пульсирующей слизи, как след на мокром песке, смываемый волной.

Группа стояла в абсолютной, оглушающей тишине, нарушаемой лишь тяжелым, сбивчивым дыханием. Они потеряли еще одного человека. Не в бою, не от пули. Его украли, вырвали из реальности с помощью его же собственной надежды, его самой светлой памяти. Это было не просто убийство. Это было осквернение.

Зуев, тяжело дыша, прислонился к стене, его плечи поникли. В его глазах, обычно полных стали, теперь плескалась мутная, вязкая безысходность. Он посмотрел на свои руки, затем на автомат, словно впервые видя эти бесполезные куски металла.

— Оно… оно играет с нами, — прохрипел он, и в его голосе больше не было командирской ярости. Только сломленный ужас человека, который понял, что его правила здесь не действуют.

Костенко положил руку ему на плечо.

— Майор, — его голос был тихим, но твердым.

— Мы должны двигаться. Стоять здесь — значит ждать, пока оно выберет следующего.

Зуев медленно поднял на него взгляд. В его глазах Сергей увидел нечто новое — не просто уважение, а отчаянную потребность в опоре. В том, кто видит этот мир иначе.

— Куда? — спросил он, и этот простой вопрос был признанием его поражения.

— Куда идти в этом проклятом лабиринте?

Елена, державшая артефакт, шагнула вперед. Голубой свет, пульсирующий, как сердце, осветил ее бледное, но решительное лицо.

— Туда, — сказала она, указывая в центральный коридор, откуда они пришли.

— Он все еще ведет нас. Это наш единственный компас.

Зуев посмотрел на артефакт, затем на Костенко, на оставшихся бойцов, чьи лица были искажены страхом. Он кивнул, медленно, как человек, выходящий из ступора.

— Хорошо, — сказал он, его голос был едва слышен.

— Ведите.

Они оставили тупик позади, как могилу, на которой не было даже имени. Но каждый из них знал, что отпечаток руки, исчезнувший в пульсирующей плоти "Химеры", навсегда останется в их памяти. Это был не просто коридор, которого нет. Это была граница, за которой заканчивалась логика и начиналось безумие. И они только что перешагнули ее.

Подглава II: ДНЕВНИК МЕРТВЕЦА

20:20, 17 ноября 1978 года.

Кабинет заведующего лабораторией.

Они двигались сквозь шепчущие коридоры, как призраки, ведомые единственным живым светом в этом царстве мертвых — пульсирующим голубым сиянием артефакта. Потрясение от потери Орлова сменилось глухой, тяжелой решимостью. Страх никуда не делся, он сидел в груди холодным комком, но теперь им двигало нечто большее — потребность в ответах. Потребность придать смысл этому безумию.

Артефакт привел их к неприметной двери в конце очередного коридора. В отличие от других, она не была покрыта органической слизью. Обычная деревянная дверь, обитая коричневым дерматином, с небольшой латунной табличкой, потускневшей от времени. Луч фонаря Костенко выхватил из мрака выгравированные буквы: "Д-р Аверин Г.В., зав. лабораторией 'Гамма'".

Зуев жестом приказал бойцам занять позиции. Он сам встал у двери, его автомат был нацелен на ручку. Но артефакт в руках Елены пульсировал ровно, спокойно. Его свет был ярким, но не тревожным.

— Здесь… тихо, — прошептала она.

— Фон стабилен. Как будто это место… защищено.

Зуев недоверчиво хмыкнул, но кивнул. Он взялся за ручку. Заперто.

— Ломаем, — коротко бросил он.

Но Костенко остановил его.

— Подождите, майор. — Он посветил фонариком на замочную скважину. В ней торчал ключ. Тот самый, что они видели в почтовом ящике №17. Или его точная копия. Сергей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал, что мы придем?

Он медленно, почти благоговейно, повернул ключ. Раздался сухой, громкий щелчок, эхом отозвавшийся в коридоре. Зуев толкнул дверь.

Они вошли в островок прошлого, застывший во времени.

Кабинет доктора Аверина был нетронут хаосом, царившим снаружи. Здесь не было пульсирующей органики, не было шепота. Только тишина, пыль и порядок. Книжные шкафы, заставленные научными трудами, массивный дубовый стол, кожаное кресло. Все было покрыто толстым, бархатным слоем пыли, который, казалось, лежал здесь годами.

Лучи фонариков и голубой свет артефакта выхватывали из полумрака пылинки, кружащиеся в воздухе, как снежинки в стеклянном шаре.

Это было затишье. Гавань посреди шторма. Место, где можно было перевести дух, собраться с мыслями. Бойцы, войдя внутрь, с облегчением опустили автоматы, их плечи поникли. Зуев, обойдя кабинет, убедился, что окон нет — только глухие стены.

— Привал, — сказал он, его голос был хриплым от усталости.

— Десять минут. Проверить снаряжение.

Но Костенко не слышал его. Его взгляд был прикован к столу. Там, среди стопок бумаг и остывшей чашки с окаменевшим чайным пакетиком, лежал он. Раскрытый лабораторный журнал в толстом кожаном переплете.

Для Сергея, аналитика, человека, чей мир строился на фактах и документах, это было как найти святой Грааль в проклятом замке. Он шагнул к столу, его сердце забилось быстрее. Это была не просто зацепка. Это был шанс понять. Вернуть себе опору в этом мире, где законы физики и логики больше не работали.

Он сдул пыль с обложки. Кожа была холодной, сухой. Он открыл первую страницу. Аккуратный, убористый почерк, испещренный формулами и схемами.

— Что там, Костенко? — голос Зуева вырвал его из транса.

Сергей поднял на него взгляд. В его серых глазах, отражавших голубое сияние, горел огонь.

— Ответы, — сказал он.

— Возможно, здесь есть ответы.

Он сел в пыльное кресло Аверина, которое протестующе скрипнуло. Елена подошла и встала за его плечом, направив свет артефакта на страницы. Зуев и оставшиеся бойцы, понимая важность момента, окружили стол, их лица, напряженные и полные надежды, были обращены к книге.

Луч фонарика Костенко заскользил по строкам, и он начал читать. Это был не просто лабораторный журнал. Это был дневник человека, стоявшего на пороге величайшего открытия и величайшего кошмара. Дневник мертвеца, который теперь говорил с ними из пыли и забвения. И в этой тихой, заброшенной комнате, окруженной безумием "Химеры", группа затаила дыхание, готовая услышать правду.

20:30, 17 ноября 1978 года.

Кабинет Аверина.

Тишина в кабинете была густой, почти осязаемой. Пылинки, потревоженные их вторжением, медленно оседали в голубом свете артефакта, который Елена держала над столом, как операционную лампу. Костенко, сидя в кресле Аверина, прокашлялся, его горло пересохло. Он обвел взглядом застывшие фигуры: Зуева, прислонившегося к книжному шкафу, его лицо — непроницаемая маска, но глаза, устремленные на дневник, выдавали напряженное ожидание; оставшихся бойцов, сгрудившихся у двери, их автоматы опущены, но страх в их глазах не исчез, сменившись лишь усталым любопытством; и Елену, стоявшую за его плечом, ее дыхание было таким тихим, что он чувствовал его скорее кожей, чем слышал.

Он снова опустил взгляд на страницу. Почерк Аверина был каллиграфическим, почти бисерным — почерк человека, привыкшего к точности и порядку. Голос Костенко, поначалу хриплый, но постепенно крепнущий, разорвал тишину.

— «12 октября 1978 года», — начал он. — «Журнал эксперимента 'Прометей-2'. Запись первая. Сегодня исторический день. 'Объект-7', доставленный из Сибири, наконец-то в нашей лаборатории. Его структура не поддается анализу. Спектрометры сходят с ума, показывают нулевые значения, словно он — дыра в пространстве, а не материя. Неземное происхождение не вызывает сомнений. Москва дала добро. Мы начинаем».

Костенко поднял взгляд на Елену. Она кивнула, ее глаза блестели.

— "Объект-7"… — прошептала она, ее взгляд упал на артефакт в ее руках.

— Это он.

Сергей перевернул страницу. Луч его фонарика скользил по строкам, выхватывая слова, полные научного триумфа и почти детского восторга.

— «25 октября 1978 года. Мы построили 'Камертон' — высокочастотный излучатель, способный, по нашим расчетам, 'разбудить' объект. Петров смеется, говорит, что мы пытаемся завести инопланетный трактор советским ключом. Но я знаю — мы на пороге. Если мои расчеты верны, объект — это не просто артефакт. Это источник энергии. Чистой, безграничной. Энергии, которая изменит мир. Конец нефти, конец углю. Коммунизм, построенный на энергии звезд. Какая ирония».Зуев хмыкнул в темноте.

— Мечтатели, — пробормотал он, но в его голосе не было презрения. Скорее, усталая горечь.

Костенко читал дальше. Записи становились все более лихорадочными, полными возбуждения. Аверин и его команда работали сутками, одержимые своей идеей. Они описывали первые тесты, слабые энергетические всплески, которые регистрировали приборы, странные побочные эффекты — легкое головокружение у персонала, сбои в работе часов. Но они списывали это на электромагнитное поле. Они были слишком ослеплены своей целью.

— «10 ноября 1978 года. Прорыв! Мы нашли резонансную частоту. 'Объект-7' откликнулся. Энергетический выброс был колоссальным, но стабильным. Мы смогли его удержать. В лаборатории на несколько секунд пропал звук, а затем вернулся, искаженный, как эхо. Некоторые лаборанты жаловались на головные боли и 'визуальный шум', но это мелочи. Главное — мы сделали это! Мы зажгли новое солнце! Я отправил отчет в Москву. Жду признания. Жду орденов. Мы — новые Прометеи, подарившие человечеству огонь».

Елена тихо выругалась.

— Идиоты, — прошипела она.

— Они не зажгли солнце. Они открыли ящик Пандоры. "Визуальный шум", пропажа звука… это были первые признаки искажения реальности. Первые симптомы "Химеры".

Костенко молча перевернул еще несколько страниц. Почерк Аверина оставался ровным, но в выборе слов уже чувствовалась тень… гордыни. Он писал не как ученый, а как творец, как бог, подчинивший себе неведомую силу. Он описывал планы по созданию сети таких источников по всей стране, грезил о городах, парящих в небесах, о полетах к другим звездам.

— Он был гением, — тихо сказал Сергей, поднимая взгляд от дневника.

— Но он был слеп. Он видел только энергию, но не видел… природу этой силы.

Он посмотрел на артефакт, чей голубой свет, ровный и холодный, заливал кабинет. Этот свет больше не казался ему маяком надежды. Теперь он видел в нем холодное, безразличное сияние звезды, которой нет дела до муравьев, копошащихся у ее подножия.

Аверин и его команда, в своем стремлении к светлому будущему, разбудили нечто древнее, нечто, что спало в глубинах этого камня. И это "нечто" теперь проснулось.

Предчувствие катастрофы, вызванной не злым умыслом, а лучшими побуждениями, тяжелым грузом легло на плечи всех, кто находился в этой комнате. Они читали пролог к апокалипсису, написанный рукой его создателя. И знали, что самое страшное — впереди.

20:40, 17 ноября 1978 года.

Кабинет Аверина.

Тишина в кабинете стала тяжелой, гнетущей. Голос Костенко, читавшего о триумфе ученых, затих, но эхо их гордыни все еще витало в пыльном воздухе. Он перелистнул страницу, и все изменилось.

Каллиграфический, уверенный почерк Аверина сменился рваными, почти нечитаемыми каракулями. Буквы плясали, налезали друг на друга, словно их выводила рука, охваченная лихорадочной дрожью. Чернила местами были размазаны — от пота, от слез, от спешки.

— «14 ноября 1978 года», — голос Костенко стал тише, напряженнее. — «Что-то пошло не так. Эксперимент вышел из-под контроля. Мы пытались увеличить мощность, но 'Объект-7'… он не просто выделил энергию. Он начал ее поглощать. Поглощать все. Свет, звук, тепло… реальность».

Костенко поднял взгляд. Лица группы в голубом свете артефакта были напряженными масками. Он продолжил, его голос был почти шепотом.

— «Стены… стены дышат. Я вижу это. Они покрылись этой… органикой. Она растет. Пульсирует. И шепчет. Петров сошел с ума. Он кричал, что видит свою покойную жену в коридоре, и выбежал из лаборатории. Мы его больше не видели. Остальные видят тени. Искаженные фигуры на периферии зрения. Они говорят, что время… течет неправильно. Некоторые моменты повторяются снова и снова. Это не галлюцинации. Я проверил приборы. Хронометры рассинхронизированы. Пространство нестабильно».

Елена ахнула, ее рука метнулась ко рту.

— Временные петли… — прошептала она.

— Как в наших отчетах.

Сергей сглотнул, его горло пересохло. Он чувствовал, как слова Аверина резонируют с тем, что они пережили сами. Это был не просто отчет. Это было их зеркальное отражение.

— «15 ноября 1978 года. Оно разумно. Я знаю это. Оно говорит со мной. Не словами. Образами. Мыслями, которые рождаются в моей голове, но они не мои. Оно показывает мне… вселенные. Структуры, которые наш разум не может постичь. Оно говорит, что мы — лишь переходная ступень. Несовершенная органика. Оно не хочет нас уничтожить. Оно хочет нас… улучшить».

Зуев, до этого стоявший неподвижно, шагнул к столу.

— Улучшить? — прорычал он.

— Этот ублюдок называет это улучшением?

Костенко не ответил. Он перевернул последнюю страницу. На ней была всего одна запись. Несколько строк, написанных с такой силой, что перо прорвало бумагу. Дата отсутствовала.

— «Оно предлагает нам эволюцию. Слияние. Стать чем-то большим. Перестать быть ограниченными плотью, временем. Стать единым, вечным сознанием. Я видел, что оно может. Это… прекрасно. И ужасно. Я должен…»

Последнее слово было написано с нажимом, жирная линия тянулась вниз по странице, обрываясь кляксой.

Запись обрывалась.

Костенко замолчал. Он смотрел на эту оборванную фразу, на эту кляксу, которая казалась черной дырой, засасывающей все смыслы. Тишина в комнате была оглушающей.

Теперь они знали. "Химера" была не просто аномалией, не просто сбоем. Это был результат эксперимента, который открыл дверь не к источнику энергии, а к чему-то, что считало себя богом. К хищному, инопланетному разуму, который решил, что человечество — это сырье для его собственной эволюции.

— Слияние… — прошептала Елена, ее лицо было белым, как мел.

— Боже, он… он согласился?

Никто не ответил. Но все в этой комнате поняли ужасную правду. Аверин не просто погиб. Он стал частью "Химеры". Возможно, ее первым аватаром.

Зуев сжал кулаки. Вся его ярость, весь его прагматизм столкнулись с истиной, которая была страшнее любого врага, с которым он когда-либо сталкивался.

— Значит, эта тварь… — прохрипел он, — она не просто убивает. Она… вербует.

Костенко медленно закрыл дневник. Кожаный переплет показался ему теплым, почти живым. Он посмотрел на своих спутников. В их глазах он видел отражение собственного ужаса. Они пришли сюда, чтобы найти ответы. И они их нашли. Но эти ответы были хуже, чем любая неопределенность. Они столкнулись не с природным явлением. Они столкнулись с волей. С разумом. И этот разум считал их своей собственностью.

20:50, 17 ноября 1978 года.

Кабинет Аверина.

Ужас, вызванный последними словами Аверина, повис в пыльном воздухе кабинета, как ядовитый туман. Идея о "слиянии", об "эволюции" была страшнее любой смерти. Она превращала их врага из безликой аномалии в идеологического противника, в мессию нового, чудовищного мира. Группа застыла в молчании, каждый переваривал эту истину по-своему. Зуев — со скрежетом зубов, бойцы — с суеверным страхом, Елена — с холодным научным шоком.

Костенко, чьи пальцы все еще лежали на последней, оборванной строке, почувствовал, как его аналитический ум, его единственное оружие в этом хаосе, возвращается. Он не мог позволить себе утонуть в этом ужасе. Должен быть выход. Аверин был гением. Он не мог не оставить… что-то еще.

Его взгляд скользнул ниже, на самый край страницы. Там, под жирной кляксой, виднелась тонкая, едва заметная линия, нарисованная карандашом. Он осторожно, словно боясь спугнуть призрак, перевернул страницу.

Их глазам открылась надежда.

На последнем, чисто-белом листе дневника была нарисована схема. Сложная, испещренная формулами и пометками, сделанными тем же рваным, паническим почерком, что и последние записи. Это была детальная схема подреакторной камеры и излучателя "Камертон".

— Что это? — прохрипел Зуев, шагнув к столу. Его прагматизм, его жажда действия вернулись при виде чего-то конкретного, чего-то, что можно было понять и использовать.

Елена наклонилась над схемой, ее тёмно-зелёные глаза, горевшие теперь не страхом, а азартом, забегали по линиям. Голубой свет артефакта, который она держала, освещал чертеж, придавая ему почти сакральный вид.

— Это… это оно, — выдохнула она.

— Это излучатель. И подреакторная камера. Он… он оставил нам инструкцию.

Костенко, его сердце забилось быстрее, начал читать пометки вслух. Его голос, теперь твердый и решительный, был как якорь для всей группы.

— «Обратный импульс… возможен», — читал он. — «Резонансная частота 'Объекта-7' может быть инвертирована. Теоретически. Это должно вызвать… коллапс локального пространственно-временного искажения. Схлопнуть пузырь реальности».

Он поднял взгляд на Елену.

— Схлопнуть… — повторила она, ее глаза блестели.

— Он хотел уничтожить то, что создал.

— Но тут есть еще, — продолжил Сергей, его палец скользил по строкам.

— «Риск колоссальный. Неконтролируемый выброс энергии. Или… создание сингулярности. Но это единственный шанс. Нужен 'ключ'. 'Объект-7' должен быть в консоли управления в момент активации. Он замкнет цепь и сфокусирует импульс».

На схеме была нарисована стрелка, указывающая на небольшое углубление в центре пульта управления. И рядом, дрожащей рукой, было написано одно слово: "Жертва".

Тишина в комнате стала еще глубже. Теперь у них был не просто враг. У них был план. Отчаянный, почти самоубийственный, но план. Это была последняя воля доктора Аверина — не пророка новой эволюции, а ученого, осознавшего свою чудовищную ошибку и оставившего тем, кто придет после, оружие для искупления.

Зуев посмотрел на схему, затем на артефакт в руках Елены, затем на Костенко. Его лицо, до этого искаженное бессилием, снова стало каменным. В его глазах зажглась сталь.

— Значит, у нас есть цель, — сказал он, и его голос был голосом командира, ведущего людей в последнюю, безнадежную атаку.

— Подреакторная камера. Мы прорвемся туда.

Он обернулся к оставшимся бойцам.

— Вы слышали? У нас есть шанс выбраться из этого ада. Но для этого нужно драться.

Бойцы, услышав знакомые, уверенные нотки в голосе командира, выпрямились. Страх в их глазах сменился мрачной решимостью. У них появилась цель, понятная и конкретная.

Костенко и Елена, склонившись над схемой, уже обсуждали детали. Их голоса — его аналитический, ее быстрый, научный — сплетались в единый поток, рождая тактику. Они были больше не просто жертвами. Они снова стали аналитиком и ученым, решающими самую важную задачу в своей жизни.

Кабинет Аверина, островок порядка в море хаоса, стал их штабом. Пыль, тишина, тени — все это отступило на второй план. Теперь здесь был план. Была надежда. И была цель, сияющая в темноте, как маяк. Они знали, что путь к подреакторной камере будет дорогой через ад. Но теперь они знали, куда идти. И знали, что делать. Это был их единственный шанс. И они были готовы за него умереть.

21:00, 17 ноября 1978 года.

Кабинет Аверина.

Надежда — хрупкая, отчаянная, выкованная из последних слов мертвеца — на несколько драгоценных мгновений превратила пыльный кабинет в военный штаб. Страх отступил, вытесненный адреналином и четкостью цели. Зуев, снова ставший командиром, а не сломленным человеком, отдавал короткие, резкие приказы, его голос, как молот, выковывал порядок из хаоса. Бойцы, чьи глаза еще недавно были пустыми от ужаса, теперь с мрачной решимостью проверяли оружие, их движения были быстрыми и слаженными. Елена и Костенко, склонившись над схемой Аверина под голубым светом артефакта, работали как единый механизм: ее пальцы летали по страницам, указывая на технические детали, его аналитический ум выстраивал маршрут, просчитывая риски.

— …главный коридор к сектору 'Гамма' перекрыт, судя по плану, — говорил Костенко, его палец вел по карандашной линии.

— Но есть технический туннель. Он выведет нас прямо к системе охлаждения реактора. Оттуда до камеры — рукой подать.

— Рискованно, — отозвалась Елена, не поднимая головы.

— Туннели узкие, идеальная засада. Но другого пути нет. Импульс нужно запустить с главной консоли, вот она…

В этот момент раздался звук.

Сухой, отчетливый щелчок.

Он прозвучал в тишине кабинета, как треск ломающейся кости. Все разговоры оборвались на полуслове. Все движения замерли. Головы, как по команде, вскинулись, взгляды устремились к источнику звука.

Дверь.

Тяжелая дубовая дверь кабинета, которую Зуев лично запер на массивный внутренний засов, когда они вошли.

Щелчок повторился, и они увидели, как металлический язычок засова, тяжелый, ржавый, медленно, с неестественной плавностью, сам по себе втягивается в дверное полотно.

— К бою, — прошипел Зуев, и звук его голоса был как шелест сухих листьев.

Лязг снимаемых с предохранителей автоматов был единственным ответом. Группа, еще секунду назад бывшая командой, готовящейся к атаке, снова превратилась в загнанных в угол зверей. Они рассыпались по кабинету, находя укрытия за книжными шкафами и массивным столом, их стволы были нацелены на дверь.

А дверь начала открываться.

Она двигалась медленно, без единого скрипа, словно створка древнего саркофага, которую сдвигает невидимая сила. Она двигалась с плавной, хищной грацией, которая была страшнее любого резкого рывка. В образовавшуюся щель не хлынул свет из коридора. Наоборот, из нее начала изливаться тьма.

Абсолютная, вязкая, чернильная темнота, которая, казалось, была материальной. Она была холоднее, чем лед, и несла с собой запах сырой земли и озона, как из вскрытой могилы. Голубое сияние артефакта, до этого заливавшее комнату, начало тускнеть, словно тьма высасывала из него свет.

Дверь распахнулась полностью, открывая за собой не коридор, а черный, бездонный провал. Лучи их фонарей, направленные в этот провал, просто исчезали, не находя преграды, не отражаясь ни от чего. Тьма поглощала их.

И из этой тьмы раздался голос.

Он был не мужской и не женский. Он был похож на скрежет металла и шелест сухих листьев одновременно. Он звучал не в ушах — он рождался прямо в их головах, холодный, чужой, бесконечно древний.

«…нашли… ключ…»

Костенко почувствовал, как волосы на его затылке встают дыбом. Оно знало. Оно все это время знало. Оно позволило им найти дневник. Позволило им найти план. Это была не их победа. Это была ее игра.

«…глупые… дети…» — прошелестел голос, и в нем не было злости. Только холодное, безграничное, как космос, любопытство.

Зуев, его лицо искажено яростью и страхом, не выдержал.

— Огонь! — взревел он.

Но прежде чем бойцы успели нажать на спусковые крючки, тьма в дверном проеме шевельнулась. Она перестала быть просто провалом. Она начала обретать форму.

Группа застыла, парализованная ужасом. Они смотрели, как из мрака медленно, словно рождаясь из ничего, вырисовывается силуэт.

"Химера" больше не будет играть в прятки. Охота началась.

Подглава III: ФАНТОМЫ И ТВАРИ

21:05, 17 ноября 1978 года.

Коридоры "Сектора Б".

Тьма в дверном проеме кабинета Аверина рассеялась так же внезапно, как и сгустилась, оставив после себя лишь звенящую тишину и холодный запах озона. Голос, говоривший в их головах, замолчал. "Химера" сделала свой ход, показав, что знает об их плане. Она больше не играла в прятки. Она ждала.

— Двигаемся, — голос Зуева был хриплым, но твердым. Страх в его глазах сменился холодной, животной яростью.

— Она хочет, чтобы мы боялись. Не доставим ей такого удовольствия.

Они вышли из кабинета, их сапоги чавкали по органическому полу. Коридор изменился. Слизь на стенах стала толще, она пульсировала в такт голубому свету артефакта, словно вены на теле гигантского, невидимого существа. Но страшнее было другое.

Вдоль стен, там, где раньше была лишь тьма, стояли фигуры.

Полупрозрачные, мерцающие, как помехи на старом телеэкране. Это были ученые. Те самые, чьи застывшие в крике тела они видели, чьи голоса они слышали. Фантомы. Они стояли неподвижно, их силуэты дрожали, искажались, их лица были застывшими масками того же предсмертного ужаса. Они не смотрели на группу. Они смотрели в пустоту, переживая свое последнее мгновение снова и снова, в бесконечной петле.

— Что за… — начал один из бойцов, но его голос оборвался.

Присутствие фантомов было почти физическим. Воздух стал тяжелым, давящим. У

Костенко заболела голова, резкая, пульсирующая боль в висках. Он слышал их шепот — не ушами, а прямо в мозгу. «…меняет код…», «…не смотрите…», «…слишком поздно…» — тот же хор безумия, но теперь он был громче, настойчивее, он лез в мысли, пытаясь вытеснить его собственные.

— Не слушайте! — крикнул он, его голос был напряженным.

— Концентрируйтесь на цели! Это просто эхо!

Но для бойцов это было не просто эхо. Они начали видеть галлюцинации. Один из них отшатнулся, крича, что по нему ползут пауки. Другой замер, его глаза расширились, он смотрел на фантом женщины, в котором, казалось, узнал свою сестру.

— Держать строй! — ревел Зуев, его командирский голос был единственным якорем в этом море безумия.

— Это иллюзии! Они не могут нам навредить!

Но он ошибался.

Один из бойцов, самый молодой, чье имя Костенко даже не успел запомнить, не выдержал. Его лицо исказилось от ужаса, когда один из фантомов, застывший в крике старик, медленно повернул голову и посмотрел прямо на него.

— Нет… НЕТ! УБИРАЙСЯ ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ! — взвизгнул он.

И он открыл огонь.

Очередь из АКС-74У разорвала тишину. Вспышки выстрелов на мгновение озарили коридор, превратив его в стробоскопический ад. Пули, светящиеся трассеры, с визгом прошли сквозь мерцающую фигуру, не причинив ей никакого вреда. Фантом даже не дрогнул.

Но пули не исчезли.

— НЕ СТРЕЛЯТЬ! — заорал Зуев, но было поздно.

Пространство в коридоре, искаженное "Химерой", сыграло с ними злую шутку. Пули, пролетев сквозь фантом, не ударились в противоположную стену. Они изогнулись в воздухе, описав невозможную, противоестественную дугу, словно попав в невидимый водоворот. И вернулись.

Боец замер, его крик застрял в горле. Он увидел, как его собственные пули, светящиеся красные точки, летят обратно к нему. Он успел лишь поднять руки, в бессмысленном защитном жесте. Пули вошли ему в грудь с глухими, влажными шлепками. Он рухнул на пол, его автомат с лязгом ударился о слизь. Тишина, наступившая после рева выстрелов, была оглушающей.

Группа застыла в шоке. Они смотрели на тело товарища, затем на фантомов, которые все так же неподвижно стояли, переживая свою вечную агонию. Беспомощность. Абсолютная, удушающая беспомощность. Их оружие, их единственная защита, обернулось против них самих.

И тогда фантомы начали двигаться.

Медленно, синхронно, как марионетки, управляемые одной волей, они шагнули вперед. Они не шли — они плыли над полом, их полупрозрачные тела дрожали, а шепот в головах группы превратился в оглушающий рев.

— Назад! — крикнул Зуев, но отступать было некуда.

Костенко, его разум на грани срыва от боли и ментального шума, вдруг вспомнил. Оружейная. Экспериментальная винтовка. «Если ваша 'Химера' чувствительна к энергии, это может ее замедлить».

Это был отчаянный, безумный шанс. Он сбросил с плеча тяжелую, неуклюжую винтовку ЭМ-7. Прицела не было, только грубая мушка. Он направил массивный ствол на приближающиеся фигуры.

— Всем лечь! — крикнул он.

Не дожидаясь реакции, он нажал на спуск.

Оружие не выстрелило. Оно издало низкий, вибрирующий гул, который, казалось, резонировал с самим пространством. Из ствола вырвался невидимый импульс, волна искаженного воздуха, которую можно было скорее почувствовать, чем увидеть.

И мир на мгновение замер.

Фантомы, попавшие в зону действия импульса, содрогнулись. Их фигуры исказились, растянулись, как помехи на телеэкране. Рев в головах группы оборвался, сменившись оглушительным треском статического электричества. На долю секунды призрачные ученые снова стали людьми — их лица, полные боли и страха, стали четкими. А затем они распались, рассыпались на миллионы светящихся частиц, как пепел, подхваченный ветром, и исчезли.

Коридор впереди был пуст.

Группа, лежащая на полу, медленно поднимала головы. Тишина. Настоящая, благословенная тишина.

— Что… что это было? — прошептала Елена, ее глаза, полные изумления, смотрели на Костенко.

Сергей опустил винтовку, его руки дрожали от напряжения.

— Аномальное оружие, — выдохнул он.

— Против аномального врага.

В этот момент он понял. Чтобы победить "Химеру", им нужно было научиться думать, как она. Использовать ее же оружие — энергию, искажение, безумие. Это был их первый настоящий триумф, проблеск надежды в непроглядной тьме. Но, шагнув в очищенный коридор, они еще не знали, что фантомы были лишь прелюдией. Впереди, в большой лабораторной зале, их ждало первое физическое проявление "Химеры". И оно было голодно.

Подглава IV: СЕРДЦЕ ХИМЕРЫ

21:50, 17 ноября 1978 года.

Перед входом в подреакторную камеру.

Лабораторная зала осталась позади, ее пол был залит темной, маслянистой жижей — всем, что осталось от мутировавшей твари. Адреналин от боя все еще бурлил в крови, но времени на передышку не было. Ведомые картой Костенко и пульсирующим светом артефакта, они спустились еще ниже, по узкой технической лестнице, где воздух стал холоднее, а запах озона и гниющей органики — гуще.

Они вышли в короткий, стерильно-чистый коридор, который разительно контрастировал со всем, что они видели до этого. Стены из голого бетона, тусклые лампы под потолком, покрытые металлической сеткой. И в конце — она.

Массивная, круглая гермодверь, как в подводной лодке или банковском хранилище. Толстая сталь, покрытая инеем, массивное штурвальное колесо в центре и предупреждающая надпись красной краской: "ОПАСНО. ВЫСОКИЙ ФОН. ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН".

Артефакт в руках Елены, до этого пульсировавший ровным голубым светом, теперь горел, как маленькое солнце. Его сияние стало ослепительно-белым, почти болезненным для глаз, и от него исходил низкий, вибрирующий гул, который отдавался в зубах.

— Мы у цели, — выдохнула Елена, ее голос был едва слышен за гулом. Она с трудом удерживала артефакт, который, казалось, рвался вперед, к двери.

Осталось четверо. Костенко, аналитик, ставший солдатом. Елена, ученый, столкнувшийся с тем, что наука не могла объяснить. Зуев, командир, чей мир рухнул, но чья воля осталась несгибаемой. И последний боец, Бойков, коренастый, молчаливый мужчина, чьи глаза за забралом шлема были полны мрачной, животной решимости. Они были измотаны, ранены, напуганы, но едины в своей цели.

— Бойков, со мной, — голос Зуева был хриплым, но твердым.

— Открываем. Костенко, Воронцова — прикрывайте.

Зуев и Бойков налегли на штурвал. Металл, скованный морозом, поддавался с оглушительным скрежетом, который, казалось, разрывал саму тишину. Мышцы на их руках вздулись от напряжения, пар вырывался изо ртов. Медленно, сантиметр за сантиметром, запорные механизмы начали отходить.

С последним, оглушительным лязгом, дверь поддалась. Зуев и Бойков отшатнулись, тяжело дыша. Из образовавшейся щели хлынул не просто холодный воздух. Из нее хлынула… пустота. Ощущение абсолютного вакуума, которое высосало тепло и звук.

Они распахнули тяжелую створку. И замерли, пораженные благоговейным ужасом.

Внутри было огромное, круглое помещение. Стены, уходящие вверх, терялись во тьме. По периметру стояли пульты управления, их экраны были темны, а корпуса покрыты инеем. Но все это было лишь фоном.

В центре, над зияющей чернотой шахты реактора, парило оно.

Сердце "Химеры".

Это был не сгусток энергии, как они ожидали. Это была… дыра в реальности. Пульсирующая сфера абсолютной черноты, которая не отражала, а поглощала свет. Вокруг нее пространство искажалось, плыло, как воздух над раскаленным асфальтом. Звезды, которых не было на небе, рождались и умирали в ее глубине. Она была прекрасна и чудовищна одновременно. Она была воплощением хаоса, первозданной пустоты, которая существовала до Вселенной. И она пульсировала, медленно, ровно, как сердце спящего бога.

— Боже мой… — прошептала Елена, ее научный ум капитулировал перед этим зрелищем.

Но их благоговейный ступор был прерван.

Из тени, от одного из дальних пультов, отделилась фигура. Она двигалась плавно, беззвучно, словно плыла над полом. Это был человек. Или то, что им когда-то было.

Высокий, худой, в остатках белого лабораторного халата. Его кожа была бледной, почти прозрачной, и под ней, казалось, светились тонкие голубые вены. Его глаза… они были полностью черными, без белков и зрачков, но в их глубине горели два крошечных, холодных голубых огонька. Он выглядел спокойным, почти умиротворенным. И в его чертах, несмотря на чудовищные изменения, Костенко узнал лицо с фотографии из дневника.

— Доктор Аверин, — выдохнул он.

"Зараженный" остановился в нескольких метрах от них, между ними и сердцем "Химеры". Он слегка наклонил голову, и его губы, тонкие и бескровные, изогнулись в подобии улыбки.

— Вы опоздали, — его голос был не голосом, а мыслью, которая родилась прямо в их головах. Он был спокойным, мелодичным и бесконечно чужим.

— Процесс уже не остановить.

— Аверин! — рявкнул Зуев, вскидывая автомат.

— Что эта тварь с тобой сделала?!

Улыбка "Зараженного" стала шире.

— Сделала? — мысль прозвучала в их сознании, и в ней была нотка искреннего удивления.

— Она не "сделала". Она… освободила. От плоти. От времени. От страха. "Химера" — это не зло, майор. Это следующий шаг. Эволюция. И я не позволю вам помешать нашему рождению.

Он медленно поднял руку. И воздух вокруг него задрожал.

— Костенко, Воронцова, к пульту! — взревел Зуев.

— Мы его задержим!

Начиналась финальная битва. Зуев и Бойков открыли огонь, но "Зараженный" лишь взмахнул рукой, и пули, застыв в воздухе в метре от него, бессильно упали на пол.

Костенко и Елена, преодолев шок, бросились к главному пульту управления, где, согласно схеме, должен был быть запущен обратный импульс.

Сердце "Химеры" пульсировало над ними, искажая реальность, а ее хранитель, первый из нового вида, стоял на их пути, готовый защищать свое дитя до конца.

Зуев, его лицо искажено яростью, бросился в рукопашную, но Аверин, не двигаясь с места, отбросил его телекинетическим ударом, как куклу. Бойков, крича, выпустил еще одну очередь, но "Зараженный" повернул голову, и автомат в руках бойца раскалился докрасна, заставив его с воплем выронить оружие.

— Бесполезно, — прозвучала мысль в их головах.

— Вы — прошлое. А будущее… — он указал на пульсирующую сферу,

— …начинается сейчас.

Елена, ее пальцы летали по замерзшей консоли, крикнула:

— Сергей! Я не могу запустить! Нужен ключ! Артефакт!

Костенко посмотрел на артефакт в ее руках, затем на специальный слот в центре пульта, отмеченный на схеме Аверина. И он понял. "Жертва". Это был не просто план. Это было завещание.

"Зараженный" медленно двинулся к ним, его черные глаза без зрачков горели холодным огнем. Зуев, тяжело раненый, пытался подняться, его пистолет лежал в нескольких метрах. Бойков был без сознания.

Это был конец.

— Сергей, — прошептала Елена, ее глаза были полны слез.

Костенко посмотрел на нее, затем на пульсирующую тьму над головой. Он сделал свой выбор. Он выхватил артефакт из ее рук.

— Прости, — сказал он.

И бросился к пульту.

Он вставил артефакт в слот. Раздался оглушительный гул, и голубой свет, вырвавшийся из камня, соединился с черной сферой над ними. Костенко закричал. Он почувствовал, как чужой, бесконечный разум "Химеры" вливается в его собственный, как его тело разрывает на части невыносимая боль и поток информации.

В этот момент он увидел все. Взрыв на ЧАЭС. Лица пятерых подростков у черной "Волги" в 2014 году. Припять, поглощенную Зоной. Свое собственное, постаревшее лицо. Калейдоскоп образов, прошлого и будущего, пронесся в его сознании за долю секунды.

— НЕТ! — мысленный крик "Зараженного" был полон ярости и боли.

Процедура была активирована.

Черная сфера над реактором содрогнулась и начала сжиматься, втягивая в себя искаженное пространство, свет, звук. Она поглотила "Зараженного" Аверина, который растворился в ней с последним, беззвучным криком.

А затем произошел взрыв.

Но не взрыв огня. Взрыв чистого, белого света, который заполнил все. Костенко, его тело обуглено энергией, рухнул на пол, теряя сознание.

Последнее, что он увидел, было лицо Елены, склонившееся над ним, и Бойкова, который, придя в себя, тащил раненого Зуева к выходу.

А затем — только свет. И тишина.

Конец 1 акта.