До рассвета (джен)

В тот день весна была особенно щедрой. Солнце светило так, что казалось — оно хочет наверстать всё, что недодало за зиму. Мы шли из школы, в воздухе стоял тот самый весенний запах, когда земля уже оттаяла, а трава ещё не выросла — сыро, свежо, чуть горьковато. Я любил это время.

— Не хочу домой, — сказал Кай.

— Что предлагаешь? — спросил я.

— Идём к Алеку. Можно залезть на крышу.

Я кивнул, уже знал про люк — Алек показал его в первый раз, когда я пришёл к нему, но тогда было холодно и мы не забирались.

— Отлично, погнали, — сказал я.

Алек молча повёл нас вперёд. Мы двинулись следом.

Дом Алека не выделялся среди остальных. Двухэтажный, в бледно-бежевом цвете, с гаражом и маленьким двориком. Внутри было тепло и уютно. Пахло деревом, старыми книгами и чем-то сладким — наверное, шлейфом духов его мамы. На подоконнике стояли маленькие горшки с полузасохшими цветами, на стенах висели старые карты и несколько пожелтевших фотографий — его мама с русыми волосами, папа с тёмной щетиной и он сам, маленький, с сердитым лицом.

Мы прошли в комнату Алека на втором этаже. Там было тесно от вещей: полки ломились от книг, на столе лежала раскрытая тетрадь с его записями — мелким, аккуратным почерком. Видно было — выводил каждую букву. Кровать была не заправлена — одеяло сбилось в ком, подушка наполовину свисала на пол. Казалось, он только что встал и не стал ничего поправлять. Это было не похоже на дом, где всё должно быть на своих местах, но здесь чувствовалась жизнь. Я не знал, что удивлюсь этому больше, чем его книжной коллекции.

Алек взял табуретку, придвинул её под люк и потянул за кольцо. Дверца со скрипом отворилась, открыв тёмный проём и узкую металлическую лестницу, уходящую вверх.

— Я первый, — сказал Алек.

Он полез вверх легко и быстро. Кай полез вторым. Я поднялся следом.

Крыша была плоской, покрытой мягким рубероидом. С края открывался вид на весь двор, на закат, который только начинал розоветь. Кай уже сидел на крыше, вытянув ноги. Алек сел рядом, почти вплотную. Я сел напротив них, лицом к закату, чтобы видеть их обоих.

— Вы подготовились к тесту по истории? — спросил Кай.

— Почти, — сказал я.

— А я ещё нет, — сказал Кай. — Не понимаю, зачем мы учим про Древний Рим, его же нет уже тысячу лет. Кому это нужно?

— Это история, — сказал Алек. — Если не знать, что было, не поймёшь, что есть сейчас.

— А я и так понимаю, — сказал Кай. — Мне не нужны даты.

— А мне нужны, — сказал я. — Я не запоминаю, если нет цифр. Мне нужен каркас.

— Каркас — это скучно, — сказал Кай.

— Без каркаса всё разваливается, — сказал Алек.

Кай усмехнулся.

— Вы двое говорите как учителя. Вам не надоело?

— А тебе не надоело делать вид, что ты умнее всех? — спросил я.

Кай засмеялся. Настоящий смех, не просто усмешка.

— Я не умнее, — сказал он. — Просто хочу изучать что-нибудь интересное.

— А если это скучно, ты не будешь учить? — спросил Алек.

— Я не буду учить, если не вижу смысла.

— А если смысл появится позже? — спросил я.

— Тогда я выучу позже, — сказал Кай.

— Не выучишь, — сказал Алек. — Позже будет уже не до этого.

— Почему?

— Потому что ты будешь занят другим.

— Например?

— Например, будешь думать о том, куда поступать. Или о том, что будешь делать после школы. Или о том, что ты уже ничего не успеваешь.

Кай замолчал. Я видел, что ему есть что сказать, но он не знал, как.

— Ты говоришь как какой-то старик, — сказал я.

Алек посмотрел на меня. Не зло, а скорее удивлённо, будто я сказал что-то неожиданное.

— Я не старый, — сказал он. — Но я вижу, как другие делают одно и то же и удивляются, что результат тот же.

— А ты хочешь делать по-другому? — спросил я.

— Я хочу не повторять чужие ошибки, — сказал Алек.

— А если ты не знаешь, что это ошибки? — спросил Кай.

— Тогда ты узнаешь, когда будет поздно, — сказал Алек. — И это будет твой урок.

— А если ты не хочешь учиться на чужих ошибках? — спросил я. — Если хочешь делать свои?

Алек посмотрел на меня.

— Тогда делай, — сказал он. — Но не жалуйся потом.

Кай повернулся к нему.

— А ты жалуешься?

— Нет, — сказал Алек. — Я просто стараюсь не ошибаться.

— Но это невозможно, — сказал Кай. — Все ошибаются.

— Знаю, — сказал Алек.

— И что ты тогда будешь делать?

— Буду стараться дальше, — сказал Алек.

Кай смотрел на него, и я видел, как его лицо стало серьёзным. Не улыбка, не усмешка — просто тихое внимание.

— А если всё же ошибёшься? — спросил он.

Алек посмотрел на реку.

— Тогда я запомню, — сказал он.

Закат уже начал розоветь. Я смотрел на линию горизонта, на Кая, на Алека и чувствовал, что мы говорим о чём-то большем, чем просто про школу.

— Вы читали, что учёные нашли новую планету? — спросил я, стараясь перевести тему в более мягкое русло.

— Какую? — спросил Кай.

— В другой галактике. Похожа на Землю. Там есть вода.

— Вода есть много где, — сказал Алек. — Если есть водород и кислород.

— Ну да, — сказал Кай. — Но там может быть жизнь.

— Там холодно, — сказал Алек. — Или жарко. Мы не знаем. Но все сразу говорят о жизни.

— А что в этом плохого? — спросил я. — Хотят надеяться.

— Надеяться на что? — спросил Алек.

— На то, что мы не одни.

Алек посмотрел на меня.

— А тебе не страшно, что мы не одни?

— Нет, — сказал я. — А тебе?

— Мне страшно не от того, что мы не одни, — сказал Алек. — А от того, что мы не научились жить на своей планете, а уже ищем другую.

— Это грустно, — сказал Кай.

— Это правда, — сказал Алек.

— А я хочу полететь в космос, — сказал Кай. — Не далеко. Просто чтобы посмотреть.

— Ты хотел быть инженером, — сказал Алек.

— И то, и другое, — сказал Кай. — Почему нельзя всё и сразу?

Мы замолчали. Солнце садилось, и небо переливалось — золото переходило в оранжевый, оранжевый в лиловый, и казалось, что это не закат, а кто-то медленно мешает краски.

— А вы знаете, что звёзды, которые мы видим, уже погасли? — спросил Кай.

— Я слышал это, — сказал я.

— Не все, — сказал Алек. — Некоторые ещё горят.

— Откуда знаешь? — спросил Кай.

— Я читал, — сказал Алек. — Если звезда далеко, мы видим её прошлое. Но некоторые — достаточно близко. Их свет ещё настоящий.

— Какие?

— Те, что у нас над головой, — сказал Алек.

Кай посмотрел вверх.

— А они погаснут?

— Когда-нибудь, — сказал Алек. — Но мы этого не увидим.

— Это грустно, — сказал Кай.

— Это не грустно, — сказал я. — Они будут гореть, даже когда нас не будет.

Алек посмотрел на меня. Я не знал, что он думает, но он не спорил.

— Ты странный, — сказал Кай.

— Кто? — спросил я.

— Вы оба, — сказал Кай.

Алек усмехнулся.

— Мне это нравится, — сказал он.

— Что? — спросил Кай.

— Быть странным, — сказал Алек. — С нами не скучно.

Кай ничего не сказал. Но я видел, как он расслабился. Как будто что-то внутри него перестало сопротивляться.

— А вы думали о том, что будет после того, как мы умрём? — спросил Кай.

— Иногда, — сказал я.

— И что?

— Я не знаю, — сказал я. — Наверное, ничего.

— Это грустно.

— А я не хочу думать об этом, — сказал Алек.

— Почему?

— Потому что нет смысла, — сказал Алек.

— А я хочу знать, что будет, — сказал Кай.

— Зачем?

— Чтобы не бояться.

— Ты боишься смерти? — спросил Алек.

Кай замолчал.

— Я боюсь, что после меня ничего не останется, — сказал он.

— А что может остаться? — спросил я.

— Не знаю, — сказал Кай. — Что-то, что не даст забыть, что я был.

— Это останется в людях, — сказал Алек.

— Каких?

— В тех, кто тебя знал.

— А если их не будет?

— Тогда ничего не останется, — сказал Алек. — Но тебе уже будет всё равно.

— А ты не боишься умереть? — спросил Кай.

Алек помолчал. Он смотрел вдаль, потом перевёл взгляд на свои руки.

— У нас по соседству живёт старушка, — сказал он. — У неё деменция. Она иногда кричит по ночам. Я слышу её через стену, даже когда закрываю окно. Она не понимает, где находится. Кричит, зовёт кого-то. Её дети еле справляются. Мама сказала, что они хотят определить её в дом престарелых. Там уход будет лучше, с ней постоянно кто-то будет. Но это очень дорого.

Он помолчал пару мгновений.

— Я боюсь не смерти, — сказал он. — Я боюсь дожить до того дня, когда перестану быть собой. Не смогу заботиться о себе сам, не смогу сделать то, что хочу. Когда перестану понимать, где я и кто я. Это страшно.

— Страшно, — сказал я тихо.

— Поэтому не хочу жить слишком долго, — сказал Алек.

Кай промолчал, смотрел на Алека, но в его лице было что-то похожее на понимание.

Солнце почти село. Стало темнеть, и зажглись первые фонари.

— Пойдём, — сказал мне Кай.

Он встал и помог Алеку подняться. Я встал последним. Мы спустились через люк, прошли через тёмную комнату и вышли на улицу. Алек решил нас немного проводить.

Воздух стал прохладным. Мы шли молча, но это молчание было не тяжёлым. Оно было тем, что бывает между людьми, которым не нужно всё время говорить.

Кай и Алек шли рядом, почти касаясь плечами. Я — чуть в стороне. Я смотрел на них и чувствовал, что мы стали ближе. Не через слова — через то, как мы теперь сидели, как молчали, как смотрели друг на друга.

Сейчас, когда я вспоминаю этот день, я понимаю, что нам тогда не нужны были ответы. Мы просто говорили — потому что могли. Потому что рядом были те, с кем не страшно задавать вопросы, даже если никто не знает ответа. Взрослые чаще спорят. Они защищают свои идеи, доказывают, что правы. А мы просто рассуждали. Это и было счастьем — не знать, но думать вместе.

Мы постепенно приближались к началу чего-то, что изменит всё. Но в тот вечер я знал только одно: мне не нужно никуда идти. Я уже был там, где хотел быть. Рядом с ними.