Право Крови (гет)

Прошёл месяц после свадьбы.

За это время Малфой-мэнор успел принять Нарциссу, хотя старые дома никогда не признавались в подобных вещах открыто. Они не приветствовали нового хозяина и не склоняли перед ним каменные головы. Просто однажды переставали задерживать двери, больше не заставляли лестницы скрипеть под чужими шагами и позволяли огню в каминах разгораться раньше, чем человек успевал почувствовать холод.

Нарцисса замечала такие мелочи.

Остальные, пожалуй, не замечали вовсе.

Она сидела во главе небольшого стола, установленного в малой столовой, и слушала, как дождь стучит по высоким окнам. За стеклом чернел осенний парк. Время от времени ветер налетал на дом, заставляя голые ветви царапать стекло, но внутри было тепло. Огонь в камине ровно пожирал сухие поленья, золотой свет скользил по серебру приборов и задерживался на хрустале бокалов.

Сегодня за столом не было ни Абраксаса, ни многочисленных родственников, ни тех гостей, которые после свадьбы находили всё новые причины посетить молодую чету.

Только Люциус, Нарцисса, Беллатрис и Регулус.

После свадьбы Беллатрис стала приезжать чаще.

Сначала через несколько дней после свадьбы — проверить, всё ли в доме Малфоев устроено достаточно хорошо для её сестры. Затем ещё раз, уже без объяснения. Потом Нарцисса просто отправила ей короткое приглашение на ужин, будто Беллатрис всегда должна была занимать одно из мест за этим столом.

Беллатрис приехала и на этот раз.

Она сидела напротив Нарциссы, лениво вращая ножку бокала между пальцами. Родольфуса с ней не было. Он задержался по делам, и Беллатрис не сочла нужным уточнять, по каким именно.

Регулус приехал один.

Вальбурга не любила Малфой-мэнор. Она считала его слишком светлым, слишком выставленным напоказ и вообще недостаточно похожим на дом, который уважает собственные тайны. Регулус передал её сожаления таким тоном, что Люциус сразу понял: сожалений не было.

— Матушка велела передать, что нездорова, — сказал Регулус, снимая перчатки.

— Надеюсь, ничего серьёзного, — ответил Люциус.

— Только настроение, — сказал Регулус.

Нарцисса улыбнулась.

Беллатрис не стала скрывать смешка.

Теперь, когда ужин подходил к середине, разговор тёк спокойно. Люциус рассказывал о споре с одним из поставщиков вин, который решил, что после свадьбы молодой хозяин будет слишком занят, чтобы заметить подмену нескольких бочек. Нарцисса слушала и время от времени задавала короткие вопросы. Беллатрис почти не участвовала, но не потому, что ей было неинтересно. Она наблюдала.

Нарцисса изменилась.

Не стала мягче. Не утратила привычной холодной гордости. Она всё так же могла одним взглядом заставить домовика проверить расстановку приборов или заставить Люциуса отказаться от нелепой мысли, даже не произнеся ни слова.

Но теперь она не ждала разрешения.

В Блэк-Холле Нарцисса всегда знала, где заканчивается её право распоряжаться. Здесь границу ещё предстояло определить, и она определяла её сама.

Домовик появился у стола с новым блюдом.

Он был стар, почти сед, с длинными ушами и морщинистым лицом. Поставив перед Нарциссой тарелку, он задержался.

— Госпоже следует съесть больше, — произнёс домовик.

Нарцисса подняла на него глаза.

— Мне следует? — спросила Нарцисса.

Домовик прижал уши к голове, однако не отступил.

— Госпожа почти не притронулась к мясу, — сказал Клоппи.

— Я не голодна, — сказала Нарцисса.

— Но госпожа должна… — воскликнул Клоппи.

Люциус медленно отложил вилку.

Домовик сразу замолчал.

— Клоппи, — сказал Люциус.

— Да, хозяин? — спросил Клоппи.

— Госпожа Малфой сама решит, сколько ей есть, — ответил Люциус.

— Да, хозяин Люциус, — ответил Клоппи.

Домовик поклонился.

Нарцисса посмотрела на мужа.

— Благодарю, — ответила Нарцисса.

— Я защищал мир за столом, — ответил Люциус. — Не тебя.

— Разумеется, — произнесла Нарцисса.

Клоппи исчез с тихим хлопком.

Регулус проводил его взглядом.

— Он всегда такой настойчивый? — спросил Регулус.

— С тех пор как Нарцисса появилась в доме, — сказал Люциус.

— Он заботится, — заметила Нарцисса.

— Он терроризирует кухню, — возразил Люциус.

— Значит, быстро понял, как здесь всё устроено, — сказала Беллатрис.

Нарцисса перевела взгляд на сестру.

— Ты сегодня особенно добра, — добавила Нарцисса.

— Я всегда добра, — заметила Беллатрис.

Регулус кашлянул в кулак.

Беллатрис повернулась к нему.

— Ты что-то хотел сказать? — уточнила Беллатрис.

— Я дорожу жизнью, — произнёс Регулус.

— Разумно, — отозвалась Беллатрис.

Люциус поднял бокал.

— Наконец-то за этим столом прозвучала здравая мысль, — добавил Люциус.

В этот момент огонь в камине треснул громче обычного. Искра вылетела из-под решётки, погасла на камне, и короткая вспышка света скользнула по Нарциссе.

Регулус заметил медальон.

До этого он видел лишь золотую цепочку, уходившую под край платья. Теперь Нарцисса слегка повернулась, и медальон лёг поверх тёмной ткани.

Он был овальным, тяжёлым, из старого золота. На крышке темнела изогнутая буква, похожая на змею, свернувшуюся вокруг самой себя. Вещь выглядела древнее Малфой-мэнора и, возможно, многих людей, чьи портреты висели в его галереях.

Регулус задержал взгляд всего на мгновение.

Затем спокойно потянулся к бокалу.

— Я раньше его не видел, — заметил Регулус.

Нарцисса машинально коснулась медальона.

— Что именно? — уточнила Нарцисса, коснувшись цепочки.

— Украшение, — заметил Регулус.

Беллатрис тоже посмотрела.

— И я, — сказала Беллатрис.

— Мама отдала его мне перед свадьбой, — сказала Нарцисса. — Уже после того, как вы обе закончили командовать платьем.

— Мы спасали тебя, — поправила Беллатрис.

— От чего? — переспросила Нарцисса.

— От неправильного выбора, — произнесла Беллатрис.

Нарцисса не стала спорить. Только подняла брови.

Регулус продолжал смотреть на медальон, но уже не так прямо.

— Он принадлежал Розье? — уточнил Регулус.

— Мама сказала, что медальон давно хранился в семье, — пояснила Нарцисса.

— Очень точное объяснение, — отозвался Регулус.

— Она не знала подробностей, — добавила Нарцисса.

Беллатрис усмехнулась.

— Друэлла всегда знает подробности, — заметила Беллатрис.

— Значит, не захотела рассказывать, — сказала Нарцисса.

Регулус положил вилку.

— Можно посмотреть? — спросил Регулус с нарочитой небрежностью.

Вопрос прозвучал легко, без настойчивости.

Нарцисса коснулась застёжки на шее.

— Ты вдруг заинтересовался украшениями? — спросила Нарцисса.

— Только старыми, — сказал Регулус.

— Это объясняет твоё терпение к матушкиным брошам, — заметила Беллатрис.

— Матушкины броши опасны, — ответил Регулус. — Однажды одна из них укусила меня.

Люциус посмотрел на него.

— Брошь? — переспросил Люциус.

— Змея, — ответил Регулус.

— Настоящая? — спросил Люциус.

— После первого укуса разница перестала иметь значение, — произнёс Регулус.

Нарцисса расстегнула цепочку.

Медальон лёг ей на ладонь.

Регулус протянул руку, но Нарцисса не сразу отдала украшение.

— Осторожно. Мама велела беречь его, — отозвалась Нарцисса.

— Ты доверяешь мне меньше, чем своей новой прислуге? — уточнил Регулус.

— Клоппи хотя бы не задаёт вопросов о вещах, которые ему не принадлежат, — сказала Нарцисса.

— Он считает твои куски мяса, — добавил Регулус.

Нарцисса подумала.

— Справедливо, — ответила Нарцисса.

Она передала медальон.

Золото оказалось холодным.

Регулус почувствовал вес сразу — слишком большой для обычного украшения. Он положил медальон на ладонь, повернул к огню и провёл большим пальцем по крышке.

Буква была не выгравирована, а вплавлена в металл.

Тёмная эмаль поблёскивала глубоко, почти чёрно.

В памяти поднялось другое золото.

Тот же вес.

Почти та же форма.

Зелёный свет над чёрной водой.

Регулус не изменился в лице.

Только палец на мгновение задержался у края крышки.

— Он открывается? — спросил Регулус.

— Открывался, — ответила Нарцисса. — Сейчас замок заедает.

— Ты пыталась его открыть? — спросил Регулус.

— Несколько раз, — произнесла Нарцисса.

— Люциус? — переспросил Регулус.

Люциус покачал головой.

— Я решил не ломать семейную реликвию Блэков в первый месяц брака, — заметил Люциус.

— Очень предусмотрительно, — сказала Беллатрис.

Регулус поддел ногтем тонкую щель.

Крышка не поддалась.

Он повернул медальон боком, рассматривая петлю и замок. На внутренней стороне рамки сохранились едва заметные царапины. Старые. Неровные.

Не работа мастера.

Следы прежних попыток открыть.

— Похож на слизеринскую работу, — сказал Люциус.

Регулус поднял глаза.

— Почему? — спросил Регулус.

— Змея. Зелёная эмаль. Манера скрывать механизм, — отозвался Люциус.

— У Слизерина было больше одного медальона, — заметила Беллатрис.

— И больше одного подражателя, — добавил Люциус.

Нарцисса протянула руку.

— Посмотрел? — уточнила Нарцисса.

Регулус не отдал украшение сразу.

— Подожди, — сказал Регулус.

Он поднялся.

— Куда ты? — окликнула его Нарцисса.

— Ближе к свету, — ответил Регулус.

Над боковым столиком горели три тонкие свечи. Регулус подошёл к ним, держа медальон между пальцами. Остальные продолжили разговор, хотя Нарцисса время от времени поглядывала в его сторону.

Он повернул украшение к пламени.

Металл отразил свет.

На крышке проступили мелкие линии, почти невидимые в тени. Регулус медленно провёл пальцем по краю, словно изучал работу мастера.

Под рукавом его палочка уже лежала в ладони.

Он не произнёс заклинания вслух.

Короткое движение.

Лёгкое давление магии.

На мгновение воздух вокруг медальона стал плотнее.

Точная копия формы, размера, веса и рисунка легла в память чар.

Не сам предмет.

Его мера.

Регулус убрал палочку прежде, чем кто-либо обернулся.

— Ты собираешься его украсть? — спросила Беллатрис.

Он посмотрел через плечо.

— Теперь уже нет. Ты испортила всё удовольствие, — произнёс Регулус.

— У тебя было подозрительное лицо, — добавила Беллатрис.

— У меня лицо Блэка, — добавил Регулус.

— Именно, — заметила Беллатрис.

Регулус вернулся к столу.

Нарцисса забрала медальон и сразу надела его обратно.

— Ну? — переспросила Нарцисса.

— Замок можно исправить, — заметил Регулус.

— Ты умеешь? — спросила Нарцисса.

— Да, — отозвался Регулус.

— Тогда исправь, — отозвалась Нарцисса.

Регулус посмотрел на украшение у неё на груди.

— Не сегодня, — сказал Регулус.

— Почему? — уточнила Нарцисса.

— Нужны инструменты, — ответил Регулус.

Люциус чуть приподнял бровь.

— Для простого замка? — уточнил Люциус.

— Для старого замка, который уже пытались открыть силой, — произнёс Регулус.

Нарцисса снова коснулась медальона.

— Он повреждён? — спросила Нарцисса, вновь касаясь медальона.

— Нет. Но если продолжишь дёргать крышку, будет, — добавил Регулус.

— Я не дёргаю, — сказала Нарцисса.

Регулус посмотрел на Беллатрис.

Беллатрис посмотрела на Нарциссу.

— Ты дёргаешь, — сказала Беллатрис.

Нарцисса поджала губы.

— Тогда заберёшь его в следующий раз, — ответила Нарцисса.

— В следующий раз, — согласился Регулус.

Слова прозвучали совершенно обычно.

Нарцисса уже повернулась к Люциусу, потому что тот начал рассказывать о письме, пришедшем из Министерства. Беллатрис перебила его на второй фразе. Через несколько мгновений спор перешёл к тому, способен ли один из заместителей министра отличить международное соглашение от счёта за поставку пергамента.

Регулус слушал.

Иногда отвечал.

Улыбался там, где следовало.

За окном дождь усиливался. Ветер гнал воду по стеклу, и парк за окнами исчез, словно ночь подошла вплотную к дому.

Медальон лежал на груди Нарциссы, поднимаясь вместе с её дыханием.

Регулус больше на него не смотрел.

Он уже запомнил всё, что было нужно. Остаток ужина Регулус провёл так, будто медальон больше не представлял для него никакого интереса; только когда ворота Малфой-мэнора закрылись за каретой, семейный вечер закончился и началось то, ради чего он приехал.

Ночь встретила его за воротами Малфой-мэнора дождём и пустой дорогой.

Карета шла сквозь дождь, и свет её фонарей едва успевал выхватить из темноты мокрую дорогу, прежде чем колёса разрезали отражение надвое. По обе стороны тянулись голые изгороди. Дальние дома появлялись на несколько мгновений — одно освещённое окно, крыша, чёрный силуэт дерева — и снова исчезали, словно мир за пределами кареты состоял только из обрывков.

Регулус сидел у окна, не снимая перчаток.

На противоположном сиденье лежал его плащ. В складках ещё сохранился запах Малфой-мэнора: дым камина, старое дерево, слабый аромат вина. Там, за толстыми стенами и освещёнными окнами, Нарцисса, вероятно, продолжала спорить с Люциусом. Беллатрис могла задержаться ещё на час. Домовики убирали со стола, а медальон снова лежал на груди Нарциссы, будто никогда не покидал её шеи.

Регулус прикрыл глаза и восстановил его в памяти.

Петля. Замок. Толщина крышки. Изгиб буквы. Вес.

Всё совпадало.

Карета качнулась на повороте. Регулус открыл глаза.

Он не позволил себе думать о том, для чего именно понадобится копия. Пока существовали только отдельные задачи, и каждая была достаточно мала, чтобы выполнить её без страха.

Вернуться домой.

Закончить медальон.

Приготовить смесь.

Написать письмо.

На площади Гриммо дождь был сильнее.

Чёрная дверь дома Блэков открылась раньше, чем Регулус коснулся ручки. В прихожей ждал Кикимер — маленький, сгорбленный, в старой наволочке, которую Вальбурга отказывалась заменить, потому что «служба не требует нарядов».

— Молодой хозяин вернулся, — прошептал эльф.

Регулус снял мокрые перчатки.

— Матушка не спит? — спросил Регулус.

Кикимер тревожно покосился на лестницу.

Ответ был очевиден.

— Госпожа спрашивала, когда молодой хозяин вернётся, — доложил Кикимер.

— И что ты сказал? — спросил Регулус.

— Что молодой хозяин ужинает у госпожи Нарциссы, — отозвался Кикимер.

— Хорошо, — отозвался Регулус.

Кикимер принял плащ, но не ушёл.

— Госпожа сказала, что замужество портит дочерей дома Блэк, — неохотно продолжил Кикимер.

— Цисси переживёт, — сказал Регулус.

— Госпожа говорила не только о госпоже Нарциссе, — сказал Кикимер.

Регулус посмотрел на него.

Кикимер опустил уши.

— Остальное можешь не повторять, — ответил Регулус.

Эльф с явным облегчением поклонился.

В глубине дома скрипнула половица. Старые стены отозвались низким протяжным звуком, будто кто-то провёл пальцем по натянутой струне.

Регулус поднялся на первую ступень.

— Через десять минут принеси горячую воду. Оставь у двери, — произнёс Регулус.

— Кикимер может помочь молодому хозяину, — ответил Кикимер.

— Сегодня нет, — добавил Регулус.

Он произнёс это мягко, но Кикимер всё равно сжался.

Регулус отвернулся и пошёл наверх.

Его комната находилась в той части дома, где коридор сужался, а портреты висели так близко друг к другу, что рамы почти соприкасались. Большинство изображённых спали. Один старик приоткрыл глаз, увидел Регулуса и снова отвернулся к нарисованной стене.

Дверь спальни закрылась.

Регулус наложил запирающее заклинание, затем заглушающие чары. После короткого колебания добавил третье — на случай, если Вальбурга решит войти без стука.

Комната изменилась не сразу. Сначала просто стало тише. Потом исчез шум дождя, приглушились шаги в коридоре, и весь дом отступил за невидимую границу.

Регулус подошёл к письменному столу.

Под двумя книгами о родовой магии скрывалась тонкая царапина. Он коснулся её палочкой. Часть столешницы отъехала в сторону, открывая узкий тайник.

Внутри лежал незаконченный медальон.

Он вынул его и положил под лампу.

Муляж был почти совершенным. Почти — худшее слово для вещи, которая должна была обмануть Тёмного Лорда.

Регулус снял перчатки и вызвал сохранённый образ украшения Нарциссы. Над столом возник золотистый контур, медленно вращавшийся в воздухе. Он не светил ярко, но каждая линия была отчётлива: петля, обод, крышка, тёмная буква на лицевой стороне.

Регулус положил муляж под изображением.

Разница была видна сразу.

Петля уходила на долю дюйма выше. Край крышки был слишком ровным. Буква выглядела новой — аккуратной, но мёртвой. У старого украшения линии слегка расплывались, будто золото за века успело запомнить прикосновения десятков рук.

Он принялся работать.

Нагрел металл, изменил изгиб петли и снял с обода тончайший слой. Затем приготовил эмаль и добавил в неё чёрный порошок, пока зелёный цвет не потемнел до почти полного отсутствия света. Игла прошла по букве один раз, второй, третий. Регулус не торопился. Его движения были точны и скупы; со стороны они могли показаться спокойными, но спокойствие давалось ему усилием.

За дверью раздался лёгкий стук.

— Молодой хозяин, вода, — позвал Кикимер из-за двери.

— Оставь, — заметил Регулус.

— Кикимер может… — возразил Кикимер.

— Оставь и иди, — отозвался Регулус.

Таз опустился на пол. Несколько секунд Кикимер не двигался, затем маленькие шаги удалились.

Регулус продолжил работу.

Через полчаса контур и муляж совпали.

Он взвесил медальон, добавил внутрь тонкую золотую пластину и снова проверил. Стрелка остановилась точно в центре.

Теперь оставалось содержимое.

Регулус открыл крышку.

Пустота внутри казалась слишком маленькой для письма и слишком большой для того, что ей предстояло скрывать.

Он отложил медальон и поставил на стол небольшой котёл. Рядом появились флаконы, весы, серебряная ложка и записи, сделанные с рассказа Кикимера.

В пещере нельзя было убрать зелье чарами. Нельзя было вычерпать его, перелить или опрокинуть чашу. Его следовало выпить до последней капли. После этого чаша оставалась пустой лишь ненадолго.

Регулус не знал точного состава.

Ему не требовалось повторить действие зелья. Нужно было вернуть чаше прежний вид после подмены, чтобы Тёмный Лорд, если когда-нибудь вернётся, не увидел разницы сразу.

Огонь под котлом разгорелся.

Первый ингредиент растворился без следа. После второго жидкость побелела, затем посеребрилась по краям. Регулус отсчитал время и размешал смесь против часовой стрелки. В комнате появился резкий травяной запах, быстро сменившийся металлическим.

Он сверился с записями.

Цвет был слишком светлым.

Регулус добавил две капли из тёмного флакона.

Поверхность зелья дрогнула. Серебро исчезло, уступив густой, тяжёлой зелени. На мгновение в жидкости отразилось его лицо — бледное, неподвижное, с глазами человека, который уже слишком долго не спал.

Вместе с отражением пришёл образ чёрного озера.

Кикимер на кухонном полу, захлёбывающийся словами.

Белые руки, поднимающиеся из воды.

Смех Тёмного Лорда.

Регулус стиснул ложку.

Сейчас это не имело значения.

Он уменьшил огонь и дождался, пока смесь перестанет дымиться. Когда цвет стал точным, погасил пламя и оставил котёл остывать.

На стол лёг чистый пергамент.

Регулус обмакнул перо в чернила.

Первые слова пришли легко:

«Тёмному Лорду».

Дальше перо остановилось.

Он мог написать много. О Кикимере. О пещере. О том, что человек, обещавший возвысить волшебников, бросил преданного слугу умирать лишь потому, что считал его существом ниже собственного внимания. О бессмертии, купленном разорванной душой. О том, как просто было верить, пока не увидишь цену веры.

Ничего из этого не требовалось.

Тёмный Лорд не нуждался в объяснениях. Он должен был узнать только одно: кто-то раскрыл его тайну и забрал то, что он считал недоступным.

Регулус начал заново.

На этот раз писал без остановок.

Он знал, что умрёт прежде, чем письмо будет прочитано. Знал, что настоящий крестраж унесут из пещеры. Написал, что намерен уничтожить его, и что однажды Тёмный Лорд снова станет смертным.

Внизу дома хлопнула дверь.

Регулус поднял голову, но рука с пером не дрогнула.

Последними он поставил инициалы:

Р. А. Б.

Чернила медленно впитались в пергамент.

Регулус перечитал письмо один раз. Не исправил ни слова. Сложил лист и попробовал вложить в медальон.

Пергамент не поместился.

Несколько секунд он смотрел на выступающий край.

Потом тихо рассмеялся.

Смех вышел коротким и безрадостным, но настоящим.

Он обрезал пустые поля, сложил письмо плотнее и снова поместил внутрь. Крышка закрылась с негромким щелчком.

Регулус встряхнул медальон.

Ничего не звякнуло.

Он снова проверил вес. Добавил ещё одну тонкую пластинку. Теперь стрелка весов замерла там, где должна.

Зелье остыло.

Регулус перелил его через серебряное сито в подготовленный флакон. Делал это медленно, не пролив ни капли. Запечатал пробку воском и наложил чары, сохранявшие состав неизменным.

На столе остались две вещи.

Медальон.

Флакон.

Всё, что требовалось для последнего похода, занимало меньше места, чем школьные учебники, которые когда-то лежали здесь стопкой.

Регулус смотрел на них и впервые позволил себе увидеть план целиком.

Пещера.

Чаша.

Кикимер рядом.

Письмо внутри муляжа.

Настоящий медальон в руках эльфа.

Возвращение домой — только для одного из них.

За дверью послышались шаги.

Не лёгкие шаги Кикимера.

Регулус одним движением накрыл медальон ладонью и погасил огонь под котлом, хотя тот уже давно не горел.

— Регулус? — переспросила Вальбурга.

Голос Вальбурги прошёл сквозь заглушающие чары лишь потому, что дом признавал её хозяйкой.

— Да, матушка, — сказал Регулус.

— Ты давно вернулся? — спросила Вальбурга.

Он посмотрел на дверь.

— Около часа назад, — ответил Регулус.

Пауза была короткой, но Регулус понял: Кикимер исполнил просьбу.

— Почему не сообщил? — уточнила Вальбурга.

— Был занят, — произнёс Регулус.

— Чем? — спросила Вальбурга после короткой паузы.

Его пальцы сжались вокруг медальона.

— Ничем важным, — добавил Регулус.

За дверью стало тихо.

Регулус почти видел мать: прямая спина, тёмная домашняя мантия, недовольный взгляд на запертую дверь. Она могла войти. Приказать открыть. Потребовать объяснений.

Вальбурга этого не сделала.

— Завтра не опаздывай к завтраку, — произнесла Вальбурга.

— Не опоздаю, — заметил Регулус.

Шаги удалились.

Регулус дождался, пока они стихнут в конце коридора.

Потом убрал руку.

Медальон лежал на ладони, холодный и тяжёлый.

Он спрятал его в тайник вместе с флаконом, закрыл столешницу и снял защитные чары.

Мир вернулся сразу.

Дождь ударил по стеклу. Где-то в доме заговорил портрет. За дверью стоял таз с водой, которую Кикимер принёс почти час назад.

Регулус внёс его в комнату.

Вода была холодной.

Он поставил таз у кровати и долго смотрел на неподвижную поверхность. Потом сел, не снимая одежды.

Утром Вальбурга будет ждать его к завтраку.

Нарцисса — следующего визита.

Беллатрис, возможно, снова станет смеяться над его внезапным интересом к старым украшениям.

Все они считали, что впереди есть время.

Регулус лёг и закрыл глаза.

За окном продолжался дождь, соединяя крышу, улицу и чёрное небо одним непрерывным шумом.

До рассвета оставалось несколько часов.

До пещеры оставалось совсем немного. Пока Регулус молча отсчитывал эти дни, в Малфой-мэноре время двигалось в другую сторону — не к смерти, а к жизни, о которой пока знали лишь двое.

Через несколько дней к дому Лестрейнджей подъехал экипаж Нарциссы.

Не письмо, не сову и даже не обычную записку на плотной кремовой бумаге, которыми Малфои любили придавать значение самым незначительным приглашениям. Просто экипаж с гербом на дверце и домовик, сообщивший, что госпожа Малфой просит сестру приехать.

Беллатрис сначала решила отказаться.

Не потому, что была занята. Именно поэтому.

Свободный день раздражал её больше, чем любой приказ. В такие дни дом Лестрейнджей становился особенно просторным: коридоры казались длиннее, комнаты — холоднее, а часы в гостиной отбивали время с почти личной неприязнью. Родольфус уехал рано утром и не сказал, когда вернётся. Беллатрис не спросила.

Она заставила домовика ждать ровно столько, чтобы приглашение не выглядело повелением, затем надела мантию и вышла.

Погода переменилась.

Дождь закончился, но воздух оставался сырым, а над дорогой стоял бледный свет, в котором осенние поля выглядели выцветшими. На обочинах лежали мокрые листья. Ветер поднимал их, протаскивал несколько ярдов и снова бросал, словно даже ему не хватало терпения нести что-либо до конца.

Малфой-мэнор появился за деревьями слишком быстро.

Беллатрис ожидала увидеть Люциуса у входа или хотя бы одного из его безупречно выстроенных домовиков. Вместо этого дверь открыла сама Нарцисса.

Она была без парадной мантии, в светлом домашнем платье с длинными рукавами. Волосы не были уложены для гостей и свободно лежали на плечах. Медальон Друэллы снова висел у неё на груди.

— Ты быстро, — сказала Нарцисса.

— Твой домовик смотрел так, будто его казнят, если я откажусь, — заметила Беллатрис.

— Его бы не казнили, — возразила Нарцисса.

— Значит, он плохо тебя знает, — заключила Беллатрис.

Нарцисса отступила, пропуская сестру внутрь.

Вестибюль был непривычно пуст. Ни Абраксаса, ни Люциуса, ни слуг, которые обычно появлялись раньше, чем гость успевал снять перчатки. Только из дальней галереи доносился шорох шагов портретов, переходивших из рамы в раму.

Беллатрис огляделась.

— Где все? — переспросила Беллатрис.

— Абраксас уехал в Лондон. Люциус тоже, — ответила Нарцисса.

— Вместе? — спросила Беллатрис.

— Нет. Поэтому оба вернутся раздражёнными, — отозвалась Нарцисса.

Нарцисса повернулась к лестнице.

— Пойдём, — позвала Нарцисса и направилась к лестнице.

Она не повела Беллатрис в гостиную, где принимала гостей, и не предложила чая. Вместо этого они поднялись на второй этаж и прошли в небольшую комнату, выходившую окнами на сад.

Беллатрис здесь ещё не бывала.

Комната была слишком тёплой для Малфой-мэнора и слишком светлой для вкуса его прежних хозяев. На подоконнике стояли белые цветы, у камина — два кресла, а на маленьком столе лежала раскрытая книга. Никаких родовых портретов. Никаких серебряных змей на стенах. Только светлая ткань штор, огонь и тишина.

Нарцисса закрыла дверь.

Не заперла.

Беллатрис заметила это и сразу поняла: разговор не был опасным.

Лишь важным.

— Ты выглядишь странно, — сказала Беллатрис, всматриваясь в сестру.

— Каким образом? — спросила Нарцисса.

— Будто уже решила, что скажешь, но теперь жалеешь, что позвала меня, — пояснила Беллатрис.

Нарцисса прошла к окну.

— Я не жалею, — ответила Нарцисса.

— Тогда говори, — потребовала Беллатрис.

— Сядь, — попросила Нарцисса.

Беллатрис не двинулась.

— Я прекрасно слышу стоя, — возразила Беллатрис.

Нарцисса повернулась к ней.

В её лице не было ни страха, ни того напряжения, которое Беллатрис видела утром перед свадьбой. Скорее осторожность. Нарцисса будто держала в руках что-то хрупкое и не знала, насколько близко можно подпустить другого человека, не рискуя это уронить.

— Белла, сядь, — повторила Нарцисса уже серьёзнее.

На этот раз Беллатрис подчинилась.

Она выбрала кресло у камина. Нарцисса осталась стоять ещё несколько секунд, затем села напротив. Между ними оказался маленький стол, слишком узкий, чтобы служить настоящей границей, но достаточный, чтобы обе могли делать вид, будто она существует.

— Ты больна? — спросила Беллатрис.

Нарцисса почти улыбнулась.

— Нет, — ответила Нарцисса.

— Люциус? — уточнила Беллатрис.

— Тоже нет, — ответила Нарцисса.

— Абраксас наконец умер? — спросила Беллатрис с мрачной надеждой.

— Белла, — укоризненно произнесла Нарцисса.

— Я перебираю очевидное, — невозмутимо объяснила Беллатрис.

Нарцисса опустила взгляд на руки.

И только тогда Беллатрис заметила, как они лежат.

Одна ладонь поверх другой, чуть ниже груди.

Не защищая живот. Пока ещё нет.

Но уже помня о нём.

Беллатрис перестала улыбаться.

В комнате потрескивал огонь. Снаружи ветер провёл ветвями по стеклу, и белые цветы на подоконнике едва заметно качнулись.

— Ты беременна, — сказала Беллатрис.

Нарцисса подняла глаза.

Ответ был в них раньше, чем она кивнула.

— Да, — отозвалась Нарцисса.

Одно короткое слово изменило комнату.

Не стены, не свет, не расстояние между креслами. Изменилось будущее. Оно вдруг появилось рядом, ещё невидимое, но уже занявшее место среди них.

Беллатрис посмотрела на сестру внимательнее.

Нарцисса оставалась прежней: светлые волосы, спокойное лицо, привычно высоко поднятый подбородок. Но теперь все мелочи последнего ужина выстроились в одну линию. Нетронутая еда. Беспокойство домовика. Люциус, оборвавший его прежде, чем тот сказал лишнее.

— Как давно ты знаешь? — переспросила Беллатрис.

— Несколько дней, — сказала Нарцисса.

— И молчала? — спросила Беллатрис.

— Я хотела убедиться, — ответила Нарцисса.

— Целитель? — уточнила Беллатрис.

— Был вчера, — произнесла Нарцисса.

— Люциус знает? — спросила Беллатрис.

Нарцисса впервые улыбнулась по-настоящему.

— Он был рядом, — ответила Нарцисса.

— И как Малфой пережил эту новость? — поинтересовалась Беллатрис.

— Сначала переспросил, — призналась Нарцисса.

— Разумно. Иногда от первого ответа дети исчезают, — сухо заметила Беллатрис.

— Потом он вышел из комнаты, — продолжила Нарцисса.

Беллатрис нахмурилась.

— Вышел? — переспросила Беллатрис.

— На несколько минут, — уточнила Нарцисса.

— И ты позволила? — удивилась Беллатрис.

— Я тоже не сразу поняла, что чувствую, — ответила Нарцисса.

— Это другое, — отрезала Беллатрис.

— Разумеется, — согласилась Нарцисса. — Ты ведь всегда считала, что твои чувства устроены правильнее чужих.

— Нет. Только чувства Малфоев подозрительны по определению, — заметила Беллатрис.

Нарцисса рассмеялась, но почти сразу стала серьёзной.

— Он вернулся, — отозвалась Нарцисса.

— Уже достижение, — сказала Беллатрис.

— И спросил целителя, что нужно изменить в доме, — добавила Нарцисса.

Беллатрис представила Люциуса, стоящего посреди этой комнаты и требующего список угроз для ещё не родившегося ребёнка.

Образ оказался настолько правдоподобным, что она усмехнулась.

— Он собирается обить весь мэнор подушками? — уточнила Беллатрис.

— Пока только запретил домовикам подавать мне вино, — ответила Нарцисса.

— Трагедия, — ответила Беллатрис.

— Ты смеёшься, а он уже приказал проверить лестницы, камины, сад и защитные чары на окнах, — произнесла Нарцисса.

— Ребёнок родится не завтра, — добавила Беллатрис.

— Скажи это Люциусу, — предложила Нарцисса.

— Я скажу ему, что дети обычно не выпадают из закрытых окон, — заметила Беллатрис.

Нарцисса посмотрела на огонь.

Её улыбка осталась, но стала мягче.

Беллатрис видела сестру счастливой на свадьбе. Там счастье было ярким, обращённым наружу: музыка, гости, Люциус рядом. Сейчас оно выглядело иначе. Тихо. Почти бережно.

И от этого казалось настоящим ещё сильнее.

— Мама знает? — спросила Беллатрис.

Нарцисса покачала головой.

— Нет, — отозвалась Нарцисса.

— Отец? — поинтересовалась Беллатрис.

— Тоже нет, — сказала Нарцисса.

— Почему? — переспросила Беллатрис.

Нарцисса подняла на неё глаза.

— Я хотела сначала сказать тебе, — ответила Нарцисса.

Беллатрис не нашла ответа.

Это случалось редко.

Внутри что-то сдвинулось — не резко, не болезненно, а так, словно дверь, которую она считала давно закрытой, оказалась лишь прикрыта. Нарцисса выбрала её первой. Раньше матери. Раньше отца. Раньше всех тех родственников, которые немедленно начнут считать сроки, строить планы и обсуждать наследника.

— Почему? — повторила Беллатрис; теперь её голос прозвучал тише.

Нарцисса слегка нахмурилась.

— Потому что ты моя сестра, — добавила Нарцисса.

Ответ был слишком прост.

Беллатрис отвернулась к камину.

— Я могла бы догадаться сама, — заметила Беллатрис.

— Ты и догадалась, — отозвалась Нарцисса.

— После того как ты вызвала меня без объяснений и заперлась со мной в комнате, — сказала Беллатрис.

— Я не запирала дверь, — ответила Нарцисса.

— Тем более подозрительно, — произнесла Беллатрис.

Нарцисса позволила ей уйти в насмешку, но ненадолго.

— Белла, — снова позвала Нарцисса.

— Что ещё? — спросила Нарцисса.

— Я хочу попросить тебя об одном, — сказала Нарцисса.

Беллатрис посмотрела на неё.

Теперь осторожность вернулась. Нарцисса сидела прямо, но пальцы сильнее прижимались друг к другу.

— Если это имя, сразу нет, — предупредила Беллатрис.

— Я ещё не знаю, кто родится, — ответила Нарцисса.

— Малфой уже знает, — заметила Беллатрис.

— Люциус уверен, что сын, — пояснила Нарцисса.

— Конечно, — произнесла Беллатрис.

— Абраксас тоже будет уверен, — добавила Нарцисса.

— Это передаётся вместе с волосами, — заметила Беллатрис.

Нарцисса глубоко вдохнула.

— Я хочу, чтобы ты стала крёстной матерью, — отозвалась Нарцисса.

Беллатрис замерла.

Слова были понятными. Каждое отдельно.

Вместе они не укладывались в привычный порядок вещей.

— Что? — уточнила Беллатрис.

— Крёстной матерью моего ребёнка, — сказала Нарцисса.

Беллатрис смотрела на сестру, ожидая продолжения, шутки, объяснения. Нарцисса не отвела глаз.

— Ты уже обсуждала это с Люциусом? — спросила Беллатрис.

— Да, — ответила Нарцисса.

— И он согласился? — уточнила Беллатрис.

— Это и мой ребёнок, — напомнила Нарцисса.

— Очень современная мысль для Малфоя, — заметила Беллатрис.

— Он согласился, — спокойно повторила Нарцисса.

— Почему я? — переспросила Беллатрис.

Нарцисса медленно выдохнула.

— Ты снова спрашиваешь так, будто ответ должен быть сложным, — отозвалась Нарцисса.

— Обычно он сложный, — сказала Беллатрис.

— Не всегда, — ответила Нарцисса.

Она поднялась и подошла к окну. Несколько мгновений смотрела в сад, где ветер гнул мокрые ветви, затем заговорила, не оборачиваясь:

— Ты помнишь, как мы спали втроём в моей комнате? — спросила Нарцисса.

Беллатрис помнила.

Тёмный потолок. Три подушки, положенные поперёк слишком большой кровати. Андромеда, которая смеялась громче всех. Нарцисса между ними, потому что боялась грозы, но никогда в этом не признавалась.

— Иногда, — ответила Беллатрис.

— Мы обещали, что всегда будем вместе, — произнесла Нарцисса.

В памяти прозвучали детские голоса.

Не торжественно. Не как клятва крови.

Просто уверенно.

*Навсегда вместе.*

Беллатрис сжала пальцы на подлокотнике.

— Детские обещания ничего не стоят, — добавила Беллатрис.

Нарцисса обернулась.

— Для тебя? — уточнила Нарцисса.

— Для мира, — заметила Беллатрис.

— Я спрашиваю не мир, — отозвалась Нарцисса.

Беллатрис поднялась.

Ей вдруг стало тесно в кресле, в комнате, в собственном платье. Она подошла к камину и остановилась, протянув ладонь к огню, хотя не мёрзла.

— Андромеда тоже обещала, — напомнила Беллатрис.

Имя легло между ними тяжело.

Нарцисса не вздрогнула.

— Да, — сказала Нарцисса.

— И где она? — поинтересовалась Беллатрис.

— Я не знаю, — ответила Нарцисса.

— Именно, — произнесла Беллатрис.

— Но я здесь, — добавила Нарцисса.

Беллатрис повернулась.

Нарцисса стояла у окна — светлая, спокойная, уже не младшая девочка, которую нужно было держать за руку на лестнице. Она была женой, хозяйкой этого дома и будущей матерью.

У неё начиналась собственная жизнь.

Но сейчас она всё ещё просила Беллатрис войти в неё.

— Крёстная мать, — медленно повторила Беллатрис. — Ты понимаешь, что это значит?

— Да, — заметила Нарцисса.

— Если с вами что-то случится… — начала Беллатрис и оборвала фразу.

— Я знаю, — отозвалась Нарцисса.

— Я не нянька, Цисси, — сказала Беллатрис.

— Я тоже это знаю, — ответила Нарцисса.

— И не собираюсь улыбаться ребёнку только потому, что он маленький, — произнесла Беллатрис.

— Это будет необязательно, — добавила Нарцисса.

— Я могу научить его плохому, — заметила Беллатрис.

— Это как раз неизбежно, — отозвалась Нарцисса.

Беллатрис прищурилась.

Нарцисса улыбнулась.

Совсем немного.

— Я не прошу тебя стать другой, — тихо сказала Нарцисса. — Я прошу тебя остаться.

Беллатрис перестала дышать на одно короткое мгновение.

Нарцисса продолжила:

— Рядом с ним. Рядом со мной. Что бы ни случилось дальше, — сказала Нарцисса.

Это было больше, чем просьба о крещении.

Они обе это понимали.

Беллатрис посмотрела на медальон у неё на груди, на руки, снова сложенные у живота, на комнату, которую Нарцисса уже успела сделать своей.

Мама.

Слово возникло внезапно.

Не «наследник». Не «продолжение рода». Не новая строка в родовой книге Малфоев.

Нарцисса станет мамой.

В центре её мира появится человек, которого пока не существовало ни для кого, кроме неё и Люциуса.

И Беллатрис должна была стать для него кем-то тоже.

— Когда? — спросила Беллатрис.

Нарцисса поняла вопрос.

— Летом, — ответила Нарцисса.

Беллатрис кивнула.

До лета было далеко.

Достаточно далеко, чтобы ничего не чувствовать прямо сейчас.

Достаточно близко, чтобы уже начать ждать.

— Хорошо, — согласилась Беллатрис.

Нарцисса не двинулась.

— Это согласие? — спросила Нарцисса.

— Не заставляй меня повторять, — произнесла Беллатрис.

Нарцисса подошла к ней.

Беллатрис поняла, что сестра собирается её обнять, но на этот раз не отступила. Руки Нарциссы сомкнулись вокруг неё осторожно, будто теперь хрупкой была не она сама, а всё пространство между ними.

Беллатрис ответила не сразу.

Потом положила ладонь сестре на спину.

— Если это будет мальчик, не позволяй Люциусу дать ему имя из родословной Малфоев, — предупредила Беллатрис.

Нарцисса тихо рассмеялась у её плеча.

— Он уже составил список, — призналась Нарцисса.

— Я так и знала, — мрачно произнесла Беллатрис.

— Там семь имён, — добавила Нарцисса.

— Сожги его, — посоветовала Беллатрис.

— Я хочу сначала посмотреть, насколько всё плохо, — возразила Нарцисса.

— Цисси, — предостерегающе протянула Беллатрис.

— Хорошо. Мы сожжём его вместе, — уступила Нарцисса.

Они отстранились.

Нарцисса вытерла уголок глаза прежде, чем там успела появиться слеза.

Беллатрис сделала вид, что не заметила.

— Маме скажешь сегодня? — спросила Беллатрис.

— Завтра, — ответила Нарцисса.

— Значит, у меня есть сутки преимущества, — заметила Беллатрис.

— Перед кем? — уточнила Нарцисса.

— Перед всеми, — заявила Беллатрис.

Нарцисса покачала головой.

— Ты неисправима, — сказала Нарцисса, качнув головой.

— Поэтому ты меня и выбрала, — парировала Беллатрис.

Беллатрис направилась к двери.

У порога она остановилась и оглянулась.

Нарцисса стояла возле окна, одной рукой касаясь медальона, другой — живота, пока ещё совершенно плоского под светлой тканью.

— Цисси, — добавила Беллатрис.

— Да? — поинтересовалась Нарцисса.

Беллатрис хотела сказать что-нибудь правильное.

Что рада.

Что будет рядом.

Что ребёнок не останется один, пока она жива.

Ни одна из этих фраз не захотела выходить наружу.

— Не позволяй домовикам считать твои ложки, — сказала Беллатрис вместо прощания.

Нарцисса улыбнулась.

— Постараюсь, — пообещала Нарцисса.

Беллатрис вышла.

Коридор Малфой-мэнора был тем же, что и прежде: длинным, прохладным, наполненным молчанием старых портретов. Но теперь за одной из дверей уже существовало будущее, о котором никто в доме ещё не говорил вслух.

Беллатрис шла к лестнице, и слово, услышанное в комнате, продолжало идти рядом.

Мама.

Сначала оно относилось только к Нарциссе.

Пока.

Обратно Беллатрис ехала одна.

Экипаж Малфоев мягко шёл по влажной дороге, почти не раскачиваясь. За окном медленно отступали тёмные деревья, каменные ограды и поля, над которыми уже собирался ранний осенний сумрак. Свет был ещё дневным, но в нём не осталось тепла; он лежал на земле тонким серым слоем и делал всё вокруг далёким.

Беллатрис сидела, откинувшись на спинку, и смотрела в окно.

Одно слово не отпускало её.

Мама.

Оно не звучало вслух, не требовало ответа и всё же занимало больше места, чем любой разговор, состоявшийся сегодня в комнате Нарциссы. Беллатрис пыталась отодвинуть его привычным способом: вспомнить дела, письма, людей, которым следовало ответить, встречу, назначенную на следующую неделю. Мысли послушно выстраивались, но ненадолго. Стоило ей замолчать внутри, как слово возвращалось.

Нарцисса станет матерью.

Не когда-нибудь потом, не после ещё одного семейного решения и не тогда, когда кто-то из старших сочтёт время подходящим. Уже сейчас. Ребёнок существовал — пока скрытый, неразличимый, известный лишь Нарциссе, Люциусу, целителю и теперь ей.

Беллатрис положила ладонь на холодную оконную раму.

Через несколько месяцев у Нарциссы будет человек, который станет ждать её не потому, что она Малфой, не потому, что её красота украшает дом и не потому, что союз Блэков и Малфоев должен продолжиться. Ребёнок ещё не будет знать ни фамилий, ни долга, ни страха. Он узнает голос Нарциссы раньше, чем поймёт хоть одно произнесённое ею слово.

Мысль была странной.

Почти неприлично простой.

Беллатрис вспомнила, как сестра стояла у окна, одной рукой касаясь медальона, другой — живота. В её движении не было ни гордости хозяйки, ни торжества женщины, подарившей дому наследника. Только осторожность. Будто Нарцисса уже защищала кого-то, кого нельзя было увидеть.

А потом она сказала: «Я прошу тебя остаться».

Беллатрис отвернулась от окна.

В экипаже никого не было, кроме неё, но ей всё равно показалось, что эта фраза прозвучала слишком близко.

Остаться.

Андромеда тоже когда-то просила — не словами, иначе. Взглядами. Молчанием после семейных ужинов. Упрямством, которое Беллатрис принимала за вызов, пока не стало поздно.

Перед памятью на мгновение возникла лестница, яркая вспышка заклинания и Нарцисса между ними.

Не маленькая Цисси, державшая сестёр за руки в детской комнате. Взрослая Нарцисса с поднятой палочкой, вставшая против обеих сторон сразу.

Дальше воспоминание не пошло.

Беллатрис оборвала его прежде, чем появились лицо Андромеды и рука Теда, увлекавшая её прочь. Она не собиралась снова проживать тот вечер в карете Малфоев.

Но память уже оставила главное.

Андромеда выбрала жизнь, в которой Беллатрис не было.

Теперь Нарцисса строила жизнь, где Беллатрис ещё оставалось место — место сестры, крёстной матери, человека, которого попросили не уходить. Однако центр этой жизни уже перемещался. Скоро первым для Нарциссы станет не отец, не мать, не Люциус и уж точно не Беллатрис.

Ребёнок.

Так и должно быть.

Беллатрис знала это так же твёрдо, как знала законы наследования или правила дуэли. И всё же правильность не делала мысль легче.

Экипаж свернул с главной дороги.

За деревьями показалась крыша дома Лестрейнджей. Высокая, тёмная, без единого освещённого окна с этой стороны. Сумерки уже касались камня, заполняя углубления между колоннами и превращая знакомый фасад в неподвижную маску.

Дом был надёжен.

Стар.

Ей принадлежал.

Никто не ждал её на ступенях.

Домовик открыл дверь экипажа и поклонился.

— Добро пожаловать домой, госпожа, — произнёс домовик, поклонившись.

Беллатрис вышла.

На мгновение она задержалась у нижней ступени, глядя на закрытые двери. Обычно их молчание её устраивало. Дом не задавал вопросов, не требовал объяснять настроение и не путал близость со слабостью.

Сегодня это молчание показалось пустым.

Она вошла.

В вестибюле горели две лампы. Свет не доходил до потолка, терялся среди тёмных балок и старых гербов. Домовик принял её мантию, сообщил, что ужин будет готов через час, и добавил:

— Господин Родольфус ещё не вернулся, — доложил домовик.

— Я не спрашивала, — сказала Беллатрис.

— Да, госпожа, — покорно ответил домовик.

Он исчез, оставив её одну.

Беллатрис прошла в гостиную.

На столе лежали нераспечатанные письма. В камине тлели угли. Рядом с креслом Родольфуса стояла закрытая книга, которую он, вероятно, оставил утром. Всё было на своих местах, и именно поэтому казалось, будто здесь никого не было уже несколько недель.

Она налила себе вина.

Первый глоток не принёс вкуса.

Беллатрис поставила бокал и посмотрела на второе кресло.

Девять лет брака.

Родольфус был рядом всё это время. Он возвращался в этот дом, сидел за этим столом, спал по другую сторону стены или рядом с ней — в зависимости от того, насколько поздно приходил. Они знали привычки друг друга, силу, слабые места в бою, людей, которым доверять нельзя.

Но если убрать дом, фамилию, общие дела и войну — что останется?

Вопрос возник ещё на свадьбе Нарциссы. Тогда Родольфус не смог ответить. Беллатрис тоже.

Теперь он вернулся и встал рядом с другим.

А кто останется у неё?

Она резко подняла бокал и выпила больше, чем собиралась.

Вопрос был глупым.

У неё был муж. Родители. Нарцисса. Род Блэк. Род Лестрейндж. Люди, связанные с ней клятвами, долгом, кровью и страхом. Тёмный Лорд, которому она служила и чьё признание ценила выше чужого.

Но стоило назвать каждого отдельно, как уверенность начинала рассыпаться.

Сигнус и Друэлла однажды умрут. Это не было предательством — просто временем, которому безразлична чистота крови.

Андромеда уже ушла.

Нарцисса не уходила, но теперь у неё был собственный дом, муж и ребёнок. Беллатрис останется её сестрой, однако никогда больше не станет всем её миром.

Тёмный Лорд не принадлежал никому. Его расположение могло возвысить человека сегодня и уничтожить завтра. Он требовал верности, но не обещал присутствия. Он мог призвать Беллатрис, похвалить, наказать, доверить тайну — и всё же никогда не стал бы ждать её возвращения только потому, что это она.

Оставался Родольфус.

Беллатрис посмотрела на его кресло.

Она знала, что он не бросит её из трусости. Знала, что в бою он прикроет спину, исполнит договор и не позволит чужому человеку унизить её. Это было немало.

Но было ли это семьёй?

Она вспомнила Люциуса, вернувшегося в комнату к Нарциссе после новости. Не убежавшего — вышедшего, чтобы справиться с собой, а затем вернувшегося и начавшего проверять лестницы, окна, камины. Нелепо. Излишне. По-настоящему.

Беллатрис никогда не спрашивала Родольфуса, хочет ли он ребёнка.

До сегодняшнего дня ей не приходило в голову, что этот вопрос вообще может существовать.

Она встала и прошла к окну.

Снаружи окончательно стемнело. В стекле отражалась только гостиная и сама Беллатрис — высокая женщина в чёрном платье, с прямой спиной и бокалом в руке. Леди Лестрейндж. Старшая дочь Блэков. Та, кого привыкли замечать, когда она входила, и бояться, когда она замолкала.

Отражение выглядело завершённым.

Будто никакого «дальше» ему не требовалось.

Беллатрис коснулась стекла кончиками пальцев.

В памяти снова появилась детская спальня.

Три девочки лежали поперёк кровати, спорили, толкались и обещали то, чего не могли гарантировать даже взрослые.

Навсегда вместе.

Одна исчезла.

Вторая скоро станет матерью.

А Беллатрис стояла у окна в доме, который носил имя её мужа, и впервые не могла понять, к кому относится слово «вместе» в её собственной жизни.

За дверью раздались шаги.

Ровные. Неторопливые. Знакомые.

Родольфус вернулся.

Беллатрис не обернулась сразу.

В вестибюле домовик принимал его плащ. Послышался низкий голос, короткий ответ, затем шаги приблизились и остановились у входа в гостиную.

— Ты вернулась раньше, чем я ожидал, — сказал Родольфус.

Беллатрис посмотрела на его отражение в стекле.

— Ты меня ждал? — переспросила Беллатрис.

Вопрос прозвучал иначе, чем она собиралась.

Родольфус не ответил сразу.

Он вошёл в комнату, положил перчатки на стол и только потом посмотрел на неё.

— Да, — ответил Родольфус.

Одно слово.

Простое.

Недостаточное.

Но Беллатрис почувствовала, как что-то внутри, стянутое весь обратный путь, ненадолго ослабло.

— Нарцисса беременна, — сказала Беллатрис.

Родольфус замер.

Не сильно. Только пальцы перестали размыкать застёжку на рукаве.

— Она просила держать это в тайне? — уточнил Родольфус.

— До завтра, — ответила Беллатрис.

— Тогда я ничего не слышал, — заверил Родольфус.

Он снял второй наруч и положил рядом с перчатками.

— Ты рада? — поинтересовался Родольфус.

Беллатрис посмотрела на него.

Это был неудобный вопрос. Родольфус задавал такие всё чаще.

— Да, — произнесла Беллатрис.

Ответ вышел сразу.

Она действительно была рада.

И оттого всё остальное становилось только труднее.

Родольфус подошёл ближе, но не коснулся её.

— Что случилось? — переспросил Родольфус.

Беллатрис усмехнулась.

— Почему обязательно что-то случилось? — уточнила Беллатрис.

— Потому что ты стоишь перед окном с нетронутой почтой и пустым бокалом, а не рассказываешь мне, насколько Малфои недостойны твоей сестры, — отозвался Родольфус.

Она посмотрела на бокал.

Он действительно был пуст.

— Нарцисса попросила меня стать крёстной матерью, — сказала Беллатрис.

— Понятно, — отозвался Родольфус.

— Тебе? — переспросила Беллатрис.

— Нет. Но, судя по твоему лицу, это не всё, — заметил Родольфус.

Беллатрис отвернулась от окна.

Сказать ему было почти невозможно — не потому, что мысль была тайной, а потому, что ещё не имела формы.

— Я думала об Андромеде, — призналась Беллатрис.

Родольфус ничего не сказал.

Он умел молчать так, что молчание не превращалось в давление.

— О Нарциссе. О родителях, — продолжила Беллатрис. — О том, что всё меняется, даже если никто не спрашивает моего разрешения.

— Обычно мир проявляет в этом упрямство, — сказал Родольфус.

Она бросила на него взгляд.

— Не шути, — ответила Беллатрис.

— Я не шучу, — ответил Родольфус.

Беллатрис поставила бокал на подоконник.

— А кто останется у меня? — спросила Беллатрис почти шёпотом.

Фраза вышла тихо.

Так тихо, что в первый миг ей захотелось сделать вид, будто она ничего не сказала.

Родольфус услышал.

Его лицо не изменилось, но взгляд стал внимательнее.

— Я здесь, — ответил Родольфус.

— Сейчас, — произнесла Беллатрис.

— Сейчас — единственное время, в котором человек вообще может быть рядом, — произнёс Родольфус.

— Не начинай говорить как философ, — добавила Беллатрис.

— Я не умею, — добавил Родольфус.

— Тогда не притворяйся, — заметила Беллатрис.

Он выдержал её раздражение.

— Ты спрашиваешь, уйду ли я? — уточнил Родольфус.

— Я не знаю, что спрашиваю, — отозвалась Беллатрис.

Это признание оказалось тяжелее самого вопроса.

Беллатрис отвернулась.

Родольфус подошёл к камину и добавил полено. Огонь разгорелся, осветил его профиль и на мгновение вытеснил тени из комнаты.

— Тогда не отвечай сегодня, — предложил Родольфус.

— Я не люблю оставлять вопросы без ответа, — сказала Беллатрис.

— Знаю, — заметил Родольфус.

— И тебя это не раздражает? — переспросила Беллатрис.

— Иногда, — отозвался Родольфус.

Беллатрис посмотрела на него.

— Но ты всё равно остаёшься, — ответила Беллатрис.

Родольфус встретил её взгляд.

— Да, — сказал Родольфус.

Снова это слово.

Беллатрис больше ничего не спросила.

Пока ей было достаточно знать, что вопрос существует.

Позже она найдёт для него точные слова, книги, факты и объяснения. Она всегда так поступала с тем, чего не понимала.

Но этой ночью, стоя напротив мужа в тихой гостиной, Беллатрис впервые позволила себе не искать решение немедленно.

Она лишь слушала, как Родольфус ходит по комнате, как огонь трещит в камине и как дом, ещё недавно казавшийся пустым, понемногу снова наполняется звуками.

Вопрос никуда не исчез.

А кто останется у неё?

Теперь он уже не был одиночеством.

Он стал началом. А Беллатрис Лестрейндж относилась к вопросам одинаково: если ответ не приходил сам, его следовало найти.

На следующий день она открыла родовую библиотеку.

Библиотека Лестрейнджей занимала две комнаты восточного крыла и ещё одну, скрытую за узкой дверью без ручки. В первой хранили книги, которыми позволялось хвастаться перед гостями: история старых родов, труды о международном праве, собрания речей председателей Визенгамота, трактаты по зельеварению и дорогие издания, страницы которых разрезали не для чтения, а для приличия.

Во второй комнате книги уже не старались выглядеть безобидными.

Там пахло пылью, кожей и сухими травами. Некоторые корешки были стянуты металлическими скобами; на других серебрились предупреждающие руны. Один шкаф Родольфус держал запертым с тех пор, как его двоюродный дядя лишился трёх пальцев, пытаясь доказать, что семейные запреты придуманы для слабых.

Беллатрис прошла мимо него.

Сегодня её интересовала магия, которой никто не боялся.

Она нашла раздел о наследовании быстро. В старых чистокровных домах могли забыть день рождения троюродной тётки, но никогда — порядок передачи имущества, титула или фамильного серебра.

Первый том назывался «Кровь и право наследника».

Беллатрис устроилась за длинным столом у окна и раскрыла книгу.

Через сорок минут она знала, при каких обстоятельствах ребёнок мог наследовать материнский род, когда фамилия отца считалась недостаточно древней и сколько поколений требовалось, чтобы спорная ветвь снова получила право называться чистокровной.

О матери там было две страницы.

На первой объяснялось, почему её происхождение влияет на силу брачного союза.

На второй — какие документы следует подготовить после рождения наследника.

Беллатрис закрыла книгу.

Взяла следующую.

«О браках древних домов и сохранении магической крови».

Здесь матери уделили больше внимания. Им советовали избегать проклятых мест, не участвовать в ритуалах с большим расходом сил и внимательно выбирать целителя. Отдельная глава была посвящена рискам смешанных браков.

Беллатрис пролистала её.

Потом ещё раз посмотрела оглавление.

Ничего.

Она достала третий том.

Четвёртый.

Пятый.

К полудню на столе выросла стопка книг, а раздражение Беллатрис стало настолько явным, что домовик, принёсший чай, поставил поднос на ближайшую полку и исчез прежде, чем хозяйка подняла голову.

Книги знали всё о ребёнке, которого ещё не было.

Какую фамилию он получит.

Что унаследует.

Кому перейдёт его имущество, если он умрёт без потомков.

Какие браки укрепят его положение.

Как проверить магическую совместимость родителей.

Как зарегистрировать рождение.

Как защитить колыбель чарами.

Как выбрать наставника.

Ни одна не отвечала на вопрос, который интересовал Беллатрис.

Почему ребёнок любит мать?

Она произнесла это вслух и тут же поморщилась.

Вопрос звучал нелепо.

Любовь вообще редко появлялась в указателях серьёзных книг. Её оставляли поэтам, девочкам и людям, которым нечем занять вечер. Родовые библиотеки предпочитали более надёжные понятия: долг, кровь, наследие, обязательство.

Беллатрис всегда считала это разумным.

Теперь ей хотелось швырнуть шестой том в камин.

Вместо этого она открыла его с конца.

Ничего.

— Бесполезно, — произнесла Беллатрис.

Слово отозвалось между стеллажами.

Беллатрис откинулась на спинку кресла и посмотрела на книги.

Она пыталась решить не тот вопрос.

Магический мир объяснял ребёнка как продолжение. Рода. Фамилии. Крови. Иногда — состояния.

Беллатрис искала начало.

Момент, когда между двумя людьми возникала связь, которой ещё не требовались ни клятвы, ни договоры.

Нарцисса сказала, что ребёнок родится летом.

Но вчера, говоря о нём, уже касалась живота.

Почему?

Беллатрис поднялась.

В тот день она больше не открыла ни одной книги.

Три дня спустя на её письменном столе лежал тонкий том без движущихся иллюстраций.

Беллатрис смотрела на него так, как смотрела бы на подозрительный артефакт.

Обложка была отвратительной.

Светлая. Мягкая. На ней обычными неподвижными буквами было напечатано длинное название о беременности и развитии ребёнка. Автор не имел ни ордена Мерлина, ни должности при Мунго, ни известной Беллатрис фамилии.

Магловская книга.

Она заперла дверь кабинета.

Затем наложила заглушающие чары.

Подумала и задёрнула шторы.

Только после этого села.

Первые страницы подтвердили худшие ожидания.

Маглы любили объяснять очевидное.

Книга подробно рассказывала о том, о чём любой волшебный целитель сообщил бы тремя предложениями. В ней встречались рисунки, лишённые всякого движения, таблицы и слова, которые Беллатрис приходилось перечитывать, потому что магловская медицина называла знакомые вещи иначе.

На десятой странице она решила, что потратила время зря.

На двадцатой перестала смотреть на часы.

К вечеру рядом с первой книгой лежала вторая.

На следующий день появилась третья.

Беллатрис никому о них не сказала.

Даже Родольфусу.

Она читала поздно вечером, когда дом затихал. Иногда в кабинете, иногда в спальне, держа палочку рядом с креслом так, словно существовала реальная опасность, что кто-нибудь ворвётся и застанет леди Лестрейндж за изучением магловской книги о младенцах.

Сначала она искала ошибки.

Это было проще всего.

Отмечала места, где маглы не учитывали магию, раздражалась на их беспомощность перед осложнениями, которые в Мунго исправляли несколькими чарами, и один раз написала на полях: «Глупость», после чего долго смотрела на собственный почерк и поняла, что испортила чужую книгу.

Но постепенно её заметки изменились.

«Когда?»

«Почему?»

«Он различает голос?»

«Запоминает?»

Беллатрис возвращалась к одним и тем же страницам.

Ребёнок развивался не в день рождения.

Не появлялся готовым в тот момент, когда целитель передавал его матери.

Сначала возникало сердце.

Потом движения, которых мать могла ещё не чувствовать.

Позже — реакция на звук.

В одной из книг говорилось, что ещё до рождения ребёнок способен слышать голос матери и постепенно привыкать к нему.

Беллатрис перечитала абзац.

Потом ещё раз.

Она представила Нарциссу в той светлой комнате.

Её руку на животе.

Значит, однажды ребёнок услышит её.

Не поймёт слов.

Не узнает имени Нарциссы.

Не будет знать, что она Блэк, что вышла замуж за Малфоя и что половина старых семей Британии уже начнёт обсуждать его происхождение прежде, чем он родится.

Он просто услышит голос.

Беллатрис закрыла книгу.

В комнате было тихо.

На столе горела одна лампа. За стеной часы пробили одиннадцать, и где-то далеко домовик закрыл дверь кухни.

Она снова открыла книгу.

Следующая глава рассказывала о первых месяцах после рождения.

О том, как младенец ищет знакомый голос. Как успокаивается рядом с человеком, чьё присутствие узнаёт. Как ещё не понимает мира, но уже различает безопасность и отсутствие безопасности простейшим способом — по тому, кто приходит.

Беллатрис читала медленнее.

Кто приходит.

В её мире приходили по приказу.

На зов.

По долгу.

Когда требовала Метка.

Когда глава семьи назначал ужин.

Когда союзник нуждался в помощи, которую однажды придётся вернуть.

Ребёнок не знал ничего об этом.

Он плакал — и кто-то приходил.

Снова.

И снова.

Столько раз, сколько было нужно.

Беллатрис нахмурилась.

В книге это называлось привязанностью.

Слово ей не понравилось. Оно казалось слабым, почти зависимым. Но чем дальше она читала, тем меньше походило на слабость то, что описывали маглы.

Ребёнок учился доверять миру через одного человека.

Один голос.

Одни руки.

Одно постоянное возвращение.

Беллатрис отложила книгу и долго смотрела на огонь в камине.

Она вспомнила Друэллу.

Не мать из родословной, где напротив имени стояли даты и фамилия Розье. Настоящую Друэллу.

Ладонь на лбу во время болезни.

Шорох платья ночью.

Голос за дверью детской.

Беллатрис не помнила, сколько ей было лет. Четыре? Пять? Она проснулась от грозы и не позвала никого. Даже ребёнком Беллатрис не любила просить.

Друэлла всё равно пришла.

Села рядом.

Осталась, пока гроза не ушла.

Беллатрис никогда не считала это важным.

До сегодняшнего вечера.

Она резко поднялась и прошла к окну.

Снаружи лежала тёмная территория поместья. Деревья стояли неподвижно. В одном из дальних окон отражался свет её кабинета — единственный золотой прямоугольник среди чёрного камня.

Маглы.

Мысль была почти оскорбительной.

Беллатрис посмотрела на книги.

Они не стали умнее только потому, что один абзац оказался полезным. Их мир не перестал быть миром без магии. Их знания были неполны, их медицина — груба, а многие объяснения вызывали у неё желание пригласить автора и лично сообщить, сколько ошибок он допустил.

Но они задали вопрос, которого не задавали её книги.

Не «что получит ребёнок от матери?»

А «как ребёнок узнаёт мать?»

Беллатрис вернулась к столу.

Села.

Перевернула страницу.

Теперь она знала, что ищет.

Не наследника.

При одной мысли об этом слове перед глазами возникали родовые книги и мужчины, обсуждающие фамилии над бокалами вина.

Не продолжение Лестрейнджей.

Родольфус мог бы произнести это. Его отец — наверняка. Возможно, когда-нибудь произнесёт и Сигнус, хотя отец хотя бы постарается сделать вид, что говорит не о политике рода.

Беллатрис искала другое.

Человека, который сначала узнает её по голосу.

Который будет искать именно её, ещё не понимая, почему.

К которому она сможет приходить снова и снова, пока однажды само её присутствие не станет означать: ты в безопасности.

Мысль испугала её.

Беллатрис закрыла книгу так резко, что лампа дрогнула.

Нет.

Она встала.

Прошла до двери.

Вернулась.

Открыла книгу на той же странице.

Страх никуда не исчез.

Но рядом с ним появилось нечто хуже.

Желание понять дальше.

Беллатрис читала до тех пор, пока ночь за окнами не стала почти прозрачной перед рассветом.

О первых улыбках.

О том, как дети узнают лица.

О том, что голос, запах и прикосновение становятся частью их мира раньше сложных слов.

Некоторые страницы Беллатрис пролистывала. Другие перечитывала. Несколько раз спорила с автором вслух, хотя в комнате никого не было.

— Это не доказательство, — добавила Беллатрис.

Перевернула страницу.

— И это ты называешь исследованием? — спросила Беллатрис.

Ещё страницу.

— Почему тогда он успокаивается именно у неё? — уточнила Беллатрис.

Она остановилась.

Вопрос был написан не в книге.

Беллатрис задала его сама.

Ответ она уже знала.

Потому что это мама.

Слово больше не казалось чужим.

Беллатрис медленно опустила взгляд на свои руки.

Она могла держать палочку часами и не уставать. Могла послать проклятие точно в цель, удержать щит, поднять человека с пола одним движением магии. Её руки знали силу и никогда её не боялись.

Могли ли они стать для кого-то безопасностью?

Беллатрис не знала.

И впервые незнание не вызвало у неё раздражения.

Она закрыла последнюю книгу, собрала их в аккуратную стопку и сняла заглушающие чары.

Дом ответил сразу: далёкими шагами, треском дерева, шелестом ночного ветра у окон.

Беллатрис посмотрела на дверь.

За ней был Родольфус.

Не буквально — возможно, он находился в спальне, библиотеке или ещё не вернулся. Но вопрос, от которого она пыталась отгородиться книгами, теперь неизбежно вёл к нему.

Если ребёнок будет её — он будет и его.

Эту мысль Беллатрис почему-то всё время обходила.

Она привыкла делить с Родольфусом дом, имя, стол и опасность.

Ребёнка разделить было невозможно.

Его можно было только создать вместе.

Беллатрис задержала руку на ручке двери.

Потом открыла её.

В коридоре было темно.

На этот раз она не вернулась к книгам. Ответа там больше не было. Следующий вопрос находился за дверью — в человеке, с которым она девять лет делила имя и дом, но почти никогда не делила будущее.

Родольфус нашёлся в малой гостиной.

Он сидел у камина, сняв верхнюю мантию, и просматривал письма, сложенные на низком столике. Рядом стоял нетронутый бокал. Огонь освещал только одну сторону его лица, оставляя другую в тени; от этого знакомый профиль казался строже, чем обычно.

Беллатрис остановилась в дверях.

Родольфус поднял глаза.

— Ты долго читала, — заметил Родольфус.

— Ты следил? — спросила Беллатрис.

— Домовик трижды приносил тебе чай и трижды возвращался с полным подносом, — объяснил Родольфус.

Беллатрис вошла.

— Значит, следил домовик, — заключила Беллатрис.

— Он жаловался мне, — ответил Родольфус.

— Уволь его, — заметила Беллатрис.

— Он служит Лестрейнджам дольше, чем мы женаты, — произнёс Родольфус.

— Тем более пора, — отозвалась Беллатрис.

Родольфус отложил письмо.

— Что случилось? — спросил Родольфус.

Беллатрис прошла к окну, хотя за стеклом не было ничего, кроме тёмного сада и отражения комнаты.

— Почему обязательно что-то случилось? — переспросила Беллатрис.

— Потому что ты не стала спорить о домовике, — пояснил Родольфус.

Она повернулась к нему.

— Я спорила, — возразила Беллатрис.

— Недостаточно убедительно, — заметил Родольфус.

Беллатрис хотела ответить резко, но не смогла решить, на что именно злится: на него, на книги или на то, что он слишком быстро заметил её состояние.

Родольфус не торопил.

Он всегда умел ждать. В бою это делало его опасным; дома — невыносимым.

Беллатрис подошла к камину и остановилась у второго кресла.

— Ты когда-нибудь думал о детях? — спросила Беллатрис.

Родольфус не изменился в лице.

Только взгляд задержался на ней чуть дольше.

— О чьих? — уточнил Родольфус.

— Наших, — ответила Беллатрис.

Он медленно опустил письмо на стол.

— Это вопрос или предупреждение? — спросил Родольфус.

— Ты не можешь просто ответить? — раздражённо спросила Беллатрис.

— Могу. Но сначала хочу понять, почему ты спрашиваешь, — спокойно ответил Родольфус.

Беллатрис села.

— Нарцисса беременна, — напомнила Беллатрис.

— Я помню, — отозвался Родольфус.

— Она попросила меня стать крёстной матерью, — добавила Беллатрис.

— Это ты тоже говорила, — сказал Родольфус.

— Я читала, — заметила Беллатрис.

Родольфус поднял бровь.

— Теперь я начинаю волноваться, — ответил Родольфус.

— О детях, — отозвалась Беллатрис.

— Магические книги? — спросил Родольфус.

Беллатрис на мгновение замолчала.

— И не только, — сказала Беллатрис.

Он посмотрел внимательнее.

— Что значит «не только»? — уточнил Родольфус.

— Это не имеет значения, — ответила Беллатрис.

— Для тебя имеет, иначе ты бы не сказала, — возразил Родольфус.

— Магловские книги, — произнесла Беллатрис так, будто сообщала о преступлении.

Родольфус не засмеялся.

Не удивился так сильно, как она ожидала.

Лишь слегка откинулся на спинку кресла.

— Насколько всё плохо? — поинтересовался Родольфус.

— Ужасно написано, — произнесла Беллатрис.

— Я спрашивал не о книгах, — произнёс Родольфус.

— Тогда формулируй точнее, — добавила Беллатрис.

В уголках его губ появилось почти незаметное движение.

— Что ты там нашла? — переспросил Родольфус.

Беллатрис посмотрела на огонь.

— Они пишут, что ребёнок ещё до рождения слышит голос матери. Что после рождения ищет знакомый голос, запах, прикосновение. Что доверие возникает не из крови и не из имени, а потому, что один человек приходит каждый раз, — заметила Беллатрис.

Родольфус молчал.

Она подняла на него глаза.

— Скажи что-нибудь, — потребовала Беллатрис.

— Я слушаю, — ответил Родольфус.

— Это не ответ, — заметила Беллатрис.

— Ты пока не задала вопрос, — напомнил Родольфус.

Беллатрис стиснула пальцы на подлокотнике.

Вот почему она не любила разговоры о себе. В них нельзя было победить точностью заклинания или правильным расчётом. Каждая фраза открывала следующую, а та — ещё одну, пока человек не оказывался дальше, чем собирался заходить.

— Ты хотел бы ребёнка? — прямо спросила Беллатрис.

Родольфус не отвёл взгляда.

— Раньше? — уточнил Родольфус.

— Вообще, — пояснила Беллатрис.

Он помолчал.

— Иногда думал, — признался Родольфус.

— И ничего не сказал? — спросила Беллатрис.

— Ты тоже ничего не спрашивала, — ответил Родольфус.

— Значит, это моя вина? — резко уточнила Беллатрис.

— Я не говорил о вине, — возразил Родольфус.

Беллатрис резко поднялась.

— Ты всегда так делаешь, — раздражённо сказала Беллатрис.

— Как? — спросил Родольфус.

— Отвечаешь спокойно, будто это я одна веду себя нелепо, — пояснила Беллатрис.

Родольфус тоже встал, но остался у своего кресла.

— Я не считаю тебя нелепой, — твёрдо ответил Родольфус.

— Тогда почему ты молчал девять лет? — спросила Беллатрис.

— Потому что не знал, хочешь ли ты вообще слышать этот вопрос, — признался Родольфус.

Она смотрела на него.

В комнате потрескивал огонь. За окном ветер провёл по ветвям, и тень сада дрогнула на стекле.

— А если бы я не захотела? — спросила Беллатрис.

— Мы бы жили дальше, — произнёс Родольфус.

— Как сейчас? — спросила Беллатрис.

— Да, — добавил Родольфус.

— И тебя бы это устроило? — уточнила Беллатрис.

Родольфус не ответил сразу.

— Я привык считать, что должно, — признался Родольфус после паузы.

— Это не то же самое, — сказала Беллатрис.

— Теперь понимаю, — заметил Родольфус.

Беллатрис отвернулась.

Его ответ не был красивым. Не был тем признанием, которое мог бы произнести Люциус перед Нарциссой. Родольфус не говорил о мечтах, не обещал, что всегда хотел сына или дочь, не пытался превратить разговор в то, чем он ещё не был.

И именно поэтому она поверила.

— Какими ты их представлял? — спросила Беллатрис.

— Кого? — переспросил Родольфус.

Она резко обернулась.

— Детей, Родольфус, — с нажимом ответила Беллатрис.

— Я уточнил, — невозмутимо пояснил Родольфус.

— Ты издеваешься? — спросила Беллатрис.

— Нет, — ответил Родольфус.

Он подошёл к столу и взял бокал, но не отпил.

— Иногда я думал, что они будут похожи на тебя, — сказал Родольфус.

Беллатрис замерла.

— Это не ответ, — произнесла Беллатрис.

— Это начало, — ответил Родольфус.

— Продолжай, — добавила Беллатрис.

Родольфус посмотрел в вино, будто там можно было найти слова, которых у него не было.

— Я представлял ребёнка с твоими глазами, — произнёс Родольфус. — С твоим характером — реже.

— Боишься? — поинтересовалась Беллатрис.

— Разумно оцениваю силы, — произнёс Родольфус.

Несмотря на себя Беллатрис усмехнулась.

— И всё? — переспросила Беллатрис.

— Нет, — добавил Родольфус.

Он поставил бокал обратно.

— Я думал, что не хотел бы воспитывать его так, как воспитывали нас, — признался Родольфус.

Усмешка исчезла.

Беллатрис медленно опустилась в кресло.

— Что именно ты имеешь в виду? — спросила Беллатрис.

— Что ребёнок не должен узнать о семье только из обязанностей, — пояснил Родольфус.

— Наши семьи дали нам всё, — возразила Беллатрис.

— Почти всё, — тихо поправил Родольфус.

— Осторожнее, — предупредила Беллатрис.

Родольфус встретил её предупреждение спокойно.

— Они дали нам имя, дом, образование, положение. Научили защищать своё и не зависеть от чужой милости. Я не отказываюсь от этого, — спокойно продолжил Родольфус.

— Тогда чего не хватало? — спросила Беллатрис.

— Чтобы кто-нибудь спросил, кем мы хотим быть внутри всего этого, — ответил Родольфус.

Беллатрис ничего не сказала.

Ответ задел слишком точное место.

Она вспомнила Сигнуса за закрытой дверью кабинета. Друэллу, которая любила дочерей, но чаще исправляла, чем спрашивала. Собственную свадьбу, где никто не интересовался, счастлива ли она, потому что союз был правильным.

Родольфус продолжил:

— Если бы у нас был ребёнок, я хотел бы знать его. Не только то, как он учится, кому наследует и насколько достойно представляет фамилию, — сказал Родольфус.

— Ты говоришь так, будто уже всё решил, — произнесла Беллатрис.

— Нет, — ответил Родольфус.

— Но думал, — добавила Беллатрис.

— Да, — произнёс Родольфус.

Беллатрис посмотрела на его руки.

Спокойные. Сильные. На правом пальце светлел тонкий шрам, оставшийся после старой дуэли. Она знала историю этого шрама. Знала, какой рукой он держит палочку, как ставит щит, как расправляет манжету перед сложным разговором.

Но не знала, что он когда-то представлял ребёнка с её глазами.

— Почему ты не сказал? — снова спросила она, уже тише.

Родольфус сел напротив.

— Потому что ты не подпускала к этой части себя никого, — добавил Родольфус.

— Даже тебя? — спросила Беллатрис.

— Особенно меня, — заметил Родольфус.

Беллатрис подняла подбородок.

— Ты мой муж, — заметила Беллатрис.

— По договору, фамилии и закону — да, — отозвался Родольфус.

— Этого мало? — уточнила Беллатрис.

— Для брака оказалось достаточно. Для семьи, возможно, нет, — сказал Родольфус.

Он сказал это без обвинения.

Оттого фраза прозвучала тяжелее.

Беллатрис отвела взгляд.

В книгах всё выглядело проще. Мать. Ребёнок. Голос. Прикосновение. Постоянное возвращение.

Нигде не было главы о муже, которого тоже придётся впустить внутрь этой связи.

— Если у меня будет ребёнок, — медленно произнесла она, — он будет моим.

Родольфус чуть наклонил голову.

— Разумеется, — ответил Родольфус.

— Я не позволю никому решать за него всё заранее, — отозвалась Беллатрис.

— Хорошо, — произнёс Родольфус.

— Не позволю воспитывать его слабым, — сказала Беллатрис.

— Я и не предлагал, — добавил Родольфус.

— И он не станет игрушкой рода, — ответила Беллатрис.

— Согласен, — заметил Родольфус.

Беллатрис прищурилась.

— Ты слишком легко соглашаешься, — произнесла Беллатрис.

— Потому что ты говоришь разумные вещи, — отозвался Родольфус.

— Это подозрительно, — добавила Беллатрис.

— Я могу возразить для равновесия, — сказал Родольфус.

— Попробуй, — заметила Беллатрис.

Родольфус почти улыбнулся.

— Ты не сможешь воспитать ребёнка одна, — ответил Родольфус.

Она почувствовала, как внутри мгновенно поднимается сопротивление.

— Смогу, — отозвалась Беллатрис.

— Конечно, — произнёс Родольфус.

— Тогда зачем возражаешь? — спросила Беллатрис.

— Потому что «смогу» и «должна» — разные слова, — добавил Родольфус.

Беллатрис замолчала.

Он продолжил, не повышая голоса:

— Если это будет наш ребёнок, я не останусь человеком, которого допускают к нему по расписанию, — твёрдо сказал Родольфус.

— Я такого не говорила, — возразила Беллатрис.

— Пока нет, — уточнил Родольфус.

— И не скажу, — пообещала Беллатрис.

— Тогда мы поняли друг друга, — заключил Родольфус.

Беллатрис смотрела на него долго.

В этом и была настоящая трудность.

Ребёнок не мог стать только её ответом на одиночество. Не мог принадлежать ей так, как принадлежала палочка или фамильная драгоценность. У него будет второй голос, вторые руки, второй человек, которого он однажды станет ждать.

Родольфус.

Мысль была непривычной, но уже не чужой.

— А если он будет похож на тебя? — спросила Беллатрис.

— Тогда в доме станет тише, — сказал Родольфус.

— Скучно, — добавила Беллатрис.

— Ты это исправишь, — ответил Родольфус.

— А если на нас обоих? — переспросила Беллатрис.

— Тогда домовикам придётся повысить жалованье, — сухо ответил Родольфус.

Беллатрис рассмеялась.

Смех вырвался неожиданно и разрушил напряжение быстрее любого заклинания. Родольфус тоже улыбнулся — коротко, но открыто.

Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга.

Не как союзники.

Не как двое людей, случайно связанных удачным договором.

Как мужчина и женщина, впервые допустившие существование третьего человека между ними.

— Я не обещаю, — сказала Беллатрис.

Родольфус кивнул.

— Я не прошу, — произнёс Родольфус.

— И не думай, что всё решено, — заметила Беллатрис.

— Не думаю, — добавил Родольфус.

— Ты слишком спокоен, — отозвалась Беллатрис.

— Кто-то из нас должен, — заметил Родольфус.

— Почему ты уверен, что не я? — спросила Беллатрис.

— Опыт, — отозвался Родольфус.

Она бросила в него подушку с соседнего кресла.

Родольфус поймал её одной рукой.

— Очень зрелая реакция, — заметил Родольфус.

— Верни, — потребовала Беллатрис.

— Нет, — отказался Родольфус.

— Родольфус, — предостерегла Беллатрис.

— Ты хотела связный разговор. Я поддерживаю его как могу, — невозмутимо ответил Родольфус.

Беллатрис поднялась и забрала подушку сама.

Они оказались близко.

Настолько, что она почувствовала запах табака, кожи и холодного воздуха, который ещё держался на его одежде. Родольфус не отступил, но и не коснулся её.

Беллатрис первой сделала шаг назад.

— Я прочитаю ещё, — сказала Беллатрис.

— Магловские книги? — уточнил Родольфус.

— Не смей никому говорить, — предупредила Беллатрис.

— Я дорожу жизнью, — заверил Родольфус.

— Хорошо, — согласилась Беллатрис.

Она направилась к двери.

— Беллатрис, — окликнул Родольфус.

Она остановилась и обернулась.

Родольфус стоял у камина с пойманной подушкой в руке и выглядел почти нелепо — редкое состояние для человека, который обычно напоминал клинок, даже когда молчал.

— Что? — спросила Беллатрис.

— Я бы хотел, — признался Родольфус.

Беллатрис не сразу поняла.

Потом поняла.

Родольфус не добавил ни слова.

Не сказал «сына», «наследника» или «когда-нибудь». Просто признал то, что девять лет оставалось между ними не произнесённым.

Беллатрис кивнула.

— Я знаю, — тихо ответила Беллатрис.

И впервые это не прозвучало как победа.

Это прозвучало как дверь, которую они оба решили пока не закрывать. В ту же ночь, далеко от дома Лестрейнджей, другая дверь закрылась окончательно.

На площади Гриммо ветер гнал по мостовой мокрые листья и прижимал дождь к чёрным окнам дома Блэков.

Регулус стоял у двери своей комнаты и слушал.

Дом дышал вокруг него: потрескивало дерево в стенах, где-то далеко ворчал разбуженный портрет, по трубам проходил глухой стон воды. Вальбурга давно ушла в свои покои. Остальные слуги спали. Только Кикимер ждал в коридоре, прижимая руки к груди и не поднимая глаз на молодого хозяина.

Регулус открыл дверь.

— Войди, Кикимер, — тихо приказал он.

Домовик переступил порог и сразу остановился, будто почувствовал, что комната изменилась.

На письменном столе не было книг. Вместо них лежали два медальона, небольшой флакон и свёрнутый плащ. Один медальон выглядел старым и тяжёлым; другой, лежавший рядом, повторял его форму так точно, что в слабом свете лампы различие почти исчезало.

Кикимер увидел их и задрожал.

— Молодой хозяин снова говорит о страшном месте? — прошептал эльф, сжав край наволочки.

Регулус закрыл дверь и наложил заглушающие чары.

— Да, Кикимер, — спокойно ответил Регулус. — Мы вернёмся туда сегодня.

Домовик отшатнулся.

— Нет, молодой хозяин, — выдохнул Кикимер. — Кикимер просит не возвращаться. Кикимер показал всё, рассказал всё. Молодому хозяину не нужно идти.

Регулус подошёл к столу и взял настоящий медальон за цепочку.

— Нужно, — возразил он без раздражения. — Потому что там осталась вещь, которую нельзя оставлять Тёмному Лорду.

Кикимер посмотрел на медальон, затем на лицо Регулуса.

— Тёмный Лорд погубит молодого хозяина, — сказал эльф дрожащим голосом. — Он узнает. Он всегда узнаёт.

— Не сразу, — пояснил Регулус. — А когда узнает, это уже не будет иметь значения.

Кикимер застонал и ударил себя ладонью по виску.

— Кикимер плохой слуга. Кикимер не должен был рассказывать. Молодой хозяин не пошёл бы, если бы Кикимер молчал, — простонал эльф.

Регулус перехватил его запястье прежде, чем эльф ударил себя снова.

— Ты сделал то, что я приказал, — твёрдо сказал Регулус. — И сейчас снова сделаешь то, что я прикажу. Не больше и не меньше.

Кикимер застыл в его руке.

Регулус отпустил эльфа и опустился перед ним на одно колено, чтобы их лица оказались почти на одном уровне.

— Посмотри на меня, Кикимер, — потребовал он.

Домовик подчинился не сразу. Его огромные глаза были полны страха.

— Ты помнишь чашу в центре озера? — спросил Регулус.

— Кикимер помнит, — прошептал эльф. — Кикимер пьёт. Тёмный Лорд смотрит. Кикимер просит остановиться, но Тёмный Лорд смеётся.

Его голос сорвался.

Регулус позволил паузе пройти, но не отвёл взгляда.

— В чаше будет то же зелье, — ровно продолжил Регулус. — Я должен выпить его целиком.

Кикимер замотал головой.

— Молодой хозяин не должен пить, — возразил домовик. — Кикимер выпьет снова. Кикимер выживет. Кикимер уже выжил один раз.

— Нет, — отрезал Регулус. — На этот раз пить буду я.

— Но молодой хозяин человек, — всхлипнул Кикимер. — Молодой хозяин не сможет уйти так, как уходит домовик.

— Я знаю, — ответил Регулус.

Кикимер замолчал.

Он понял раньше, чем хотел понять.

— Молодой хозяин собирается умереть, — произнёс эльф едва слышно.

Регулус медленно поднялся.

— Я собираюсь закончить дело, — поправил он. — Смерть будет следствием, а не целью.

— Для Кикимера нет разницы, — возразил домовик, и в его голосе неожиданно появилась злость. — Молодой хозяин умрёт, а Кикимер останется. Кикимер снова останется один и будет знать.

Регулус отвернулся к столу.

На миг его спокойствие дало трещину. Не в лице — в движении руки, слишком резко коснувшейся края столешницы.

— Именно поэтому ты должен выслушать всё сейчас, — сказал Регулус после паузы. — В пещере я могу перестать понимать, что происходит. Зелье заставит меня сопротивляться. Я могу просить тебя остановиться, приказывать не давать мне больше, угрожать тебе или умолять.

Кикимер прижал ладони к ушам.

— Кикимер не хочет слышать, — прошептал домовик, закрывая уши.

Регулус повернулся к нему.

— Но услышишь, — жёстко ответил он. — И всё равно продолжишь.

Домовик опустил руки.

— Молодой хозяин не может приказывать Кикимеру мучить его, — прошептал эльф.

— Могу, — сказал Регулус. — И приказываю.

Он взял со стола пустой кубок и поставил перед Кикимером.

— Ты будешь наполнять этот кубок из чаши, — объяснил Регулус, указывая на него. — После каждого глотка ты снова зачерпнёшь зелье. Неважно, что я скажу. Неважно, кем назову тебя и что пообещаю. Ты не остановишься, пока чаша не станет пустой.

Кикимер смотрел на кубок так, словно тот уже был полон яда.

— А если молодой хозяин прикажет остановиться? — спросил домовик.

— Этот приказ будет ложным, — ответил Регулус. — Настоящий приказ я отдаю сейчас.

— А если молодой хозяин станет плакать? — уточнил Кикимер, и его лицо сморщилось от боли.

Регулус задержал дыхание.

— Ты продолжишь, — тише произнёс Регулус.

— Если молодой хозяин попросит спасти его? — спросил Кикимер.

Регулус посмотрел прямо в глаза эльфу.

— Ты продолжишь, — ответил Регулус.

Кикимер задрожал всем телом.

— Если молодой хозяин назовёт Кикимера предателем? — с трудом продолжил эльф.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как дождь стучит по подоконнику за чарами.

— Ты вспомнишь этот разговор, — ответил Регулус. — И продолжишь.

Домовик закрыл лицо руками.

Регулус не торопил его. Он стоял рядом, пока Кикимер беззвучно плакал, и ждал, потому что сейчас эльф имел право на несколько минут, которых потом у них не будет.

Наконец Кикимер опустил руки.

— Что потом? — спросил Кикимер.

Регулус взял муляж и открыл крышку. Внутри лежал сложенный пергамент.

— Когда чаша опустеет, ты достанешь настоящий медальон, — объяснил он. — Положишь вместо него этот и восстановишь зелье из флакона.

Он показал тёмное стекло.

— Потом заберёшь настоящий медальон и вернёшься домой, — закончил Регулус.

Кикимер посмотрел на муляж.

— Вместе с молодым хозяином, — добавил эльф, словно исправляя пропущенные слова.

Регулус не ответил сразу.

— Один, — наконец ответил Регулус.

Кикимер отступил ещё на шаг.

— Нет, — выдохнул Кикимер.

— Это приказ, — напомнил Регулус.

— Нет, молодой хозяин, — упрямо повторил Кикимер.

— Кикимер, — предостерёг Регулус.

— Кикимер не оставит молодого хозяина в воде, — выкрикнул домовик. — Кикимер вытащит его. Кикимер позовёт госпожу Вальбургу. Кикимер приведёт госпожу Беллатрис. Она убьёт всех мёртвых и заберёт молодого хозяина.

Имя Беллатрис ударило неожиданно.

Регулус представил её так ясно, будто она стояла за дверью: поднятая палочка, ярость, с которой она действительно легла бы вместо него, если бы узнала.

Именно поэтому она не узнает.

— Ты никого не позовёшь, — сказал Регулус уже мягче. — Ни матушку, ни Беллатрис, ни Нарциссу. Никому не расскажешь, куда мы ходили и что находится в пещере.

— Но семья должна знать, — возразил Кикимер.

— Семья попытается меня остановить, — пояснил Регулус. — А если не успеет, станет искать медальон. Тёмный Лорд заметит. Тогда всё будет напрасно.

Кикимер сжал кулаки.

— Молодой хозяин просит Кикимера лгать хозяйке, — горько сказал эльф.

— Я приказываю тебе хранить тайну, — уточнил Регулус. — Это не одно и то же.

— Для госпожи Вальбурги будет одно, — горько прошептал домовик.

Регулус почти улыбнулся.

— В этом ты прав, — признал Регулус.

Улыбка исчезла так же быстро.

Он подошёл к окну. За стеклом ночь лежала над площадью тяжёлой непроглядной массой. В редких магловских окнах погас последний свет, и дом Блэков остался один среди дождя, как тёмный корабль на чёрной воде.

— Кикимер, — позвал Регулус, не оборачиваясь. — Ты вернулся из пещеры потому, что я приказал тебе вернуться ко мне.

— Да, молодой хозяин, — ответил эльф.

— Сегодня ты вернёшься по той же причине, — продолжил Регулус. — Не потому, что бросил меня. Не потому, что испугался. А потому, что выполнил мой последний приказ.

Кикимер всхлипнул.

— Кикимер не хочет последнего приказа, — прошептал домовик.

Регулус закрыл глаза.

— Я тоже не хотел его отдавать, — признался он.

Впервые за весь разговор в его голосе прозвучала усталость.

Кикимер услышал её и медленно подошёл ближе.

— Молодой хозяин может остаться дома, — предложил эльф почти шёпотом. — Кикимер никому не расскажет. Медальон останется в пещере. Молодой хозяин будет жить.

Регулус повернулся.

— А Тёмный Лорд? — спросил Регулус.

— Кикимер не служит Тёмному Лорду, — возразил эльф.

— Я служил, — ответил Регулус. — Этого достаточно, чтобы долг был моим.

— Молодой хозяин был обманут, — настаивал Кикимер.

— Возможно, — согласился Регулус. — Но обман не отменяет сделанного после него.

Кикимер смотрел на него, пытаясь найти другое решение.

Регулус знал этот взгляд. Так Сириус когда-то смотрел на закрытую дверь, рассчитывая расстояние до окна. Так Нарцисса искала слова, способные остановить семейную ссору. Так Беллатрис смотрела на противника перед первой атакой.

Каждый Блэк до последнего верил, что существует путь, который остальные не заметили.

Сегодня его не было.

Регулус вернулся к столу и положил муляж во внутренний карман мантии. Флакон закрепил рядом, проверив застёжку дважды. Затем протянул Кикимеру настоящий медальон в защитном футляре.

— После подмены ты уничтожишь его, — приказал Регулус. — Не открывай без необходимости и не надевай. Используй всё, что знаешь. Если не получится сразу, пытайся снова.

Кикимер принял футляр обеими руками.

— Пока Кикимер не уничтожит, он не должен никому отдавать медальон? — уточнил эльф.

— Никому, — подтвердил Регулус. — Даже члену семьи.

— Даже госпоже Вальбурге? — уточнил эльф.

— Особенно ей, — подтвердил Регулус.

Кикимер прижал футляр к груди.

Регулус взял плащ.

— Теперь повтори приказы, — потребовал он.

Домовик судорожно вдохнул.

— Кикимер поит молодого хозяина, пока чаша не станет пустой, — начал эльф дрожащим голосом. — Кикимер не слушает просьбы остановиться. Кикимер меняет медальоны, наливает зелье обратно, забирает настоящий и возвращается домой один.

Он запнулся на последнем слове.

Регулус ждал.

— Кикимер никому не рассказывает, — продолжил домовик, глядя в пол. — Кикимер уничтожает настоящий медальон и не отдаёт его никому.

— Хорошо, — сказал Регулус.

— Это плохие приказы, — возразил Кикимер, подняв на него мокрые глаза.

— Знаю, — ответил Регулус.

Он застегнул плащ.

Кикимер всё ещё стоял у стола.

— Молодой хозяин должен приказать Кикимеру вернуться, — напомнил эльф. — Иначе Кикимер может остаться.

Регулус подошёл к нему.

В детстве Кикимер казался старым уже тогда. Он знал все комнаты дома, все привычки Вальбурги, все любимые сладости Сириуса до того, как тот начал утверждать, что ненавидит всё семейное. Он приносил Регулусу воду после кошмаров и никогда не спрашивал, почему младший сын Блэков не зовёт мать.

Регулус положил руку на его худое плечо.

— Когда заберёшь медальон, ты немедленно вернёшься домой, — отчётливо произнёс Регулус. — Ты не попытаешься спасти меня. Не задержишься. Не оглянешься. Ты выполнишь приказ, даже если тебе покажется, что ещё можно что-то изменить.

Кикимер закрыл глаза.

— Кикимер подчинится, — прошептал эльф.

Регулус убрал руку.

— Тогда идём, — сказал Регулус.

Он снял защитные чары с двери.

Дом снова приблизился: зашумел дождь, заскрипели балки, в дальнем коридоре сонно заворчал портрет. Всё оставалось на месте. Комната, книги, узкая кровать, семейный дом — мир, который продолжит существовать после их ухода.

Регулус погасил лампу.

В темноте Кикимер нашёл его руку.

Холодные пальцы сомкнулись на запястье молодого хозяина крепко, почти болезненно.

— Кикимер готов, — сказал домовик, хотя голос выдавал обратное.

— Я тоже, — ответил Регулус.

Это была ложь.

Но теперь она уже ничего не меняла. Кикимер сжал его запястье, пространство вокруг них свернулось в один болезненный рывок, и тёплая тьма дома Блэков исчезла.

Холод ударил раньше, чем Регулус успел открыть глаза.

Он оказался на узком выступе у чёрного моря. Ветер шёл с воды тяжёлый, солёный, пропитанный запахом водорослей и мокрого камня. Волны поднимались из темноты и разбивались далеко внизу; их грохот не прекращался ни на мгновение, словно сама земля за стеной пыталась войти внутрь.

Кикимер стоял рядом, всё ещё держась за рукав хозяина.

— Молодой хозяин может вернуться, — произнёс эльф, перекрывая шум моря. — Кикимер никому не скажет.

Регулус посмотрел на отвесную скалу.

— Мы уже пришли, — ровно ответил Регулус. — Теперь покажи вход.

Кикимер опустил уши, но повёл его вдоль камня. Там, где человеку виделась только мокрая стена, домовик остановился и прижал ладонь к трещине.

— Здесь, — прошептал Кикимер.

Регулус достал нож.

Эльф резко поднял голову.

— Нет, молодой хозяин, — испуганно возразил он. — Кровь не нужна. Кикимер уже знает, как открыть.

Регулус задержал лезвие у ладони.

— Тёмный Лорд использовал кровь, — напомнил он.

— Тёмный Лорд хотел сделать больно, — ответил Кикимер, и в его голосе впервые прозвучала не боязнь, а отвращение. — Пещера открывается и для домовика.

Он коснулся камня снова.

Скала дрогнула.

Тонкая щель расширилась, выпуская воздух, который много лет не знал солнца. От него пахнуло подземной водой и чем-то сладковатым, почти незаметным, но живому существу неприятным на уровне тела.

Регулус убрал нож.

— Веди, — приказал Регулус.

Кикимер вошёл первым.

Проход был низким. Регулусу приходилось пригибаться, иногда поворачивать плечи, чтобы не задеть выступы. Камень под ладонью был холодным и скользким. В нескольких местах вода стекала по стене тонкими струями и исчезала под ногами.

Чем глубже они уходили, тем слабее становился шум моря.

Ему на смену пришла тишина.

Не обычная тишина дома ночью, когда за стеной всё равно живут люди и дышит огонь. Эта не содержала ничего. Она ждала.

Кикимер зажёг в ладони маленький голубоватый свет.

— Дальше озеро, — предупредил эльф.

Проход расширился.

Перед ними открылось огромное подземное пространство. Каменный потолок терялся во мраке, а неподвижная вода казалась продолжением темноты, только более гладким и глубоким. В центре далеко впереди едва различался остров — низкая площадка, над которой висело зелёное свечение.

Регулус почувствовал, как холод поднимается от пола сквозь подошвы.

— Где лодка? — спросил Регулус.

Кикимер указал на воду.

— Тёмный Лорд звал её цепью, — ответил Кикимер.

Регулус поднял палочку. После нескольких проб цепь показалась из глубины — тонкая, мокрая, покрытая чёрным налётом. Он потянул.

Из тьмы бесшумно выплыла маленькая лодка.

Регулус посмотрел на неё и понял, почему Тёмный Лорд привёл сюда домовика. Лодка была рассчитана на одного волшебника. Магия не считала Кикимера человеком, достойным места.

— Садись, — велел Регулус.

Кикимер забрался внутрь и прижался к борту. Регулус сел напротив. Лодка просела, но не остановилась; древнее заклинание признало только одну волшебную душу.

Цепь сама потянулась сквозь воду.

Они поплыли.

Регулус смотрел в озеро.

Сначала там не было ничего, кроме их отражений. Затем под поверхностью показалось бледное пятно. Оно двигалось вместе с лодкой, слишком медленно для рыбы и слишком правильно для света.

Кикимер заметил его и стиснул край сиденья.

— Не смотреть, молодой хозяин, — попросил эльф. — Они чувствуют.

— Кто? — уточнил Регулус, хотя знал ответ.

— Мёртвые, — прошептал Кикимер.

Под лодкой проплыло лицо.

Мужское. Белое. Глаза были закрыты, волосы колыхались в воде, а рот оставался приоткрытым, будто последний вдох всё ещё не закончился.

Регулус не отвёл взгляда.

Следом появились руки.

Детская ладонь.

Тонкое женское запястье.

Обрывок тёмной ткани.

Тёмный Лорд не просто спрятал часть души. Он окружил её теми, чьи жизни считал пригодным материалом.

Лодка коснулась острова.

Регулус вышел первым.

Зелёный свет исходил из каменной чаши на высоком пьедестале. Жидкость внутри была густой и неподвижной. Она не отражала ни Регулуса, ни Кикимера; её поверхность будто находилась глубже, чем позволяла сама чаша.

Регулус снял плащ.

— Повтори первый приказ, — потребовал он.

Кикимер не подошёл.

— Кикимер поит молодого хозяина, пока чаша не станет пустой, — ответил эльф, с трудом произнося каждое слово.

— Даже если я потребую остановиться? — спросил Регулус.

— Кикимер не слушает, — подтвердил домовик.

— Даже если я прикажу иначе? — продолжил Регулус.

Кикимер зажмурился.

— Новый приказ будет ложным, — повторил Кикимер.

Регулус кивнул.

— Начинай, — распорядился Регулус.

Он опустился на колени у пьедестала.

Кикимер взял кубок. Маленькие руки заметно дрожали, когда он зачерпнул первую порцию.

— Молодой хозяин ещё может уйти, — в последний раз попросил эльф.

— Дай мне зелье, — приказал Регулус.

Кикимер поднёс кубок к его губам.

Первый глоток был холодным.

Не горьким, не жгучим — почти безвкусным. Регулус успел подумать, что Кикимер преувеличил, прежде чем холод прошёл внутрь, достиг груди и сжал сердце так, будто вокруг него сомкнулась рука.

Он выдохнул.

— Ещё, — потребовал Регулус.

Кикимер наполнил кубок.

После второго глотка зелёный свет стал ярче.

После третьего каменная поверхность под коленями исчезла.

Регулусу было пять лет.

Он стоял в коридоре дома Блэков, босиком, в длинной ночной рубашке. Пол был тёплым от камина, но ступни всё равно мёрзли. За дверью кто-то кричал.

Сириус.

Регулус прижал ладони к ушам.

Крик не исчез.

Дверь перед ним была открыта.

В комнате стояла Вальбурга. Молодая, прямая, прекрасная в своей ярости. Палочка в её руке указывала на мальчика, лежавшего у камина.

Сириусу было шесть.

Он пытался свернуться, закрыть голову руками, но тело выгибалось от проклятия и снова падало на ковёр.

— Мамочка, перестань! — закричал маленький Регулус.

Вальбурга не обернулась.

Настоящий Кикимер поднёс к губам Регулуса четвёртый кубок.

— Молодой хозяин должен пить, — рыдая, напомнил эльф.

Регулус оттолкнул его руку.

— Не надо! — выкрикнул он детским голосом. — Она остановится. Я попрошу.

Кикимер поймал кубок, прежде чем тот упал.

— Молодой хозяин приказал не слушать, — произнёс эльф, захлёбываясь словами.

Он снова прижал край кубка к губам Регулуса.

Зелье пролилось на подбородок.

Комната детства стала ярче.

— Ты позоришь дом! — крикнула Вальбурга, и её голос ударил сильнее грома. — Ты будешь помнить, что бывает с теми, кто смеётся над своей кровью!

— Я не смеялся! — прохрипел Сириус с пола.

— Не отвечай матери! — потребовала Вальбурга.

Красный свет снова сорвался с палочки.

Сириус закричал.

Пятилетний Регулус бросился вперёд и ухватился за край материнской мантии.

— Мамочка, пожалуйста, — просил он, глядя вверх. — Он больше не будет. Я скажу ему. Я буду смотреть за ним.

Вальбурга опустила взгляд.

На мгновение её лицо стало спокойным.

— Вернись в постель, Регулус, — велела она.

— Не трогай Сириуса, — плача, попросил мальчик.

— Он должен научиться, — холодно ответила Вальбурга.

— Тогда накажи меня, — предложил Регулус. — Я тоже смеялся. Я тоже плохой.

Настоящий Регулус ударил кулаком по камню.

— Меня, — выдохнул Регулус уже в пещере. — Возьми меня вместо него.

Кикимер всхлипнул.

— Простите, молодой хозяин, — сказал эльф и влил следующий кубок.

Боль в груди усилилась.

Регулус уже не видел чашу.

Он видел только Сириуса, который пытался подняться на руках. Видел его лицо, мокрое от слёз и пота. Видел, как старший брат смотрит на него — не с благодарностью, а с ужасом.

— Уходи! — крикнул шестилетний Сириус. — Рег, уходи отсюда!

— Я не уйду, — пообещал маленький Регулус.

— Уходи, дурак! — потребовал Сириус, захлёбываясь криком.

Вальбурга подняла палочку.

Регулус встал между ней и братом.

Он был слишком маленьким. Его плечи не закрывали Сириуса даже наполовину.

— Отойди, — приказала мать.

— Нет, — прошептал Регулус.

Вальбурга смотрела на него долго.

Потом произнесла его имя тем голосом, после которого в доме обычно становилось тихо.

— Регулус, — произнесла Вальбурга тем голосом, после которого в доме обычно становилось тихо.

Мальчик задрожал.

Но не отступил.

Настоящий Регулус в пещере попытался подняться. Колени не держали. Он схватился за край пьедестала и почти опрокинул кубок в руке Кикимера.

— Хватит, — потребовал он уже взрослым голосом. — Я отменяю приказ.

Кикимер зажмурился.

— Приказ ложный, — повторил эльф, как его учили. — Кикимер должен продолжать.

— Я твой хозяин! — закричал Регулус.

— Да, молодой хозяин, — ответил Кикимер и поднёс следующий кубок.

— Тогда слушай меня! — потребовал Регулус.

— Кикимер слушает приказ, который молодой хозяин отдал раньше, — прорыдал домовик.

Регулус ударил его по руке.

Кубок отлетел, прокатился по камню и остановился у края острова.

Кикимер бросился за ним.

Регулус пополз в другую сторону.

Ему нужно было добраться до Сириуса.

Тот лежал возле камина, тяжело дыша. Вальбурга стояла над ним. От её палочки поднимался тонкий дым.

— Я скажу отцу, — обещал пятилетний Регулус. — Он запретит тебе.

Вальбурга рассмеялась.

— Твой отец понимает долг лучше тебя, — ответила Вальбурга.

— Белла придёт, — прошептал мальчик. — Она сильная. Она остановит.

— Беллатрис знает, что семья должна быть достойной, — ответила мать.

Сириус повернул голову.

— Не зови Беллу, — с трудом произнёс он. — Она встанет на её сторону.

Регулус не хотел верить.

— Нет, — прошептал маленький Регулус, не желая верить брату.

— Уходи, Рег, — попросил Сириус уже тише. — Пожалуйста.

Воспоминание изменилось.

Сириус всё ещё лежал на полу, но комната вокруг него начала темнеть. Ковёр стал мокрым камнем. Огонь в камине вытянулся зелёным светом. За спиной Вальбурги возникла чёрная вода.

Из неё поднимались белые руки.

Регулус закричал.

Кикимер вернулся с кубком и схватил его за плечо.

— Ещё немного, молодой хозяин, — умолял эльф. — Чаша почти пуста.

— Не отдавай его воде! — потребовал Регулус, пытаясь вырваться. — Сириус там! Она столкнёт его!

— Здесь нет хозяина Сириуса, — объяснял Кикимер сквозь слёзы. — Это зелье показывает неправду.

— Ты не видишь! — Регулус схватил домовика за горло, но пальцы почти не слушались. — Он ребёнок! Ему шесть!

Кикимер не сопротивлялся.

Он позволил Регулусу держать себя и одной рукой поднёс кубок к его рту.

— Кикимер видит молодого хозяина, — произнёс эльф. — И выполняет приказ.

Зелье снова вошло внутрь.

Регулус отпустил его.

Он упал на бок, прижав колени к груди.

В детской комнате Вальбурга снова подняла палочку.

— Пожалуйста, мамочка, — шептал пятилетний мальчик. — Я буду хорошим. Я никогда не уйду. Я сделаю всё, что ты скажешь. Только не трогай его.

Сириус смотрел на него с пола.

— Не обещай ей, — попросил брат.

— Я спасу тебя, — ответил Регулус.

— Ты не можешь, — сказал Сириус.

Эти слова были страшнее проклятия.

Кикимер зачерпнул последнюю порцию.

Кубок скребнул по дну чаши.

Регулус услышал звук и на мгновение вернулся в пещеру. Зелёный свет дрожал. На дне каменной чаши лежал золотой медальон.

— Последний, молодой хозяин, — сообщил Кикимер, едва выговаривая слова.

Регулус посмотрел на него, но видел лицо Сириуса.

— Я не смог, — признался он.

— Молодой хозяин сделал всё, что мог, — возразил Кикимер.

— Я стоял и смотрел, — простонал Регулус.

— Молодому хозяину было пять лет, — напомнил Кикимер.

— Я должен был остановить её, — упрямо повторил Регулус.

— Молодой хозяин был ребёнком, — повторил эльф настойчивее.

Регулус покачал головой.

— Дай ему, — попросил Регулус. — Сириус хочет пить.

Кикимер прижал кубок к его губам.

— Это молодому хозяину, — сказал эльф.

Регулус выпил.

Чаша опустела.

Зелёный свет исчез не сразу. Он сжался к центру, прошёл по краям камня и погас, оставив остров во мраке.

Регулус упал лицом на холодный пол.

Воспоминание рассыпалось.

Но боль осталась.

Он лежал, тяжело дыша, и слушал, как где-то рядом Кикимер плачет и повторяет его имя.

Из озера донёсся первый всплеск.

Потом второй.

Мёртвые почувствовали, что защита снята.

Первой из воды поднялась рука.

Она появилась у самого края острова — белая, распухшая, с ногтями, полными чёрного ила. Пальцы медленно нащупали камень и сомкнулись на нём. Затем из озера показалась голова, гладкая и бледная, с закрытыми глазами.

Кикимер увидел её раньше Регулуса.

— Молодой хозяин, — в ужасе позвал эльф, оборачиваясь к воде. — Они идут.

Регулус попытался подняться.

Тело не подчинилось. Руки дрожали, дыхание разрывалось короткими судорожными вдохами, а горло горело так, словно зелье превратилось внутри него в раскалённый песок.

— Медальон, — прохрипел он, указывая на чашу. — Делай.

Кикимер метнулся к пьедесталу.

На дне опустевшей чаши лежал золотой медальон. Теперь, когда зелье исчезло, он выглядел почти обычным — старым украшением, слишком тяжёлым для тонкой цепи.

Домовик протянул руку.

Едва его пальцы коснулись золота, по острову прошёл холод.

Не ветер. Не сырость пещеры.

Что-то чужое заметило прикосновение.

Кикимер взвизгнул и отдёрнул ладонь.

— Он живой, — прошептал эльф.

Регулус поднял голову.

В зелёном отблеске медальон будто дрогнул. Не сдвинулся — лишь стал темнее, и на одно мгновение Регулусу показалось, что внутри золота открывается узкая красная щель.

Тёмный Лорд.

Не целиком.

Кусок.

Оторванная часть, которая всё равно узнавала угрозу.

— Возьми его, Кикимер, — приказал Регулус, заставляя каждое слово пройти сквозь боль. — Сейчас.

Домовик обхватил медальон обеими руками.

На этот раз он не отпустил.

Золото обожгло ему пальцы. Кикимер закричал, но прижал крестраж к груди и выдернул его из чаши.

Вода вокруг острова пришла в движение.

Одна за другой белые головы показывались над поверхностью. Мужчины, женщины, дети. Тела, которым уже нечем было дышать, всё равно открывали рты. Они цеплялись за камень и тянулись вверх, медленные только первые мгновения.

Регулус достал из мантии муляж.

Пальцы не слушались.

Медальон выскользнул и упал рядом.

— Подними, — выдохнул Регулус.

Кикимер уже держал настоящий крестраж и не мог коснуться муляжа обожжённой рукой. Он схватил поддельный медальон краем наволочки.

— Письмо внутри? — спросил эльф, захлёбываясь слезами.

— Да, — подтвердил Регулус. — Клади.

Кикимер опустил муляж в чашу.

Он лёг на дно с тихим металлическим звуком.

Слишком тихим для происходившего вокруг.

Один из инферналов уже выбрался на остров. Это была женщина в истлевшем платье. Она двигалась рывками, волоча за собой мокрую ткань. За ней поднимался ребёнок, а с другой стороны к камню тянулись сразу несколько рук.

Кикимер сорвал с пояса флакон.

Пробка не поддалась.

— Молодой хозяин, Кикимер не может открыть! — выкрикнул эльф.

Регулус протянул руку.

— Дай, — потребовал Регулус, протягивая руку.

Кикимер подбежал и вложил флакон ему в ладонь.

Регулус попытался сорвать печать. Пальцы соскользнули.

Инфернал-женщина была уже в нескольких шагах.

Регулус поднял палочку.

— Инсендио, — хрипло произнёс Регулус.

Огонь ударил в мёртвое тело.

Платье вспыхнуло. Женщина отшатнулась, но не упала. Пламя побежало по ткани, осветило пустое лицо и чёрную воду за спиной.

Остальные замедлились.

Ненадолго.

— Печать, — напомнил Регулус.

Кикимер понял.

Домовик щёлкнул пальцами, и воск на горлышке раскололся.

Он выхватил флакон и вылил зелье в чашу.

Густая зелёная жидкость растеклась по дну, покрывая муляж. Сначала медленно, затем поднялась сама, будто чаша втягивала её. Уровень достиг краёв и остановился.

Защита вернулась.

Зелёный свет вспыхнул над островом.

Инферналы замерли.

На одно мгновение пещера стала неподвижной.

Кикимер прижал настоящий медальон к себе.

— Кикимер сделал, — сказал эльф, не веря собственным словам. — Молодой хозяин, Кикимер сделал всё. Теперь домой.

Регулус смотрел на чашу.

Под слоем зелья лежала копия.

Внутри — письмо.

Когда-нибудь Тёмный Лорд вернётся сюда и узнает, что не был единственным, кто понимал тайну.

— Хорошо, — прошептал Регулус.

Он попытался встать.

Сделал один шаг к лодке.

Потом жажда пришла целиком.

Она не была обычной.

Зелье высушило его изнутри. Язык распух, губы треснули, горло перестало быть частью тела и превратилось в рану, требующую воды. Шум озера заполнил голову. Каждая капля, стекавшая с одежды инферналов, была слышна отчётливее голоса Кикимера.

Регулус повернулся к воде.

— Молодой хозяин, нет, — испуганно сказал эльф, вцепившись в край его мантии. — Вода плохая. Молодой хозяин сам приказал не подходить.

— Я помню, — ответил Регулус.

Но ноги уже несли его к краю.

Кикимер повис на нём всем весом.

— Молодой хозяин должен сесть в лодку, — потребовал домовик. — Кикимер принесёт воду дома.

— Не успеем, — прошептал Регулус.

Озеро было рядом.

Чёрное.

Холодное.

Полное воды.

Он опустился на колени у края.

Кикимер закричал и схватил его за плечи.

— Нет! Молодой хозяин, пожалуйста! — закричал Кикимер, цепляясь за него.

Регулус протянул руку.

Поверхность коснулась пальцев.

Она была ледяной.

И сразу ожила.

Белая ладонь вырвалась из глубины и сомкнулась на его запястье.

Регулус дёрнулся назад.

Вторая рука схватила его за рукав.

Третья — за плечо.

Вода взорвалась движением. Инферналы поднимались вокруг острова сразу десятками. Их пустые глаза открывались, тела сталкивались, мокрые пальцы тянулись к живому теплу.

Кикимер щёлкнул пальцами.

Один из мертвецов отлетел в воду.

Другого отбросило к пьедесталу.

— Кикимер спасёт молодого хозяина! — закричал эльф.

Он обхватил Регулуса за талию и попытался исчезнуть.

Ничего не произошло.

Пещера удерживала волшебника.

Вместе с ним она удерживала и того, кто пытался унести его против закона защиты.

— Отпусти меня, — приказал Регулус.

— Нет! — выкрикнул Кикимер, впервые в жизни прямо отказав хозяину.

Инфернал схватил домовика за ногу.

Кикимер завизжал, ударил его магией, но на место одного поднялись двое.

Регулус почувствовал, как его тянут к воде.

Он видел лицо Кикимера — искажённое, мокрое от слёз, старое лицо существа, которое было рядом всю его жизнь.

— Последний приказ, — напомнил Регулус.

— Кикимер не может! — рыдал эльф.

— Можешь, — твёрдо ответил Регулус.

— Молодой хозяин жив! Кикимер ещё может вытащить! — не сдавался эльф.

Регулус покачал головой.

Он уже не чувствовал пальцев.

Вода поднялась до колен. Мёртвые руки держали его крепче любой цепи.

— Медальон у тебя? — спросил Регулус.

Кикимер прижал футляр к груди.

— Да, молодой хозяин, — ответил Кикимер, прижимая футляр к груди.

— Тогда уходи, — приказал Регулус.

— Нет, — снова отказался Кикимер.

— Уходи, Кикимер, — повторил Регулус, глядя прямо на него. — Домой.

Эльф сжал его мантию.

— Молодой хозяин обещал вернуться, — напомнил Кикимер.

Регулус вспомнил Нарциссу у дверей Малфой-мэнора.

«Я ещё приеду».

Ложь, сказанная почти легко.

Он вспомнил мать, приказавшую не опаздывать к завтраку.

Беллатрис, которая назвала его интерес к медальону подозрительным.

Сириуса, шестилетнего, лежащего у камина и всё равно пытающегося спасти младшего брата.

— Я знаю, — сказал Регулус.

Инферналы дёрнули сильнее.

Он упал в воду по пояс.

Кикимер не отпускал.

— Молодой хозяин не должен оставлять Кикимера! — закричал эльф.

Регулус поднял свободную руку и коснулся его лица.

Шершавая кожа была тёплой.

Единственное живое тепло в этой пещере.

— Я не оставляю тебя, — произнёс Регулус тихо. — Я отправляю тебя домой.

Он вложил в приказ всю власть, которую давали ему кровь и имя.

— Кикимер, вернись домой. Сейчас, — приказал Регулус, вложив в слова всю власть рода Блэк.

Магия подчинилась раньше эльфа.

Кикимер исчез с пронзительным криком.

Последнее, что Регулус увидел, — его вытянутая рука.

Потом на острове не осталось никого живого, кроме него.

Тишина длилась меньше секунды.

Мёртвые потянули.

Регулус ударился плечом о камень, соскользнул в озеро и ушёл под воду.

Холод сомкнулся вокруг головы.

Он открыл глаза.

Зелёный свет чаши проникал в воду узкими дрожащими лучами. Вокруг двигались лица. Волосы, руки, обрывки одежды. Инферналы держали его и тянули вниз, туда, где уже не было ни света, ни воздуха.

Регулус перестал сопротивляться не сразу.

Тело боролось само. Лёгкие требовали вдоха, ноги били по воде, пальцы искали опору. Но живому не за что было ухватиться среди мёртвых.

Перед глазами снова возник Сириус.

На этот раз не ребёнок на полу.

Старший брат стоял у двери дома, уже почти взрослый, с сумкой в руке. Вальбурга кричала за его спиной. Сириус смотрел на Регулуса, будто ждал одного слова.

Регулус тогда не сказал его.

Теперь было поздно.

Вода вошла в рот.

Боль оказалась короткой и яркой.

Потом начала уходить.

Регулус подумал, что Кикимер уже дома.

Что настоящий медальон покинул пещеру.

Что Тёмный Лорд однажды откроет чашу и найдёт письмо.

Этого было достаточно.

Последний зелёный свет исчез над ним.

Озеро приняло ещё одно тело и снова стало спокойным.

* * *

Кикимер появился в комнате Регулуса и упал на пол.

Он всё ещё тянул руку вперёд.

Пальцы сомкнулись на пустоте.

Несколько мгновений эльф не понимал, где находится. Он видел ковёр, ножку письменного стола, таз с давно остывшей водой, но продолжал слышать плеск и крик, оборванный аппарацией.

Потом тишина дома Блэков обрушилась на него.

Кикимер закричал.

Он бил кулаками по полу, рвал наволочку, звал молодого хозяина, хотя приказ уже привёл его туда, куда следовало. Настоящий медальон лежал у груди, завёрнутый в защитный футляр, и казался тяжёлым, как камень.

Дверь открылась.

Вальбурга стояла на пороге.

Она была в тёмной ночной мантии, волосы заплетены небрежнее обычного. В одной руке она держала палочку.

— Что происходит? — резко спросила хозяйка.

Кикимер замолчал.

Не потому, что успокоился.

Приказ схватил его горло.

Вальбурга увидела мокрую наволочку, обожжённые руки и воду, стекавшую с эльфа на ковёр.

— Где Регулус? — потребовала она.

Кикимер открыл рот.

Ни одного слова о пещере.

Ни слова о чаше.

Ни слова о медальоне.

— Молодой хозяин приказал Кикимеру вернуться домой, — выдавил эльф.

Вальбурга шагнула в комнату.

— Я спросила, где мой сын, — повторила Вальбурга, приблизившись.

Кикимер задрожал.

— Молодой хозяин приказал Кикимеру вернуться одному, — выдавил домовик.

Лицо Вальбурги изменилось едва заметно.

Исчезло раздражение.

Осталась неподвижность.

— Один? — переспросила она.

— Да, госпожа, — прошептал Кикимер.

— Откуда ты вернулся? — спросила Вальбурга.

Кикимер согнулся пополам.

Магия приказа не позволяла ответить. Вальбурга увидела это сразу — она знала домовиков лучше большинства волшебников и прекрасно различала упрямство, страх и прямой запрет хозяина.

— Регулус запретил тебе говорить, — поняла Вальбурга.

Кикимер прижал руки ко рту.

Вальбурга подошла ближе.

— Он ранен? — быстро спросила Вальбурга.

Эльф не ответил.

— Он задержался? — продолжила Вальбурга, не дождавшись ответа.

Кикимер застонал.

— Он вернётся? — спросила Вальбурга.

Вопрос прозвучал тише предыдущих.

Кикимер поднял на неё глаза.

В них было всё, чего он не мог сказать.

Вальбурга отвернулась прежде, чем позволила себе понять.

— Убирайся, — приказала Вальбурга.

Кикимер не сдвинулся.

— Госпожа… — начал Кикимер.

— Я сказала — убирайся! — сорвалась Вальбурга.

Портреты в коридоре проснулись от её голоса.

Кикимер исчез.

Вальбурга осталась одна в комнате сына.

Лампа горела низко. На столе лежали книги. На спинке кресла висела школьная мантия, которую Регулус почему-то не позволял убрать, хотя давно окончил Хогвартс. У кровати стоял таз с холодной водой.

Всё выглядело так, будто хозяин комнаты вышел ненадолго.

Вальбурга подошла к столу.

Коснулась пальцами царапины на дереве.

Тайник не открылся.

Она не стала ломать защиту.

— Глупый мальчик, — сказала Вальбурга в пустоту.

Голос прозвучал привычно строго.

Словно Регулус мог услышать и появиться в дверях, готовый молча принять выговор.

Она вышла в коридор.

— Кикимер! — позвала Вальбурга.

Эльф появился сразу, но держался в нескольких шагах.

— Да, госпожа? — отозвался Кикимер.

— Поставь завтрак в обычное время, — распорядилась Вальбурга.

Кикимер смотрел на неё, не понимая.

— Для двоих? — осторожно уточнил он.

Вальбурга медленно повернула голову.

— Разумеется, для двоих, — ответила Вальбурга так, словно иного варианта не существовало.

— Да, госпожа, — прошептал Кикимер.

Она спустилась в гостиную.

Часы показывали без четверти три.

Огонь почти погас. Вальбурга добавила полено сама, хотя обычно никогда этого не делала. Пламя поднялось, осветило диван, стол и кресло напротив.

Она села.

Регулус опаздывал.

Сначала это было неповиновением.

Через час стало безрассудством.

К рассвету — чем-то, чему она отказывалась давать имя.

Дом просыпался медленно. За стенами прошёл первый магловский экипаж. В трубах зашумела вода. Портреты один за другим открывали глаза, но, увидев Вальбургу, не решались заговорить.

Кикимер накрыл стол.

Две чашки.

Два прибора.

Место Регулуса напротив.

— Чай остынет, — сказала Вальбурга.

Кикимер сжал поднос.

— Кикимер подогреет, когда молодой хозяин вернётся, — пообещал эльф.

— Нет, — возразила она. — Он должен научиться приходить вовремя.

Эльф поклонился.

Минутная стрелка прошла полный круг.

Потом ещё один.

Свет за окнами стал серым.

Вальбурга не притронулась к завтраку.

На втором этаже всё ещё была открыта дверь комнаты Регулуса. Из коридора тянуло холодом, и этот холод постепенно спускался вниз, проходил по лестнице, касался мебели, забирался под рукава.

— Закрой дверь наверху, — приказала Вальбурга.

Кикимер вздрогнул.

— Дверь комнаты молодого хозяина? — переспросил Кикимер.

Она посмотрела на пустое место за столом.

— Нет, — начала Вальбурга и остановилась.

После паузы Вальбурга уточнила:

— Оставь её открытой. Он не любит, когда его комната заперта, — распорядилась она после паузы.

Кикимер опустил голову.

— Да, госпожа, — тихо ответил Кикимер.

День начался.

Совы пролетали над площадью Гриммо. Где-то в Лондоне открывались магазины, люди шли на работу, дети просыпались и звали матерей. В Малфой-мэноре Нарцисса ещё не знала, что обещание Регулуса приехать снова уже нарушено. Беллатрис спала рядом с Родольфусом, оставив дверь в будущее незакрытой.

А в доме Блэков женщина сидела перед второй чашкой и прислушивалась к каждому звуку у входа.

Иногда половицы скрипели сами.

Иногда ветер касался двери.

Каждый раз Вальбурга поднимала голову.

Регулус не возвращался.

Она всё равно ждала.