Изгнание (джен)

— Игорь Никитич Лазарев, вот мы до него и дошли. Очень хитрый человек, не так ли?

— Да, я это заметил. Мы называли его ИгНик.

— В ту смену он решил, что сможет использовать тебя?

— Да. Я думал, что он пытается помочь жителям блока, но это оказалось не совсем так.

— Чем он пытался им помочь?

— Спасти от Самосбора, конечно же. Рано или поздно он настиг бы их, а все гермодвери находились в состоянии блокировки; они были недавно модернизированы, но с какой-то производственной ошибкой, и в один момент перестали закрываться по команде. Рабочие начали менять приводы, все ресурсы блока пошли на эту операцию, но ведь мгновенно такое не провернёшь. Жителей успокаивали тем, что это всего лишь плановый осмотр механизмов, который скоро закончится. На самом же деле все гражданские — почти две тысячи человек — стояли на краю пропасти, и это понимал каждый взрослый.

— За такое Партия никого не прощает. Выходит, ты спас всех от Самосбора, а персонально Лазарева — от справедливого наказания?

— Причём дважды. За полный цикл работ сирена включалась два раза, и оба раза всё обошлось.

— Но снова арестовывать тебя не стали...

* * *

Конечно, его теперь никто не посмеет арестовать, ведь местное партийное отделение уже официально признало его героем. Тихо, скромно и без шумихи Якову дали орден и предоставили отдельную комнату — живи, мол, рядом с нами. Теперь он обитает в ячейке рядом с этими людьми и не знает, стоит ли ему куда-то уходить. Когда-то давно Якову казалось,что у него есть особый путь, которому нужно следовать всю жизнь. О том же ему говорили и Голоса-Без-Слов, но теперь их опять не слышно.

Яков сидит на раскладушке, прислонившись к стене и размышляя. Он не сразу слышит стук в свою дверь — настойчивые удары по металлу. Когда стук достигает слуха, Яков вскакивает с постели и отпирает замок. Полотно двери шипит и покорно отходит в сторону по смазанным рельсам. Воздух пахнет маслом и нагретым металлом.

ИгНик безо всяких прелюдий заходит внутрь, бросив охране приказ остаться снаружи. Руки, как молнии взлетают к козырькам, дверь идёт обратным ходом и запирается. ИгНик со скрипом плюхается на кровать и пристально смотрит на Якова.

— Как твоё настоящее имя, сынок?

— Йе-Шеа, товарищ заместитель...

— Больше не заместитель. Мой шеф вчера был арестован за эти проклятые двери, теперь все его заботы легли на меня. Вместе с ним сняли с должностей почти всё партийное отделение блока. Знаешь, а ведь и я мог попасть под раздачу. Угадай, кому я обязан спасением? Тебе, Йе-Шеа. Ты нам всем очень помог — и избавил нас от внутреннего врага.

— Я не знаю, кто был врагом.

— Тебе и не нужно. Ты уже сделал самое главное, теперь моя очередь исправлять их ошибки.

Даже без подсказки голосов Яков чувствует, как захлопывается вокруг него капкан. В чём именно подвох, пока непонятно.

— Я нужен Вам, не так ли?

— Нужен, сынок, и не только мне. В эту смену я общался с очень влиятельными людьми — звонил в самое сердце Гигахруща, разговаривал о тебе с Партией.

— И... что?

— Ты нужен не только здесь, Яков. Многие рады будут принять твою помощь. Честно говоря, мне нелегко тебя отпускать отсюда, но ничего поделать нельзя: мы не избранные и заслужили чуда не больше других. Отныне тебя станут вызывать те, кто нуждается в тебе больше. Несмотря на это, ты всегда можешь считать мой блок своим домом.

— Домом?

— Да. А прямо сейчас тебя уже ждут в блоке номер...

Яков внутри себя расправляется, как возвратная пружина.

— Сначала я хочу посетить свой дом, товарищ председатель. Я поеду в 442-й блок, к родителям.

ИгНик сдерживает эмоции, но что-то в его лице тектонически меняется:

— Но ведь оттуда тебя изгнали, Йе-Шеа. Мне будет очень трудно договориться о возвращении. Это на самой грани возможного.

— Но это моё условие. Я готов ездить по всему Гигахрущу, чтобы не подвести Партию, а взамен прошу лишь этого. Вам придётся помочь мне, товарищ председатель, — теперь Яков смотрит не мигая.

ИгНик застывает под его взглядом. Шестерни в его лысой голове прокручиваются со скрипом, который почти слышно. Наконец, он кивает сам себе:

— Да будет так, Йе-Шеа.

Так, Яков смог увидеться с родителями и походя ввергнуть весь блок в новый бунт. Второе его почти не интересовало, а вот первое придало сил и уверенности. Они сперва даже поверить не могли, что вернулся он живым и без наручников.

— Ну что же ты, Маш. Радоваться надо, угощать, а ты гостя даже внутрь не пускаешь.

Мать кивает, не спуская глаз с сына, потом робко тянет его за рукав. В её коротких волосах блестит проседь, в глазах стоят слёзы.

Накрывают стол. Отец засовывает руку в пыльные антресоли по самое плечо, достаёт оттуда свёрток — с блок спичек размером.

— Неужели это...

Одним движением нож срывает бечёвку со свёртка. Бумага распахивается в стороны и обнажает блестящий красный брикет, покрытый инеем и каплями талой воды. Отец слегка кривит уголки рта — улыбается.

— Откуда?

— От старых времён запасы, Яша. Режь себе ломоть, не думай ни о чём. Мы рады тебя здесь видеть, сын...

…Через площадку идти к железной дороге на станцию — сквозь очереди жильцов, мимо каскадов гермодверей, через заросли газопровода и бетонных колонн. Яков видит, как в его сторону тычут пальцами и слышит за спиной волны людского шёпота. Ему не интересно, что Партия сделает с теми, кто его изгнал. Ему неинтересно, что сейчас думают все эти люди кругом. Главное, что сирена в блоке работает громко, а дверь у родителей закрывается герметично; Яков проверил всё лично. После этого можно плотнее запахнуть новую кожанку (с огромной белой буквой "Я" на спине) и уехать со спокойной душой.