Эйлин (джен)

К лифтам мать и сын подошли молча. Бесшумные двери раздвинулись, бесшумно закрылись, кабина поднялась к атриуму с тем мягким покачиванием, которое всегда вызывало у Алёны Сергеевны лёгкое головокружение. Северус так и не сказал ни слова. Стоял рядом, ссутулившись, глядя в пол.

В атриуме Эйлин подошла к ближайшему свободному камину, бросила в пламя щепотку летучего пороха и чётко произнесла: «Дом Эйлин, Ипсвич». Зелёный огонь взметнулся, расправляясь, как лепестки. Алёна Сергеевна крепко взяла сына за руку — пальцы у мальчика оказались холодными — и шагнула в пламя первой, увлекая его за собой.

Выбросило их в небольшой гостиной нового дома.

Северус устоял на ногах с трудом — споткнулся, едва не выронил сумку — и нерешительно остался стоять у камина, оглядываясь по сторонам с откровенным, плохо скрываемым удивлением. Видимо, ожидал увидеть что-то знакомое: продавленный диван, дешёвые обои в цветочек, въевшийся запах пива и фабричной копоти — словом, привычный пейзаж дома на Тупике Прядильщиков. А вместо этого его встретила светлая, чистая, аккуратно обставленная гостиная.

Кремовые стены. Белёный потолок. У камина — два удобных кресла, обитых тканью в неброскую полоску, между ними низкий чайный столик. На каминной полке — простые часы и пара керамических ваз с букетиками сухих трав. У окна, выходившего в сад, — рабочий уголок: письменный стол, лампа, аккуратные стопки пергаментов. Книжный шкаф вдоль стены, полки забиты подержанными, но любовно расставленными томами. В воздухе пахло свежим хлебом и лавандой.

Подросток смотрел на всё это, и на его лице медленно проступала растерянность ребёнка, которого внезапно перенесли в чужую, излишне позитивную сказку.

Эйлин взглянула на сына — оборванного, разбитого, с синяком под глазом и грязными разводами на лице — и тяжело вздохнула. Снова. Ну что тут скажешь? Хорош.

— Так, малыш, — произнесла она спокойно, тоном, который не предусматривал возражений. — Сначала ты идёшь в душ. Снимаешь всю эту грязную одежду, оставляешь её в корзине, моешься как следует. Потом мы обедаем. И только потом — разговариваем. Понятно?

Северус молча кивнул. Чувство вины, очевидно, ещё не отпустило его, и протестовать он не стал. Алёне Сергеевне ничего не оставалось, как самой показать сыну его комнату и достать из шкафа комплект чистой одежды — простую хлопковую рубашку, лёгкие домашние брюки, нижнее бельё, мягкие носки. Всё новое, купленное специально к его приезду.

Северус принял стопку молча, не глядя матери в глаза.

Алёна Сергеевна, наблюдая за ним краем глаза, испытывала странное, щемящее чувство. Из обрывочных воспоминаний прежней Эйлин она знала: о бытовой стороне жизни сына настоящая мать заботилась мало. Не потому, что не любила, а потому, что не могла. Всё её время съедала работа в аптеке, ритуалы, попытки родить второго ребёнка, бесконечная экономия каждого кната. Время для сына находилось, но в основном на учёбу и объяснение того, что должен знать чистокровный наследник: история рода, фамильные заклинания, азы зельеварения, традиции. А вот чтобы вот так — приготовить чистую одежду, достать из шкафа полотенце, проверить, есть ли в ванной мыло, — на это сил уже не хватало.

И судя по тому, как Северус сейчас принимал из её рук сложенную стопку белья — осторожно, словно боялся, что её сейчас отнимут, — для него такая простая забота была непривычна. Да. Разговор им предстоит долгий. Очень долгий.

— Ванная здесь, — Алёна Сергеевна открыла дверь рядом с комнатой сына.

Северус заглянул внутрь — и его брови чуть приподнялись. Белый кафель на полу и стенах, начищенный до блеска. Новая ванна с никелированными кранами. На полочке аккуратным рядком — мыло, шампунь, мочалка. Над раковиной — зеркало в простой деревянной раме. Полотенца — белые, мягкие и пушистые — висели на крючках, ожидая своего часа.

Ничего общего с тесной, вечно сыроватой ванной в Тупике Прядильщиков, где плесень упрямо проступала в углах окрашенных масляной краской стен, сколько её ни оттирай.

— Только, пожалуйста, — добавила Алёна Сергеевна, чуть подняв палец, — не колдуй здесь. Стирать одежду я буду в маггловской машинке — у нас она пока одна, и я хочу, чтобы она работала максимально долго. Магия и бытовая техника, как ты знаешь, плохо уживаются.

Сынуля молча кивнул, перешагнул порог ванной и решительно закрыл за собой дверь.

Алёна Сергеевна несколько секунд постояла перед закрытой дверью прислушиваясь. Потом услышала, как полилась вода, и тихо выдохнула.

Можно было пойти накрывать на стол.

Обед Алёна Сергеевна приготовила ещё ранним утром, до ухода в аптеку, — заранее зная, что сегодня времени на готовку не будет. И как выяснилось, не ошиблась, хоть и не в том, что предполагала.

Меню по её собственным стандартам было простым: запечённый с травами цыплёнок, отварной картофель с укропом, свежий хлеб, чай и мёд в простой керамической плошке. Никакой вычурности, просто сытный обед. Обычная домашняя еда, которую ставят на стол не ради впечатления, а чтобы накормить ребёнка после долгой и нелёгкой дороги.

Когда Северус вышел из ванной, он выглядел как самый обычный подросток. Чистая домашняя одежда сидела на нём чуть свободно — рубашка оказалась немного велика, мать угадала на вырост, — мокрые тёмные волосы прилипли ко лбу, а на ногах хлопали новые мягкие тапочки, в которых мальчик передвигался с непривычной осторожностью, словно ступал по тонкому льду. Вид у него был вполне домашний и безобидный. Впечатление портили только наливающийся фингал под глазом и припухшая, разбитая губа.

— Садись сюда, — Эйлин указала на табурет у окна, где свет падал ровнее.

Северус послушно сел, опустив плечи. Алёна Сергеевна достала с полки баночку заживляющей мази — собственного приготовления, чуть пахнущую арникой и мятой, — обмакнула кончик пальца и принялась бережно обрабатывать сначала глаз, потом разбитую губу. Мальчик при первом её прикосновении ощутимо вздрогнул и попытался отстраниться — инстинктивно, как зверёк, не привыкший, что к нему прикасаются. Потом замер, опустил глаза и больше не шевелился. Только дышал чуть чаще обычного.

Эта реакция сказала Алёне Сергеевне больше, чем целая тетрадь признаний. Прежняя Эйлин, насколько она помнила по обрывочным воспоминаниям, приучала сына справляться с травмами самому. Упал — сам встал, разбил коленку — сам обработал, поссорился с кем-то — сам разобрался. С точки зрения чистокровного воспитания такая закалка считалась похвальной, формировала характер. Но только при одном непременном условии: если у ребёнка в школе и дома всё в порядке. А Северус, как становилось очевидно с каждой минутой, был совсем не тот случай.

И теперь именно ей предстояло расхлёбывать последствия этого «правильного» воспитания. Мальчик стал замкнутым, привык всё держать в себе и любую помощь воспринимал с подозрением — как ловушку или подвох. А в нынешних обстоятельствах подобная скрытность могла обернуться большими проблемами.

Закончив с мазью, Алёна Сергеевна вытерла руки полотенцем и кивнула на стол:

— Идём обедать. На голодный желудок разговоры не разговаривают.

Северус молча перебрался за обеденный стол. Мать поставила перед ним тарелку с цыплёнком и картофелем, налила в стакан тёплого, чуть подслащённого мёдом отвара — успокаивающий сбор, тоже её работы, — и села напротив. Какое-то время они ели в тишине, нарушаемой только постукиванием вилок о фарфор да тихим бульканьем чайника, томившегося на плите.

Алёна Сергеевна украдкой разглядывала сына поверх своей чашки и неспешно думала, с чего начать. Но всё решилось само собой.

Когда с едой было покончено, и она разлила в две чашки крепкий, тёмный чай, поставила между ними блюдце с домашним печеньем — простым, овсяным, ничего особенного, — Северус не выдержал первым.

— Мам... — голос прозвучал глухо, ломко, как и положено мальчишескому голосу в пятнадцать лет. — А откуда у тебя этот дом?

Эйлин удивлённо приподняла бровь.

— Ты не читал мои письма?

По выражению, проступившему на лице сына — мгновенный укол вины, тут же спрятанный за привычно настороженным взглядом, — она поняла, что попала в точку.

— Как-то... не до того было, — пробормотал Северус, упорно изучая узор на скатерти.

— Хорошо, — Эйлин отставила свою чашку и сложила руки на столе. — Тогда рассказывай ты. Чем таким был занят, что умудрился пропустить даже смерть Тобиаса?

Сынуля начал мяться. Заёрзал на стуле, потянулся к печенью, отдёрнул руку, снова уткнулся взглядом в скатерть. А потом полилось то, что Алёна Сергеевна в своей прежней жизни слышала тысячу раз — от собственных детей, от племянников, от чужих подростков, приходивших в кабинет с матерями. Знакомые отговорки. «Всё нормально». «У меня всё под контролем». «Сам разберусь». «Я уже взрослый». Произнесённые с разной степенью раздражения, обиды и упрямства, но по сути всегда об одном и том же.

Женщина слушала не перебивая. Кивала в нужных местах. Делала вид, что верит. Дала ему выговориться до конца.

А потом, когда поток отговорок иссяк, мягко произнесла:

— Северус. Покажи мне то, что ты так старательно прячешь.

Мальчик дёрнулся, словно от удара. Поднял на мать большие, чёрные, испуганные глаза. И застыл. Замер так, как замирает кролик перед ударом, когда уже понятно, что бежать поздно, а сопротивляться бессмысленно.

Но Алёну Сергеевну этим было не провести. Симптомы детской травмы она читала на лице сидевшего перед ней мальчика так же легко, как когда-то читала отчёты районных отделов социальной защиты. И знала твёрдо — по опыту, работе и двум собственным детям: подросток получает травму тогда, когда долго находится в условиях, которые не может контролировать. Когда его бьют — не обязательно кулаками, чаще словом или презрением, — а он не может ни ответить, ни убежать, ни защититься. И в какой-то момент тело начинает реагировать само, до всякой мысли: на любую нестандартную ситуацию выстреливает либо агрессией, либо оцепенением. Без вариантов.

Её сын, судя по всему, чувствовал себя беспомощным достаточно долго. Настолько долго, что инстинкт самосохранения работал у него теперь раньше разума.

Вот и сейчас — в ответ на её мягкую просьбу — он застыл, ощетинился и приготовился к худшему.

Алёна Сергеевна тихо вздохнула. Поставила чашку. И посмотрела на сына — спокойно, без угрозы, жалости или давления. Просто смотрела. Так, как смотрят на человека, которого никто, по сути, никогда по-настоящему не замечал.

Потом женщина мягко накрыла ладонью руку сына, лежавшую на скатерти. Пальцы у Северуса были тонкие, длинные, как у пианиста — или у будущего зельевара — и совершенно ледяные. Мать не отдёрнулась и не отпустила. Просто держала его руку в своей — тепло и спокойно.

Она посмотрела сыну прямо в глаза. О том, что мальчик может попытаться прочесть её мысли, Эйлин не беспокоилась. По здравому размышлению она понимала, что до канонного легилимента — того самого, перед которым однажды дрогнет даже Тёмный Лорд, — Северусу предстоят ещё годы, годы и годы упорной работы. Сейчас перед ней сидел шестнадцатилетний мальчик. Очень одинокий. Очень уставший. И очень напуганный.

— Северус, — голос её прозвучал тихо, но выразительно. — Здесь никого нет, кроме нас двоих. Это наш дом. Всё, что будет сказано в этих стенах, останется между нами — клянусь магией рода.

Воздух на мгновение дрогнул — магия приняла клятву. Северус моргнул, узнавая последствия слов матери и не веря происходящему.

— Мы с тобой последние Принцы, — продолжила она, не выпуская его руки. — Больше нет никого. Ни тёток, ни братьев, ни кузенов — никого. Только мы. И я должна знать, что случилось. И кто это сделал. Только тогда я смогу тебе помочь. И отомстить.

При последнем слове сын вскинулся. Глаза у него расширились, в них мелькнул неподдельный ужас.

— Не надо, мама, это... это...

Дальше он не смог выдавить ни слова. Губы его шевелились беззвучно, а голос словно отрезало, как ножом. Не «не хочу говорить». Не «не могу подобрать слов». Нечто другое. Что-то, чему Алёна Сергеевна, мать троих детей в двух жизнях, не нашла бы внятного объяснения, если бы не помнила определённые страницы определённых книг.

Кусочки мозаики сложились в одно мгновение, с холодным щелчком.

— Дамблдор, — прошипела она сквозь зубы, и собственный голос показался ей чужим. — Этот старый мерзавец посмел взять с тебя клятву о молчании?

Северус смог только кивнуть. Один раз. Коротко, как загнанный зверь.

В кухне на секунду повисла такая тишина, что стало слышно, как тикают часы в гостиной на каминной полке. Алёна Сергеевна медленно выдохнула. Внутри неё клокотало нечто тёмное, чему в её прежней, муниципально-кабинетной жизни просто не находилось выхода: холодная, отчётливая ярость, ясная, как стекло. Та самая ярость, что приходит к матерям, когда они узнают, кто и как обидел их ребёнка.

Но Северусу сейчас нужно было не материнское бешенство. Подростку требовалась помощь.

Эйлин выпрямилась. Голос её обрёл то же спокойствие, которое бывает у воды перед самым ледоставом.

— Северус. Покажи мне. Не как маме, а как Регенту рода. На это никакие клятвы не распространяются.

Сын помедлил. Молчание затянулось на бесконечно долгие десять секунд. Потом юноша медленно поднялся со стула. Так же медленно, словно каждое движение давалось ему через силу, стянул через голову свободную домашнюю рубашку. Положил её на спинку стула. И, помедлив ещё мгновение, повернулся к матери спиной.

Алёна Сергеевна посмотрела на спину своего ребёнка — и у неё внутри всё оборвалось.

Тощая мальчишеская спина Северуса с проступающими позвонками и торчащими лопатками — спина подростка, который слишком быстро вытянулся и часто недоедал. Кожа бледная, почти прозрачная. Наискось, от плеча почти до поясницы, её пересекали четыре глубоких багровых рубца — след когтей оборотня.

От этого зрелища Алёну Сергеевну затрясло.

Не от страха — от той самой ярости, которую она минуту назад себе запретила. Перед глазами женщины всё поплыло, и пришлось вцепиться в край стола, чтобы устоять. Магия, подстёгнутая эмоциями, клубилась внутри, ища выход наружу. Алёна Сергеевна, тридцать лет державшая лицо при самых мерзких решениях начальства, всеми силами удерживала её в глубине своего тела. Потому что перед ней стоял сын. И ему нужна была адекватная мать, а не стихийное бедствие.

— Северус, — произнесла Эйлин тихо. Женщина села так, чтобы быть ниже него, ребенок не должен почувствовать даже капли давления. — Надень рубашку. И повернись ко мне, пожалуйста.

Подросток выполнил просьбу — надел рубашку и обернулся. Теперь он смотрел на мать сверху вниз, и в этом взгляде впервые за весь день промелькнула первая искренняя эмоция: робкая, едва уловимая надежда, какой смотрят на врача, к которому привели после долгих месяцев бесплодного хождения по знахарям.

— Сейчас я возьму палочку и проведу диагностику, — спокойно сказала Эйлин, поднимаясь со стула. — Ты только стой ровно и не шевелись. Это совершенно не больно, просто неприятно — будто кто-то проводит пёрышком вдоль позвоночника.

Северус молча кивнул и остался стоять посреди кухни, не зная, куда девать руки. Алёна Сергеевна вынула палочку из крепления на предплечье — длинную, тёмную, с тонкой костяной отделкой на рукояти, желтоватой в кухонном свете. Два коротких пасса, а потом несколько слов на латыни, сказанных вполголоса. С кончика палочки потекли серебристые струйки, такие бледные, что их приходилось скорее угадывать, чем видеть. Они обвили мальчика, прошли по плечам и рёбрам, собрались над рубцами и там задержались. Потом впитались в кожу, и от них не осталось даже свечения.