Антифона во льдах (гет)

Я влетела в секцию неразобранных архивов, плечом задев стопку старых газетных подшивок. Бумажная башня опасно накренилась и с шелестом осыпалась на бетонный пол. Мне было плевать. Звук рвущегося картона звучал приятнее, чем биение моего собственного сердца.

Запах старой бумаги, сухой пыли и типографской краски должен был успокаивать. Это была моя территория. Мои охотничьи угодья, где я могла дышать полной грудью, не боясь расплавить лицо случайному прохожему своей улыбкой. Но сегодня подвальная сырость казалась удушающей.

Визитка лежала во внутреннем кармане кардигана тяжелым куском свинца. Я чувствовала ее тепло сквозь ткань. Каспер. Он знал мой адрес работы. Оставить пресс-папье — это не жест вежливости. Это заявление о владении территорией. «Она теперь под моим присмотром».

Меня затрясло. Не от холода — от чистого, незамутненного бешенства. Демоны моего ранга привыкли к тому, что угроза всегда персонифицирована и громка. Тихое исчезновение врага означает лишь одно: он меняет тактику. Или готовит капкан таких размеров, что моя боевая память начинает скулить.

— Смертный, — процедила я сквозь стиснутые зубы, пиная ни в чем не повинный деревянный ящик с инструментами. Дерево жалобно хрустнуло. — Псих. Маньяк. Идиот.

Ярость требовала выхода. Личина трещала по швам: кончики пальцев покрылись черной изморозью, а дыхание вырывалось изо рта густым паром. Если я сейчас сорву маску перед Марвином, старик получит инфаркт.

Нужно занять руки. Механические действия успокаивали лучше транквилизаторов.

Я вернулась к своему столу, схватила первую попавшуюся папку без маркировки. Переплет оказался дешевым, послевоенным картоном. Внутри — пожелтевшие листы личного дневника какого-то мелкого чиновника за 1947 год. Идеально. Скучно. Бездушно.

Руки действовали сами. Расправить лист. Очистить поле от спор грибка кисточкой. Нанести тонкий слой консервационного клея.

«Ты температуру тела вообще регулируешь? Или твои сосульки под перчатками — это просто плохая циркуляция крови от недосыпа?».

Голос Каса прозвучал в голове так четко, словно он стоял за моей спиной. Я дернулась, едва не опрокинув банку с клеем. Какого черта он делает в моих мыслях?

Я со злостью воткнула костяной шпатель в размягченный переплет. Картон принял лезвие с влажным чавканьем.

Скрипнула дверь архива. Тяжелые шаги Марвина. Он остановился на пороге, не решаясь зайти внутрь завалов. В руках он держал свежую кружку чая. От нее поднимался густой запах бергамота и меда.

— Сахарную пудру сверху добавить? — хмуро спросил он. — Для успокоения нервов. А то ты взглядом дырявишь стол эффективнее дрели.

Я медленно выдохнула, втягивая лед обратно под кожу. Пар изо рта исчез. Пальцы снова стали просто бледными, человеческими. Оборачиваться я не стала.

— Катись к черту со своим сахаром, — буркнула я, не отрываясь от листа. Буквы плясали перед глазами. — У меня дедлайн. Коллекционер ждет свой молитвенник к пятнице.

— Коллекционер подождет, пока у тебя зрачки перестанут напоминать острие иглы, — Марвин подошел ближе. Он не пытался обнять или положить руку на плечо — мы давно прошли этот этап отношений лет десять назад. Теперь он просто создавал физический барьер между мной и дверью. — Что происходит, Лил? Этот парень... он не полицейский. Люди с запахом церковного ладана обычно работают либо в похоронном бюро, либо в инквизиции.

Удар пришелся точно в цель. Инквизиция. Чистилище. Белые стены и голос, отдающий приказы.

— Это судмедэксперт, — глухо ответила я, переворачивая страницу дневника с такой силой, что ветхий пергамент треснул. — Контакты с враждебными сущностями первой категории.

Марвин замер. Запах горячего чая стал единственным звуком в пыльной тишине архива.

— Ты его знаешь, — произнес он тихо. Это не было вопросом. Старый книгочей видел меня насквозь. — Не здесь. Раньше.

— Заткнись, — прошипела я. Мой голос опасно вибрировал, приобретая тот самый низкий тембр Древних, от которого трескается стекло. — Просто. Заткнись.

Я вскочила, оттолкнув табурет. Металлическая ножка со звоном врезалась в стеллаж. Стопка фолиантов посыпалась вниз. Я металась по тесному проходу между полками, как зверь в клетке. Десять шагов до двери. Разворот. Десять шагов до кирпичной кладки.

— Он знает, кто я, Марвин! — выплюнула я, останавливаясь посреди комнаты. Воздух вокруг меня начал ощутимо холодеть, покрывая корешок ближайшей книги тонкой пленкой льда. — Он подкараулил меня вчера в проулке, чтобы спасти. Сегодня утром оставил визитку у тебя на столе, чтобы показать, что может войти в любой момент.

«Твои руки всё еще синие. Если продолжишь так сжимать кулаки, порежешь ладони собственными когтями», — прозвучал в голове бархатный, обманчиво спокойный голос Каспера.

Я резко дернулась, едва не опрокинув банку с клеем. Откуда? Как? Мы никогда не обсуждали мои когти. Даже Марвин их списывал на экзему.

Это была моя собственная память. Мозг прокрутил вчерашний вечер в такси. То, как он мягко разжал мой побелевший от холода кулак своими теплыми пальцами, прежде чем вложить туда номер телефона. Он запомнил напряжение моих мышц тогда и теперь транслировал эту заботу прямо мне в висок, словно стоял за спиной.

Сволочь. Наблюдательная сволочь.

Я горько рассмеялась. Смех получился ломким, похожим на звук бьющегося фарфора.

Марвин молчал. Он поставил кружку на ближайший ящик, подальше от греха, и сложил руки на груди. Его взгляд был тяжелым, сочувствующим.

— Девочка, — наконец произнес он. — Когда хищник приносит тебе еду и гладит против шерсти — это редко заканчивается поцелуями. Обычно это значит, что он примеряет твою шкуру к коврику у камина.

Слова ударили под дых. Примеряет шкуру. Именно так. Кассиэль никогда ничего не делал просто так. Каждое движение было рассчитано. Вздох, наклон головы, вкус шоколада на языке — всё это части пазла, который он собирал в темноте.

— Ему не нужна моя шкура, — процедила я, пытаясь вернуть лицу привычное выражение усталого презрения к мирозданию. — Решил завести себе ручного демона, чтобы было кому жаловаться на бумажную волокиту Совета.

— Тогда почему у тебя руки трясутся не от страха, а от желания свернуть ему шею? — прищурился Марвин. — Насколько я помню анатомию, когда хотят убить — пульс ровный. А когда...

Он не закончил. Да и не нужно было. Мы оба знали, что такое адреналин охотника. И что такое дрожь предвкушения жертвы, которая вдруг поняла правила игры.

Я резко отвернулась, пряча горящее лицо. Подошла к окну под потолком, выходящему на уровень тротуара. Там сновали ноги прохожих, зонты, грязь.

— Он сказал, что свяжется днем, — бросила я через плечо, стараясь, чтобы голос звучал язвительно, а не беспомощно. — Видимо, решил дать мне время погоревать по моему рабочему столу. Я ему этот счет выставлю. По ставке инквизиции за порчу имущества.

За спиной раздался тяжелый вздох Марвина. Звякнула ложка о керамику — он все-таки забрал свой чай.