Псионик. Месть Безликой (джен)

— Да, Хасан, ты был просто в ударе! Тебе надо с самоубийцами вести переговоры!

— Упаси меня Господь!

— Хотя да, слушать их нытье, в какое дерьмо превратилась их жизнь — это несладко. Ладно, в честь того, что в наши сети попалась очень крупная рыба, можешь больше этим не заниматься!

— Ну-ка Гюльчатай, открой своё личико.

Маска упала на стол. Рушан был в глубоком шоке, увидев, что под маской скрывалась Мансура…

Ну да это могла бы быть Мансура, если бы талантливый скульптор хотел бы переделать лицо девушки-подростка в лицо женщины-воительницы. Рентгеновский взгляд, пронизывающий насквозь, твёрдые черты лица, словно вытесанные из мрамора. Рушан понял, что обознался, потому что Рахиль и Мансура похожи друг на друга, но стоит вглядеться дольше, как становится ясно, что между этими женщинами мало общего. Более того — на лице Рахиль было огромное количество шрамов — от тоненьких как ниточка рубцов, до ярко-розовых швов, с которых ещё не спасло воспаление.

— Нравится? Могу рекомендовать одну клинику пластической хирургии, берут дорого, но зато из кого угодно сделают красавца.

— Честно — не впечатлён.

— Разница между «Фу, какая уродина» и «А-а-а-а спасите от инопланетного чудовища!!!» просто огромна.

— У них теперь точно не будет отбоя от клиентов.

Он снова всмотрелся в её лицо. Если перестать замечать рубцы, можно отметить черты типичной немки — безупречный овал лица, полукружья бровей, прямой нос, тонкие губы, обрамлявшие прямой рот. Вот только тёмно-карие, почти черные глаза с восточным разрезом не вписывались в облик представителя немецкого народа, и Рушан предположил, что, скорее всего она метиска.

Вот только множественные шрамы... Если это считалось удовлетворительным косметическим эффектом, то страшно представить, что было до операции. «Я сам несколько дней привыкал к её лицу, вернее к тому, что от него осталось».

Рахиль стоически терпела все издевательства, но под конец она схватила со стола перочинный нож и отправила его в доску почёта. Им стало не до смеха — двигать запястьями, скованными в наручники, да так, чтобы ножик вошёл в дерево на пару сантиметров аккурат между бровей на фотографии.

— Это могло быть чьё-то горло. Или глаз.

Федерал, над ухом, которого просвистело лезвие, хотел забиться в истерическом смехе, как человек, который был на волосок от смерти. «Господи, — думал он, — это могло быть моим последним дежурством в жизни». Другим тоже было невесело, поняв значение слов «опасный преступник» — даже в наручниках, в помещении полном вооружённых людей, Рахиль находилась здесь, только потому, что позволила арестовать себя — ничто ей не мешало сбежать из участка, напоследок устроив кровавую поножовщину для острастки.

* * *

— Хасан, ты же её поймал, а о тебе в газетах ни слова!

Рушан с равнодушием принял эту новость — именно он поспособствовал, чтобы его имя не засветилось в прессе.

— Мы поймали её, — отозвался он.

— Нет, без тебя не видать нам Безликой как своих ушей.

«Это ты верно заметил. У вас явно нет повода ходить гордыми петухами, словно Дон Кихот после боя с мельницами и Рахиль вам указала на это».

Погода на улице выдалась возмутительно хорошей — зал заседания был залит солнечным светом. Амфитеатр был полностью заполнен людьми. Рушан с федералами сидел на галёрке и наблюдал происходящее. Журналисты с видеокамерами заполнили проходы между рядами.

Охрана провела Рахиль в оранжевой тюремной форме. Выглядела она неважно — полное сканирование памяти тяжёлая процедура, поэтому её проводят только преступникам.

— У меня болит голова, дайте, пожалуйста, капотен.

— Подсудимая, ваше поведение недопустимо.

— Я прошу таблетку капотена, что тут такого? От неё я не впаду в кайф и не потеряю способность ясно мыслить! У меня поднялось артериальное давление и если его не привести в норму, у меня может произойти инсульт!

— Прекратите ломать комедию и не мешайте заседанию!

У Рахили кровь хлынула носом.

— Это я тоже симуливала?

Кап-кап на штаны с кончика. Рахиль инстинктивно вскинула голову, желая утереться, забыв, что руки прикованы — кровь потекла вниз по губам и подбородку, закапала на грудь.

— Ваша честь, я пыталась обратить внимание, что чувствую себя неважно, но вы меня проигнорировали. Международный суд — но медицинское обеспечение не лучше, чем в районной больнице южной полосы. Если бы на моём месте был бы пожилой мафиози, у которого бы случился сердечный приступ? Заболевания сердца коварны: опоздал на секунду — и получил труп.

Судья кипел от раздражения, но ничего не мог поделать — это был грандиозный промах, да ещё на суде такого уровня! Журналисты уже запечатлели лицо Рахиль. Положение спас врач, который остановил кровь и даже дал таблетку обезболивающего, в чем ранее ей упорно отказывали.

— Я чувствую себя намного лучше. Я вижу множество журналистов, которые слетелись сюда как мухи на го... простите на варенье. Обещаю, вы получите такую сенсацию, которая взорвёт прессу.

Творилось нечто невообразимое — безжалостно потрошились шкафы, вытаскивая на свет истлевшие кости скелетов, всплывали со дна моря распухшие трупы позорных тайн, издавая страшнейший смрад. Судья то и дело стучал молотком, призывая к порядку. Люди краснели, бледнели, падали в обморок, кому-то действительно становилось плохо — у врачей выдался очень напряжённый день.

«Я скажу одно — ты проиграешь, если решишь предать дело огласке. Будет очень много грязи, столько грязи, что можно захлебнуться» — говорил ненавистный Джеймс Мортимер. Грязь — это мягко сказано. Рушану невольно вспомнился хадис, как сподвижники пророка, да благословит его Аллах и приветствует, почувствовали неприятный запах от сплетен. Конечно, на физическом уровне вонь грехов была неощутима, — Рушан и сам отдавал отчёт, что ему далеко до праведности сподвижников, но чувствовал, что просто задыхается, несмотря на стабильно работавшую систему климата.

Мусульманская умма погрязла в грехах. Журналюги просто взвыли от восторга от отменного компромата, который появился на суде. Узнали всё про финансовые махинации в благотворительных фондах, про коррупцию в духовных организациях, заказные убийства, как известные религиозные деятели тратили деньги прихожан на публичные дома и питейные заведения.

«Рушан, — сочувственно сказал Хранитель, — давай я выключу тебя на пару минут, а то тебе совсем плохо станет».

Псионик безвольно поддался порыву и в самом деле отключился от происходящего, потеряв сознание. Пройдя в себя, он отошёл от шока и преисполнился гнева и отвращения. Впереди плакал седой старик и приговаривал: «О, сыны Абу Бакра и Умара! О, наследники сподвижников пророка, как низко же опустились!». Рушан обнял бы старика и заплакал бы вместе с ним, если бы мог сдвинуться с места.

* * *

— Подсудимая, ваше заключительное слово.

— Требуя справедливости, никогда не стоит забывать, что справедливость может обернуться далеко не в вашу пользу. Я думаю, многие из вас плясали от радости, считая, что, наконец, эта преступница получит заслуженное наказание. Но желая увидеть, как меня утопят в выгребной яме, вы сами оказались по уши в дерьме.

— Я скажу ещё одну вещь. Я не выстаивала намаз, не держала пост и не читала Коран все эти годы. Я считала, что раз встала на путь преступления, то теперь не имею на это никакого права. Я не хотела быть лицемером как те люди, которые днём читают проповеди про мерзость прелюбодеяния, а ночью шляются по борделям.

— Напоследок я хочу сказать: я не собираюсь себя оправдывать. Я убийца, мои руки по локоть в крови. Но я не безвестное зло, которое явилось из ниоткуда. Я прямое следствие ваших поступков. Ваши убитые родственники, антиисламские законы, принятые против вас — в этом вините только самих себя. Мой наставник учил меня — никогда не проси прощения, если ты не чувствуешь себя виноватым. И я вопреки совету адвоката, я не буду пытаться изобразить покаяние.

— Моё будущее пристанище — ад, но неужели вы думаете, что окажетесь в раю?

Когда приходит к вам несчастье — оно за дело ваших рук.

Создатель многое прощает, мольбы он слышит каждый звук.

Так что... Встретимся в аду, и будем гореть вместе!

В Японии страшной считалась угроза «Я у тебя на воротах повешусь!». Рахиль погубила свою жизнь, повесившись на воротах мечети, но стала той самой оскорбительной пощёчиной, потому что люди видя её труп, понимали, что в доме мусульман далеко не всё в порядке. Очень многие хватались за голову, понимая, что это катастрофа — до этого мусульмане имели авторитет и с ними считались, пусть и без особого желания. Теперь же после такого сокрушительного удара по репутации нечего было и думать о победном шествии ислама.

Шло перечисление основных преступлений с номерами статей из судебного кодекса, с пунктами и подпунктами, каждое из которых неизменно заканчивалось фразой «Признать виновной». Чтение приговора заняло огромное количество времени, Рахиль с кривоватой улыбкой слушала его и ничего не просила, но, если ей предлагали воду, она не отказывалась.

— Подсудимая Рахиль Драйзер приговаривается к пожизненному заключению в тюрьме Алькатрас.

Приговор вызвал неоднозначную реакцию. В зале стали кричать: «да расстрелять её надо!», «Почему не смертная казнь!». С места вскочила девочка подросток и побежала к Рахили. В руке мелькнул пистолет. Тут же сорвалась охрана, но она схватила её за шею и приставила пистолет к виску.

— Не подходите ко мне, а то я убью её!

— Так ты как раз и хочешь это сделать, — отозвалась Рахиль, но она посмотрела на охрану, — не вмешиваться!

Сказано спокойно, но достаточно властно, и федералы невольно повиновалась ей.

— Ты решила задушить меня, Алиша? Не сжимай шею так сильно, я никуда не убегу.

— Ты узнала меня, да?

— Конечно. И я знаю, почему ты хочешь убить меня.

— Решение суда несправедливо! Ты должна умереть! — взвизгнула Алиша.

— Поверь мне, я не меньше тебя удивлена приговором. Тебе хочется отомстить за своего отца, но я не думаю, что оно стоит, потому что твой отец никогда не любил тебя.

— Неправда!

— Неужели ты не помнишь, как он баловал сыновей, а тебя едва удостаивал своим вниманием и наказывал за малейший проступок? Ведь и в день убийства, пока твои братья веселились на детском празднике, ты сидела дома и плакала в одиночестве. И как он пытался спасти свою шкуру, откупившись своей жизнью.

— Неправда! — Алиша рыдала, а пистолет в её руке подрагивал.

— Если мои руки были бы свободны, я бы все равно не стала делать для своей защиты. Если хочешь — стреляй, только убийство — это невесело.

— Это будет справедливое возмездие!

— Справедливое возмездие — это постановление шариатского суда в исламском государстве. Всё остальное — это самосуд. Ты знаешь, что грехи несправедливо убитого переходят на убийцу. У меня много грехов. Ты же не хочешь гореть в аду за меня? Разве стоит губить душу ради своего отца? Так что у тебя есть выбор стрелять или нет, но поверь, когда ты нажмёшь на курок, единственное, чего ты будешь хотеть — это вернуться в прошлое на пять минут назад и никогда не приближаться к убийству. Но содеянное уже нельзя будет исправить.

Охранники выхватили пистолет и вывели Алишу из зала заседания. Рушан осознал, что это был грандиозный провал.

«Понимаешь, Рушан, суть наставничества не столько в том, чтобы передать людям знание, а сделать так, чтобы они тянулись к свету», — говорил Абдуль-Малик. Вот Рушан честно и без утайки давал своё знание, и его команда хоть и ценила его старания, но больше симпатизировала Абдуль-Малику за его доброту. Лишь Мансура в своё время разглядела в нём человека, который хотел помочь, только не знал, как это сделать и полюбила его. А Рахиль не только убила Мансуру, но и показала, что он всё это время строил карточный домик. А чего стоит такой дом, который может развалиться из-за дуновения ветра? Дом надо строить на кирпичах истинной веры и скреплять цементом любви к Господу, тогда в таком доме не будут страшны никакие невзгоды.

«Я проиграл, но ты пожалеешь об этом!».

* * *

Рушан подошёл к сундуку и стал искать нужную тетрадь.

— Не тронь их, — сказал Хранитель, глядя на стопку тетрадей с чёрными обложками.

— Почему?

— Манипуляции, относящиеся к потенциально опасным действиям, они специально помечены чёрным цветом. Они могут нанести серьёзный вред психике.

Нужная тетрадь лежала как раз в этой стопке. Рушан принял безразличный вид, но Хранитель был начеку, и когда юноша хотел взять тетрадь, он тут же выхватил её и поскакал по пляжу. Рушан догнал его и силой вырвал предмет спора из лап, да так, что тушканчик упал на песок, ударившись головой. Рушан был слишком зол, чтобы жалеть о допущенной грубости.

— Не будешь извиняться? Мне конечно не больно, но обидно.

— Ты сам виноват.

— Свинья ты неблагодарная, ради тебя же стараюсь. Моя задача — оберегать тебя от опасностей, в том числе, когда ты можешь сам себе навредить. А то, что ты хочешь проделать... Помнишь, как ты ходил без памяти? И как, сильно тебе понравилось?

— А разве я раньше не стирал память?

— Одно дело — стереть единичное, пусть и нежелательное для тебя воспоминание. Все равно человек не помнит, что он ел на завтрак во вторник на прошлой неделе. Но здесь... Извини меня, если вмешаться в память человека, можно его свести с ума или даже разрушить его психику до основания.

— Это самое меньшее, чего она заслуживает!

— Да пойми ты одну вещь! Это тебе не кинуть камень в человека, — ему будет вред, а тебе нет! Ты сам от этого серьёзно пострадаешь!

— Это не твоё дело.

— Это как раз-таки моё дело... Хорошо, как знаешь, я тебя предупредил — отвернулся и собрался уйти.

— На обиженных воду возят!

— На дураков не обижаются — парировал Хранитель.

* * *

Все же решимость Рушана пошла на убыль — все равно время если не лечит, то притупляет силу горя, да и предостережения Хранителя как-то поубавили пыл.

Рахиль узнала его. Она держалась довольно неплохо, но Рушан всё равно почувствовал её страх. А ещё что его сбивало с толка — та понятия не имела, за что он отрастил на неё зуб, подозревая, что каким-то образом перебежала ему дорожку.

— Зачем ты пришёл? — Мансура...

— Думаешь, я помню всех убитых мною по именам?

— Врёшь! Ты её помнишь!

Вспышка гнева не испугала её.

— Человек, на котором ставили опыты по созданию универсального солдата? Помню. Кто заказчик — понятия не имею, у него хватило ума скрыть лицо и голос, но есть подозрение, что это месть за сорванный проект. Не пойму, чего ты хочешь? Раз смог проникнуть сюда, значит, не составит проблем достать материалы судебного заседания.

— Ты сожалеешь об этом?

— Нет. Я не могу сожалеть о каждом убитом мной.

Рахиль снова бросила пронзительный взгляд.

— Ты ведь не просто так этим интересуешься... Она ведь кем-то приходилась тебе.

— Она была моей женой.

— Ну что ж... Люди думают, что тюрьма призвана изолировать общество от преступников, но на самом деле она предназначена и для изоляции преступников от общества. Теперь я поняла, что тюрьма — это не убежище от тысяч разъярённых людей, жаждущих моей крови, это клетка.

Рушан схватил ладонями её голову и приставил её лоб к его лбу, словно хотел поцеловать. Некоторое время он смотрел в её глаза — темно-карие, с расширенными от страха зрачками, а потом проник в её разум.

Рахиль поняла, что он хочет сделать, и пыталась укрыть то самое вспоминание. После короткой борьбы — всё-таки она не была мастером менталистики, Рушан всё-таки нашёл его. Он отшатнулся, схватившись за голову, и упал, ударившись об пол нижней частью туловища. Рахиль пыталась приблизиться к нему, но тот закричал: «не подходи ко мне!».

— Я тебя ненавижу!

* * *

Рахиль стояла на краю крыши, сжимая снайперскую винтовку. Небо чистое-чистое, равнодушное к страданиям. В торговом центре творился самый настоящий ад — горели магазины, из окон валил чёрный удушливый дым, из колонок, которые не пострадали во время взрыва, доносились рождественские гимны, составлявшие отвратительный диссонанс с криками ужаса. Люди в панике бегали по коридорам, некоторые из них, не соображая от страха, выпрыгивали из окна.

«Что происходит? Почему я на крыше с оружием? Что вообще творится?».

— А ты и не знаешь, что?

Рахиль обернулась и увидела стоящего рядом незнакомого мужчину необычной внешности — белые как снег волосы и фиолетовые глаза.

— Ты кто такой?

— Это не имеет к происходящему никакого отношения.

— Почему?

— Потому что это ты их всех убила.

Девушка посмотрела с недоумением — это шутка такая? Потом она стала вспоминать...

— Это неправда! Такого не может быть!

— Да? Кто отдавал приказы: «Первая группа отвечает за закладку взрывчатки, после взрывов вторая группа запускает головорезов. Когда головорезы вдоволь нарезвятся, третья и четвёртая группа, которая входит в состав полицейского отряда должны уничтожить всех головорезов. Всех до единого, чтобы никто из них не попал к полиции».

— Кто-нибудь остановите это безумие!

— Нет, это уже произошло и ничего нельзя исправить.

— Я не хочу это видеть!

— Смотри!

Обстановка сменилась — они уже стояли посреди главного зала. Люди в чёрной одежде моджахедов с безумным хохотом и криками «Аллаху Акбар!» стреляли по женщинам и детям.

— Кто эти люди? Как можно творить такие зверства?!

— Головорезы — психически больные люди, заключённые в психиатрическую клинику за тяжкие преступления — расчленения, изнасилования, убийства совершенные с особой жестокостью. Их забирали из клиник южной и средней полосы под предлогом научных исследований в столичных клиниках, и те с радостью избавлялись от хлопотного содержания опасных больных, не подозревая, ради чего их на самом деле используют, а используют их для самых грязных и жестоких преступлений, за которые не возьмётся ни один преступник с нормальной психикой. Загребать жар чужими руками — гениально придумано, не так ли, Безликая?

— Смотри же! — псионик прошёл мимо мёртвой пары и достал из кармана парня бархатную коробочку, — он пытался защитить её, но их обоих убили. Он хотел сделать ей предложение, — мужчина показал обручальное кольцо, — а это бабушка с внуком

* * *

Рахиль делала короткий вдох, только когда лёгкие начинали гореть. Она знала, что не задохнётся, только потеряет сознание и уже управление дыханием возьмёт на себя дыхательный центр продолговатого мозга. Хотя ей очень хотелось вообще никогда не дышать.

От гипоксии начались странные вещи. Она видела, как в снежном лесу шла колонна из зверей, впереди шёл олень, на ветвистых рогах которого сидели птицы. Мелодичный голос читал стихи:

— И уходят все подряд

Птицы звезды улетят

Рахиль подумала — несмотря на красоту происходящего, было в ней что-то зловещее. Зачем зверям уходить из леса, да посреди зимы и куда они уходят? Даже голос наводил жуть.

— А потом уйду и я

Скоро смерть найдёт меня.

— И куда ты собралась?

Мудрец — смешной старик, похожий на Колобка. Рахиль смотрела с недоумением, словно пытаясь понять — он всерьёз делает вид, словно все в порядке?

— Куда? Очень далеко собралась...

— Не надо туда ходить, конечно, мы все там будем, но спешить, точно не стоит.

— Конечно, хорошо говорить — кому и что делать, когда ты сидишь в каменном саду под перезвон музыки ветра!

— Не заводись, смородина, криками делу не поможешь.

— Конечно, когда меня пытает псионик, я должна быть спокойна!

— Псионик? Это очень серьёзно. Но они тоже люди, а не боги, а значит и на них можно найти управу.

— Я знаю, что, если им переломать все конечности или хорошо ударить по голове, они не смогут творить штучки-дрючки, но я даже не успеваю прикоснуться пальцем.

— Значит нужно самой стать неуязвимой.

— Как?

— Почему тело так боится боли?

— Боль — это сигнал о неблагополучии.

— Вот именно, что тело боится смерти. Чтобы перестать бояться боли, нужно умереть.

— Отличная рекомендация! Для того, чтобы выплыть из бурной реки нужно утонуть!

— Если будешь барахтаться — потеряешь все силы и точно утонешь, а если позволить течению утянуть тебя на — восстановишь силы и сможешь оттолкнуться от дна. Я не стал тебя учить, потому что это очень сложно, высший пилотаж. Но теперь тебе придётся научиться.

— А я даже не знаю, стоит ли вообще это делать.

— Не смотри глазами ненавидящего тебя — для него ты будешь самым худшим существом на свете. Да, ты пока не сделала ничего хорошего, но у тебя есть шанс всё исправить.

* * *

Рушан явился в очередной раз, но на этот раз поведение заключённой изменилось — она не выглядела больше затравленным зверем, и смело смотрела ему в глаза. Его это насторожило, но он решил, что Рахиль ничего не сможет сделать ему.

И они снова стояли на крыше перед торговым центром.

— Послушай меня! Я знаю, что это ты остановил меня на крыше, не дав мне спрыгнуть вниз. Ты сказал, что смерть — это побег к настоящему ужасу. Так вот, ты превратил мою жизнь в тот самый ужас, от которого я пыталась бежать!

— Скажи ещё, что страдаешь без вины.

— Я не отрицаю свою вину более того, я заслуживаю самого сурового наказания, и я согласна на него, но только если это будет справедливое возмездие от моего Господа! А ты упиваешься моими мучениями во имя своей мести! Но я как вижу тебя не переубедить?

Рушану стало интересно, что она может предпринять, поэтому он ничего не сказал.

— Я хотела предложить разойтись по-хорошему. В таком случае знай, псионик, что я не собираюсь играть по твоим правилам.

И он как в замедленной съёмке увидел, как Рахиль доведёнными до автоматизма движениями выхватила пистолет из кобуры, сняла его с предохранителя и выстрелила себе в висок. Рушан пытался подхватить, но их окутала тьма.

* * *

Пережив неприятное ощущение, сходное с выныриванием из колодца, Рушан подбежал к Рахили. Он вслушался в её мозг, но тот излучал лишь мёртвую тишину, мёртвую в прямом смысле этого слова. Рушан стоял, не веря своим глазам — на его глазах только что умер человек. Он впал в состояние ступора, поэтому по идее он был должен начать реанимацию, но на деле он стоял как истукан, пытаясь переварить происходящее.

Вдруг Рахиль дёрнулась, жутко хрипя и вытягивая руки со скрюченными пальцами, словно пытаясь схватить воздух, которого ей не хватало. Она рывком села на скамейку, судорожно дыша. Внутреннее чутьё так и кричало, что лучше бы он валил отсюда, пока не поздно, но Рушан все ещё был в шоке от происходящего, поэтому, когда Рахиль, наконец, сфокусировала взгляд на нем, он понял, что момент бегства упущен. Он встала и, несмотря на то, что её слегка качало, твёрдой походкой направилась к обидчику, собираясь рассчитаться с ним. Руслан попытался нанести пси-удар, но наткнулся в мозгу Рахиль на железобетонную стену — та попросту не заметила его потуг.

«Как так можно???» — вопил он про себя от ужаса и собрался телепортировать, но Рахиль успела заехать в лоб. Он силы удара он едва не потерял сознание. А дальше все превратилось в боль.

Бить можно по-разному — можно пропустить несколько внешне безобидных ударов, а потом умереть в больнице от внутреннего кровотечения. А можно задеть максимальное количество болевых окончаний в коже, мышцах суставах, наставить множество синяков, но при этом на самом деле не нанести существенного вреда здоровью. Рушан кричал и даже не пытался сопротивляться, когда Рахиль швыряла его как куклу, избивая его руками и ногами. Он ощущал, как чужеродная природа, навеянная ему псионическими способностями, отступала, и он снова становился человеком — слабым, способным чувствовать боль и беспомощно отступающим перед ней.

И то, что меньше соответствовало происходящему — находясь в камере с убийцей, который мог убить его ста способами и не просто убить, а устроить смерть в страшных муках, он чувствовал эйфорию — удары вместе с болью сопровождались взрывами удовольствия. С головы Рахиль слетел платок, но она не заметила этого. Похожая на хищника, добравшегося до своей добычи, с растрёпанными волосами, лихорадочно блестящими злыми глазами, оскаленными зубами казалась ему прекрасной как дикий зверь. Рахиль заметила изменения, происходящие с ним, и кровожадно осклабилась.

— Да ты оказывается мазохист! Я покажу, что такое настоящая боль!

— А ты уверена в этом? — он схватил за руку и повалил её.