Первый диалог

Люми нервничала.

Она не показывала этого — тени вообще редко показывают эмоции. Но Луна знала её достаточно долго, чтобы заметить: Люми шла чуть медленнее обычного, её грива мерцала не так ровно, а в пустых глазах застыла неуверенность.

— Ты боишься, — сказала Луна, когда они вышли из дворца.

— Я не боюсь.

— Боишься. Я вижу.

Люми вздохнула.

— Я не уверена, что смогу ей помочь. Я — тень Селестии. Я родилась из злости. Из проклятий. Из внешней агрессии. А она... она другая.

— Она тоже тень.

— Она — голод. Я — злость. Это разные вещи.

— Разные, — согласилась Луна. — Но и у злости, и у голода один корень. Боль. Ты пряталась за агрессией. Она прячется за пустотой. Но и ты, и она — части своих носителей. И вы обе хотите одного.

— Чего?

— Чтобы вас приняли.

Люми замолчала.

Они шли по вечернему парку. Фонари уже зажглись, отбрасывая мягкий голубоватый свет на дорожку. В воздухе пахло ночными цветами.

Статуи показались за поворотом.

Люми замедлила шаг.

— Я не знаю, что говорить, — призналась она.

— Просто будь собой, — ответила Луна. — И помни: она не враг. Она — жертва. Как и ты когда-то.

Они подошли к статуе. Луна села на траву, как и в прошлые разы. Люми осталась стоять, чуть поодаль, в тени.

— Кризалис, — позвала Луна. — Я пришла. И привела ту, о которой говорила.

Тишина. Потом из камня донёсся голос. Не Кризалис. Вакуя.

— Она здесь?

— Здесь, — ответила Луна. — Её зовут Люми. Она — тень принцессы Селестии.

Пауза.

— Селестии? — переспросила Вакуя. — Той, кто нас заперла?

— Той, кто заперла вас, — согласилась Луна. — Но Люми — не Селестия. Люми — её тень. Та, что родилась из проклятий, которые пони посылали Селестии. Она знает, каково это — быть рождённой из злости.

— И что она сделала?

— Она приняла себя. И её приняли.

Люми шагнула вперёд. Встала рядом с Луной. Села на траву. Не близко к статуе — на расстоянии. Но достаточно, чтобы её голос был слышен.

— Привет, — сказала она.

Тишина.

— Привет, — ответила Вакуя. Голос был тихий, настороженный.

— Я слышала о тебе, — сказала Люми. — От Луны. Она говорит, ты — голод. Пустота. Тень Кризалис.

— Да.

— Я тоже была пустотой. Только по-другому. Я была злостью. Я пугала пони. Я была монстром.

— И что случилось?

— Меня приняли. Луна нашла меня. Поговорила со мной. Не прогнала. Не уничтожила. Просто... приняла.

— И ты перестала быть монстром?

— Нет. — Люми покачала головой. — Я всё ещё монстр. Иногда. Когда злюсь. Когда кто-то обижает Селестию. Но теперь я знаю: я — не только монстр. Я — часть Селестии. Та, которую она прятала. Та, которую она боялась. Но когда она перестала бояться, я перестала быть страшной.

Вакуя молчала.

Потом заговорила Кризалис.

— Красивая сказка, — сказала она. — Только у нас не так. Селестия прятала тебя. А я прятала Вакую. Прятала так глубоко, что сама забыла о ней. И теперь она говорит, что я голодна. Что я всегда была голодна. Что я не умею любить.

— Это правда? — спросила Люми.

— Что?

— Что ты не умеешь любить?

Кризалис замолчала. Долго. Очень долго.

— Я не знаю, — ответила она наконец. — Я никогда не пробовала.

— Тогда откуда ты знаешь, что не умеешь?

Тишина.

Вакуя заговорила снова.

— Она боится, — сказала тень. — Она боится, что если попробует, у неё не получится. Что она останется голодной. Что её отвергнут.

— Я тоже боялась, — сказала Люми. — Что меня не примут. Что Селестия прогонит меня. Что я останусь одна. Но меня приняли. И я не осталась одна.

— Тебя приняла Луна. А Кризалис никто не принимает. Она в камне. Одна.

— У неё есть ты, — сказала Люми. — Ты — её часть. Ты — то, что она прятала. И если она примет тебя, она примет себя. А если она примет себя, она перестанет быть одной.

Вакуя задумалась.

Кризалис молчала. Но её молчание было другим. Не отторжение. Раздумье.

— Я не знаю, как это сделать, — сказала она наконец. — Принять. Я не умею.

— Начни с малого, — предложила Люми. — Позволь Вакуе быть рядом. Не прогоняй. Не спорь. Просто позволь.

— Она и так рядом.

— Но ты не позволяешь. Ты терпишь. Это разные вещи.

Кризалис не ответила.

Луна, всё это время молчавшая, подала голос.

— Я оставлю вас, — сказала она, вставая. — Поговорите. Без меня.

— Ты уходишь? — спросила Вакуя.

— Я рядом. Но не здесь. Иногда тени нужно говорить с тенями. Без свидетелей.

Она отошла на несколько шагов, села на скамейку в тени старого дуба и стала смотреть на луну.

Люми осталась перед статуей.

— Расскажи мне о себе, — попросила она. — О том, какой ты была раньше.

— До того, как стала королевой?

— Да.

Вакуя заговорила. Тихо, медленно, как будто слова давались ей с трудом.

— Я была маленькой. Я не помню, откуда я взялась. Помню только голод. Всегда голод. Чейнджлинги рождаются голодными. Мы питаемся любовью, но не умеем её давать. И чем больше мы едим, тем сильнее голод.

— И ты ела?

— Ела. Всю жизнь. Пока не стала королевой. Потом ела ещё больше. Потому что королева должна быть сильной. А сильная — значит сытая. Но я никогда не была сытой.

— Почему?

— Потому что чужая любовь не насыщает. Можно пить её литрами, но внутри остаётся пустота. Я думала, что это голод. А это была тоска. По любви, которую я могла бы дать сама. Но не умела.

Люми кивнула.

— Я знаю, — сказала она. — Я тоже не умела давать. Я умела только пугать. Пока Селестия не научила меня, что можно по-другому.

— И как она это сделала?

— Просто была рядом. Не прогоняла. Не боялась. Не жалела. Просто была. И постепенно я поняла, что могу быть не только злостью. Могу быть чем-то ещё.

— Чем?

— Частью. Частью её. Не главной. Не тёмной. Просто частью. Которая помогает. Которая напоминает. Которая иногда пугает, но по делу.

Вакуя молчала.

— Ты тоже можешь быть частью, — сказала Люми. — Не голодом. Не пустотой. А частью Кризалис. Той, которая напоминает, что она не всегда была королевой. Что когда-то она была маленькой. Что она тоже хотела любви.

— А если она не захочет?

— Захочет. Рано или поздно. Ты только не уходи. Не сдавайся. Не превращайся обратно в голод.

— Я не могу не превращаться. Я — это голод.

— Ты — это то, что она прятала. А прятала она не только голод. Она прятала надежду. Надежду, что когда-нибудь она перестанет быть голодной. Что кто-то придёт и скажет: «Ты не обязана быть сильной. Ты можешь просто быть».

Вакуя замолчала.

Кризалис заговорила.

— Ты говоришь, как Старлайт, — сказала она. — Она тоже предлагала мне просто быть. И я отказалась.

— Почему?

— Потому что боялась. Что если я соглашусь, то потеряю себя. Что стану слабой. Что перестану быть королевой.

— А сейчас ты кто? — спросила Люми.

Кризалис не ответила.

— Ты — камень, — сказала Люми. — Ты не королева. Ты не злодейка. Ты просто застывшая фигура, мимо которой ходят пони и не замечают. Ты потеряла всё. Кроме Вакуи. И, может быть, это единственное, что у тебя осталось.

Тишина.

— Я не хочу терять и её, — прошептала Кризалис.

— Тогда прими её. Не как голод. Как часть. Как память. Как напоминание. Как то, что может помочь тебе снова стать собой. Не королевой. Не злодейкой. Просто собой.

Кризалис молчала долго. Очень долго.

Потом из камня донёсся звук. Тихий. Едва слышный. Но это был не голос. Это был вздох. Первый вздох за много лет.

— Хорошо, — сказала Кризалис. — Я попробую.

Вакуя ахнула. Или что-то похожее. В её тусклых глазах мелькнуло что-то, похожее на слёзы. Но тени не плачут. Они просто меняются.

— Спасибо, — сказала Вакуя. Люми не поняла — кому. Ей или Кризалис.

— Не за что, — ответила Люми. — Мы же тени. Мы должны помогать друг другу.

Она встала.

— Луна! — позвала она. — Мы закончили.

Луна подошла. Посмотрела на статую. Потом на Люми. Потом снова на статую.

— Ну что? — спросила она.

— Она попробует, — ответила Люми.

Луна улыбнулась.