Антифона во льдах (гет)

Ужин превратился в странный, сюрреалистичный ритуал.

Мы сидели друг напротив друга при тусклом свете единственной лампы над столом. За окном окончательно стемнело, и огни города превратились в размытое марево. Вино лилось рекой — Кас оказался на удивление щедрым хозяином, не жалея бутылку. К третьему бокалу я поняла две вещи: во-первых, этот человек явно крадет вино напрямую из личных погребов Архистратига, а во-вторых... мы оба совершенно трезвы.

Мой метаболизм работает иначе. Алкоголь для демона — это просто дорогая сладкая вода, которая слегка щекочет рецепторы, но никогда не туманит разум. Я привыкла к этому за время имитации смертной жизни. Но когда я бросила взгляд на Каса — он смеялся, рассказывая какую-то нелепицу про свое дежурство в морге, где крыса съела улику, — его глаза были абсолютно ясными. Никакого румянца, никакой расфокусировки взгляда. Только чуть более расслабленные плечи.

— Погоди, — перебила я его, тыча вилкой в воздух. На кончике застыла капля соуса. — То есть вы там вскрываете трупы, ищете отпечатки, а их жрут грызуны? Какова вообще раскрываемость?

— Около шестидесяти процентов, — невозмутимо ответил он, накручивая на вилку овощ гриль. — Остальные сорок уходят по статье «Съедено природой». Бюджет департамента трещит по швам от исков Гринписа.

Я засмеялась. Громко, искренне, запрокинув голову. Звук эхом отразился от голых стен. Это было настолько абсурдно, что стало нормальным. Мы больше не говорили о благодати или моем падении. Мы обсуждали глупости.

— Ты серьезно считаешь Капитана Америку образцом морали? — язвительно протянула я, допивая остатки вина. — Мужик проспал семьдесят лет в холодильнике, пока мир катился в тартарары, а теперь учит всех жить? Да любой демон с похмелья проявил бы больше гражданской ответственности!

— Он символ! — возмутился Кас, хотя уголки губ предательски дрожали. — Икона! Человек из золотого века!

— Человек из золотой фольги! — парировала я. — Если бы Совет послал тебя чистить Грань в обтягивающем латексе, ты бы тоже ныл про свободу прессы?

Кас подавился куском говядины и долго откашливался, глядя на меня так, будто у меня выросла вторая голова. А потом начал смеяться — низко, хрипло, сгибаясь пополам.

Это был первый раз, когда я услышала, как он смеется по-настоящему. Не вежливо, не снисходительно, а до слез.

Атмосфера изменилась. Напряжение первых минут схлынуло. Мне впервые за полтора десятилетия не нужно было держать спину прямо и контролировать температуру пальцев. Я откинулась на спинку стула, вытянув ноги под столом, и позволила себе просто быть. Наблюдать за ним. За тем, как двигаются мышцы его предплечья, когда он режет десерт. За тем, как свет падает на его волосы.

Но чем расслабленнее становилась я, тем заметнее росла его тревога.

Она пряталась за улыбками. Когда смех затихал и возникала пауза, чтобы прожевать еду, тень возвращалась на его лицо. Взгляд становился тяжелым, уходящим куда-то сквозь бетонные перекрытия дома, вверх, в невидимое небо. Его пальцы иногда начинали мелко постукивать по краю стола — ритм марширующих легионов. Он смотрел на меня слишком пристально, словно пытался запомнить каждую черту перед долгой разлукой.

«Наслаждайся моментом, идиотка, — шептал мой внутренний голос. — Скоро он вспомнит, кто он, а кто ты».

Набравшись храбрости, подогретой этим странным чувством то ли нежности, то ли злости на его грусть, я решилась.

Отодвинула свою тарелку. Скрежет фарфора о гранит прозвучал неестественно громко. Я встала. Обошла стол.

Кас замер, перестав дышать. Он следил за мной снизу вверх, и в его глазах промелькнул первобытный страх загнанного зверя.

Я не стала ничего говорить. Просто подошла вплотную, уперлась коленями в его бедра и опустилась сверху. Седло оказалось жестким, но теплым. Мои руки легли ему на плечи, чувствуя жар кожи даже через ткань рубашки.

— Лилиан... — выдохнул он. Голос сорвался. Предупреждение? Просьба?

Я не дала ему закончить. Наклонилась вперед и прижалась к его губам.

На этот раз не было ни целомудрия, ни осторожности первого поцелуя в машине. Это был захват территории. Мой язык скользнул между его губ, требовательно, жадно, пробуя на вкус остатки вина и шоколад фондана. Я хотела стереть ту мрачную складку между его бровей единственным известным мне способом — огнем.

Он впал в ступор лишь на долю секунды. Ровно столько времени понадобилось человеку, чтобы осознать переход границы. А затем он ответил.

Его руки взлетели, жестко, властно сомкнувшись на моей талии. Он дернул меня на себя, заставляя буквально оседлать его колени. Столешница больно впилась в поясницу, но мне было плевать. Поцелуй стал глубже, отчаяннее. От него пахло небом, кровью и моим холодом. Идеальная смесь разрушения.

Мои пальцы сами потянулись к пуговицам его рубашки. Верхняя. Вторая. Ткань поддавалась неохотно, влажная от пролитого вина. Я хотела добраться до кожи. До его тепла.

Когда мои ногти коснулись обнаженной ключицы, намереваясь разорвать рубашку окончательно, его реакция была мгновенной.

Железная хватка на моих запястьях. Резкий, болезненный перехват. Он заломил мои руки назад, легко, почти нежно, но беспрекословно лишая возможности двигаться. Прижал мои ладони к своей груди, прямо над сердцем, которое билось как сумасшедшее.

Я зашипела от досады, пытаясь вырваться, но он держал крепко. Он тяжело дышал, закрыв глаза. Его нос уткнулся мне в висок, теплое дыхание шевелило пряди волос.

— Зачем ты останавливаешь меня? — выдохнула я ему в кожу. Злость смешивалась с разочарованием. Горячим, липким стыдом отвергнутой женщины. — Неужели Устав запрещает снимать одежду в присутствии падших сущностей? Мог бы выдать номер параграфа, я прочитаю его позже, для ознакомления.

Голос звучал едко, ядовито, но тело дрожало от унижения. Я попыталась снова дернуться, но он только сильнее прижал мои руки.

И тогда он перестал отвечать.

Совсем.

Каспер молчал. Слишком долго для человека, которого только что едва не раздели на собственной кухне. Его грудь вздымалась под моими ладонями, но дыхания слышно не было. Время тянулось, превращая уютную тишину квартиры в вакуум.

Он просто стоял вот так, зарывшись лицом в мои волосы, удерживая мои руки мертвой хваткой, и молчал. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он наконец разомкнул губы, но сказал совсем не то, что я ожидала:

— Потому что если я позволю тебе сделать это сейчас... я уже не смогу остановиться. Ни сегодня. Никогда.