Антифона во льдах (гет)

Тишина, пришедшая на смену грохоту падающей мебели и рвущейся ткани, казалась оглушительной. Она была густой, тяжелой, наполненной запахом остывающего пота, ладана и сладковатым ароматом моей собственной крови.

Мы сидели на его диване — том самом сером, жестком монстре, который до этого момента выглядел лишь деталью интерьера. Теперь он был свидетелем. Сброшенная одежда валялась там, где упала: мои порванные джинсы у журнального столика, его брюки — комком черной ткани на полу.

На мне была только его рубашка. Белая ткань, теперь распахнутая на груди, всё еще хранила тепло его тела и пахла чем-то терпким, похожим на полынь и старые книги. Я поежилась — тонкая фланель не спасала от ночного сквозняка, гуляющего по этой стерильной квартире.

Кас сидел рядом, прислонившись затылком к стене. На нем остались только низко сидящие штаны из плотного денима. Его грудь тяжело вздымалась, пытаясь насытить легкие кислородом после того безумия на полу.

Я смотрела на него. Прищурившись, сканировала каждую линию его тела профессиональным взглядом анатома. И то, что я видела, заставляло холодный узел в животе затягиваться туже.

Кожа на широкой груди, испещренна старыми шрамами непонятного происхождения. Обычный смертный мужчина. Идеальный пресс, сеть сосудов... и абсолютная пустота там, где должен быть Свет.

Он перехватил мой взгляд. Уголок его губ дернулся в слабой усмешке, но глаза оставались серьезными.

— Разочарована? Думала, инквизиторы ходят с неоновыми вывесками «Святость внутри»?

Я фыркнула, отводя взгляд, чтобы скрыть растерянность.

Мое внимание привлекло другое. Чуть ниже левого плеча. Там, где моя демоническая эссенция соприкоснулась с его плотью прямо сквозь рубашку, кожа покраснела. Ожог второй степени, ровный, повторяющий контур моей ладони. По краям уже начала пузыриться прозрачная сукровица. Лед Бездны всегда оставляет такие метки — красные, воспаленные розы на белой коже смертных.

Я чуть цокнула языком, наклоняясь ближе. Протянула руку, но остановила палец в миллиметре от красного пятна. Мои когти втянулись, сменяясь человеческими ногтями. Легкий выдох холода — чисто рефлекторный, целительский импульс. Края ожога побелели, отек начал медленно спадать.

— Аккуратнее надо быть со своей морозилкой, принцесса, — хрипло пробормотал Кас, даже не поморщившись от холодного воздуха, коснувшегося раны. Он поймал мою руку, переплел наши пальцы, прижимая свою ладонь к моей ледяной коже, согревая её. — У меня регенерация не мгновенная. Оставишь без сувениров на память.

Я проследила за его взглядом. Он смотрел на свои предплечья. Там, где я исцарапала его спину в порыве страсти, глубокие борозды уже начали стягиваться. Плоть сходилась краями с тошнотворной скоростью голливудского блокбастера. Багровые провалы превращались в тонкие розовые ниточки шрамов прямо на глазах.

— Ты крепче обычного мяса. — огрызнулась я, высвобождая руку и отстраняясь. От его тепла снова стало слишком жарко.

Я откинулась на спинку дивана, натянув край рубашки на колени. Хотелось закурить, хотя я бросила. Желание занять руки чем угодно, лишь бы не касаться его больше, становилось невыносимым. После такого падения обратно в холодную вежливость вернуться сложно.

Но Кас не позволил. Он придвинулся ближе, лишая меня пространства для маневра. Обхватил пальцами мой подбородок, мягко, но настойчиво поворачивая лицо к себе.

И поцеловал.

На этот раз иначе. Без зубов и ярости пола. Глубоко, медленно, изучающе. Так проверяют пульс выжившего после катастрофы. Он словно пытался этим поцелуем собрать меня обратно в единое целое, заделать трещины в моем льду своим теплом. Руки скользнули под расстегнутую рубашку, легли на поясницу — тяжелые, горячие, собственнические.

Я ответила машинально, по инерции тела, которое всё еще вибрировало от его близости. Но когда поцелуй прервался, и он уткнулся лбом в мой лоб, тяжело дыша, я открыла глаза.

Радость ушла.

Та самая темная тень вернулась на его лицо. Та грусть, которую я заметила еще за ужином, та тревога, что плескалась в нем, пока мы смеялись над супергероями. Сейчас она затопила его глаза полностью, превратив золото радужки в тусклый свинец.

Он только что взял меня так, будто завтра наступит конец света. Выжег всю нежность каленым железом первобытной похоти. А сейчас сидит здесь, держит в руках, дышит мной... и выглядит как человек на похоронах.

Тепло раздражения поднялось изнутри. Оно было гораздо привычнее и безопаснее той липкой неуверенности, что сковывала меня минуту назад.

— Эй, — я толкнула его в плечо свободной рукой. — Какого черта ты опять киснешь? Совет отозвал твою кредитку? Ангелы аннулировали медицинскую страховку?

Кас моргнул, выходя из транса. Попытался улыбнуться, но вышла кривая, жалкая пародия.

— Прости. Просто... прихожу в себя.

— Вранье, — отрезала я резко. Села ровнее, запахивая рубашку плотнее. Пространство между нами внезапно показалось пропастью шириной в милю. — Ты веселишься ровно до тех пор, пока я не снимаю с тебя одежду. Как только дело доходит до кожи — ты смотришь на меня так, будто я напоминаю тебе о смерти твоей собаки. Что происходит, Каспер?

Мой голос звенел от злости. Злость — это щит. Злость проще контролировать, чем желание прижаться к нему снова и спросить, почему ему больно.

— Если тебе противно... если ты передумал быть плохим мальчиком и решил вернуться к псалмам — выбери момент получше, чем сразу после оргазма. Это крайне портит послевкусие.