ЗАРЯ: Протокол 'Химера' (гет)

Блок I: «Сенсорный Лимб»Тьма не была просто отсутствием света. Она была плотной, осязаемой субстанцией, тяжелым киселем, который затекал в уши, забивал ноздри и давил на глазные яблоки с такой силой, будто Сергей находился на дне океана. В этом беззвучном ничто не существовало ни верха, ни низа, ни стен, ни горизонта. Было только «сейчас», растянутое в бесконечную, мучительную секунду.

Первым вернулся звук. Но он не пришел извне. Он зародился где-то в самом фундаменте его существа. Глухой, влажный удар. Тук. Словно кто-то бил кувалдой, обернутой в сырое мясо, по дну глубокого колодца. Тук. Это было его сердце. Оно работало натужно, с каким-то металлическим лязгом, будто клапаны превратились в ржавые заслонки, которые с трудом проталкивали густую, остывшую ртуть по венам. Каждый удар отдавался в черепе тупой, пульсирующей болью, резонируя в зубах и кончиках пальцев, которых он не чувствовал.

Затем пришло дыхание. Оно тоже было чужим. Резкий, свистящий вдох, от которого легкие обожгло ледяным озоном. Звук был механическим, ритмичным, бездушным. Пш-ш-ш-ш… Клик. Сергей попытался задержать воздух, но машина не позволила. Она выкачала его из груди с сухим, свистящим протестом. Пш-ш-ш-ш… Клик. Аппарат ИВЛ работал со старательностью могильщика, вбивающего гвозди в крышку гроба. Этот звук — ритмичное шипение и щелчки реле — стал единственной метрикой времени в этом лимбе.

Где-то на периферии сознания, там, где тьма казалась чуть менее густой, возникла точка. Крошечный, едва заметный укол красного цвета. Она пульсировала. Вспышка — удар сердца. Вспышка — удар сердца. Красный зрачок немигающего бога, наблюдающего за его агонией. Сергей хотел закричать, спросить, кто здесь, но горло было забито чем-то жестким, холодным и безвкусным. Пластиковая трубка впивалась в гортань, превращая его крик в немощный хрип, который тут же тонул в шипении аппарата.

Холодно.

Это слово не оформилось в мысль, оно проступило на подкорке, как иней на стекле. Холод не шел снаружи. Он не был связан с температурой воздуха. Это был экзистенциальный холод абсолютного нуля, когда атомы перестают двигаться. Сергей чувствовал, как его кости превращаются в ледяные стержни, как кровь кристаллизуется, превращаясь в острые иглы, разрывающие сосуды изнутри. Каждая клетка его тела кричала об этом холоде, но тело само по себе казалось далеким, брошенным на другом берегу реки.

Почему так холодно?

Память начала возвращаться рваными, ослепительными кусками. Белый свет. Не тот мягкий свет лампы в кабинете Громова и не тусклое сияние фонариков в коридорах «Прогресса-4». Это было Белое Ничто. Абсолютный, яростный выброс энергии, который стер границы между «я» и «вселенная». Сергей вспомнил, как он вставил артефакт в консоль. Вспомнил, как металл пульта под его пальцами начал плавиться, превращаясь в живую, дрожащую ртуть. Вспомнил крик Аверина — звук, в котором не было человеческого, только скрежет разрываемого пространства.

И лица. Пять лиц, выхваченных из будущего этим безумным сиянием. Парень с решительным взглядом, девушка с рыжими волосами… Они смотрели на него сквозь пелену времени, и в их глазах он видел не страх, а узнавание. Черная «Волга», летящая по ночному шоссе, свет фар, разрезающий туман… Все это пронеслось перед ним за долю секунды до того, как реальность схлопнулась, превратившись в эту вязкую тьму.

Сергей попытался пошевелить рукой. Мышцы отозвались лишь слабым, едва уловимым покалыванием, словно тысячи невидимых насекомых начали бегать под кожей. Он был парализован, пришпилен к этой темноте, как бабочка к пробковой доске. Единственное, что ему принадлежало — это ритм. Ритм сердца, ритм машины, ритм красной точки.

Тук. Пш-ш-ш-ш… Клик. Вспышка.

Он был жив? Или это и есть посмертие — бесконечное созерцание собственного пульса в пустоте? В памяти всплыл голос Громова, доносившийся будто из другой жизни: «Ты — ищейка, Сергей. Ты найдешь нам Химеру». Теперь он понимал, что Громов лгал. Он не был ищейкой. Он был наживкой. Или сосудом.

Внезапно красный свет точки начал меняться. Он стал ярче, агрессивнее. Пульсация ускорилась. Сергей почувствовал, как в груди нарастает давление. Это не был аппарат ИВЛ. Это было что-то внутри него. Что-то, что он принес с собой из подреакторной камеры. Оно ворочалось в его легких, скреблось в ребра, пыталось выбраться наружу через поры кожи.

Холодно… — снова простонало сознание.

И в ответ на этот внутренний стон тьма вокруг него начала вибрировать. Это не был звук, это была дрожь самой материи. Сергей почувствовал, как его веки, тяжелые, будто налитые свинцом, начинают подрагивать. Красная точка превратилась в размытое пятно, которое начало растягиваться, обретать контуры.

Он начал слышать не только свое сердце. Он услышал шепот. Тысячи голосов, которые он слышал в коридорах «Прогресса-4», теперь не кричали. Они шептали его имя. Сергей…

Сергей Александрович… Объект ноль-один…

Голоса сплетались в гул, похожий на шум высоковольтных проводов под дождем. Электричество. Он чувствовал его вкус на языке — кислый, металлический привкус меди и озона. Он чувствовал, как ток бежит по его нервам, заменяя собой кровь.

Я — мост, — всплыли в голове слова Елены. Или это была не Елена? Образ девушки в белом халате, растрепанной и прекрасной в своем научном безумии, на мгновение возник перед его внутренним взором и тут же рассыпался на тысячи светящихся пикселей.

Не дай им сжечь его…

Сергей сделал усилие. Не физическое — у него не было мышц. Он сделал волевое усилие, пытаясь прорвать кокон этой тьмы. Он хотел открыть глаза, по-настоящему открыть их, а не просто созерцать внутренний космос.

В этот момент ритм пустоты нарушился. Аппарат ИВЛ издал длинный, тревожный писк. Красная точка вспыхнула и превратилась в ослепительную полосу. Сергей почувствовал, как его тело, которое он только что считал потерянным, внезапно обрело вес. Он почувствовал поверхность, на которой лежал — жесткую, холодную, стерильную. Он почувствовал запах — резкий запах спирта, хлорки и жженой изоляции.

Тьма начала рваться, как старая ветошь. Сквозь прорехи ударил свет — не белый, а мертвенно-голубой, хирургический.

Сергей Костенко возвращался. Но он возвращался не один.

Тук-тук. Тук-тук.

Сердце забилось быстрее. Машина не успевала за ним. Он слышал, как где-то за пределами его зрения начали срабатывать сигналы тревоги. Он слышал быстрые шаги, приглушенные крики, шорох ткани. Но все это было вторичным.

Главным был холод. Он никуда не ушел. Он просто стал частью его самого.

Сергей открыл глаза.

Мир был размытым, искаженным, словно он смотрел сквозь толстое, неровное стекло. Над ним нависал прозрачный купол, по которому медленно ползли капли конденсата. Но они не стекали вниз. Они дрожали и медленно, вопреки всем законам, поднимались к вершине купола.

Он был в стеклянном гробу. И он видел их.

Силуэты в желтых костюмах, суетящиеся за бронированным стеклом. Они были похожи на призраков, на тени из его видений. Один из них подошел ближе, и Сергей увидел лицо — скрытое за маской, но глаза… В этих глазах был не страх. В них был исследовательский восторг, смешанный с глубоким, инстинктивным отвращением.

Сергей попытался поднять руку. Его пальцы коснулись внутренней поверхности купола.

Раздался сухой, трескучий звук статического разряда. Голубая искра пробежала по стеклу, оставляя за собой тонкую, ветвистую трещину.

Голоса в его голове замолчали. Остался только один. Его собственный. Но он звучал так, будто принадлежал не человеку, а самой Зоне.

Где… я?

Он не произнес этого вслух. Но человек за стеклом вздрогнул и отшатнулся, схватившись за наушники. Сергей видел, как по его лицу поползла бледность.

Он слышал их. Он слышал их мысли, их страх, их пульс. Он слышал, как Громов, стоящий в тени у двери, зажигает сигарету, и звук чиркающей спички показался ему громом небесным.

Мир стал слишком громким. Слишком ярким. Слишком… прозрачным.

Сергей Костенко закрыл глаза, но это не помогло. Он продолжал видеть. Он видел структуру стен, движение фреона в трубках охлаждения, видел электрические импульсы, бегущие по проводам к его капсуле.

Он был эпицентром. Он был Химерой.

Холодно, — подумал он, и на этот раз стекло купола покрылось тонким узором инея, повторяющим очертания его ладони.

— Почему здесь так чертовски холодно?

За бронированным стеклом Доктор Архангельский, педантичный старик с тонкими, как у пианиста, пальцами, лихорадочно нажимал кнопки на пульте. Его голос, искаженный динамиком интеркома, ворвался в сознание Сергея, как скрежет напильника по металлу.

— Объект пришел в сознание. Начать замер ЭЭГ. Введите вторую дозу нейролептиков. Живо!

Сергей почувствовал, как в его локтевой сгиб вонзилась игла. Он не видел ее, но чувствовал, как холодная, маслянистая жидкость начинает вливаться в его вену. Она должна была успокоить его, погасить этот внутренний пожар, но Химера внутри него лишь рассмеялась.

Он почувствовал, как препарат распадается на молекулы, не успев достичь мозга. Его тело отвергало чужеродную химию, оно перестраивалось, адаптировалось, поглощало.

— Не помогает! — крикнул кто-то за стеклом.

— Показатели растут! Гравитационный фон в боксе нестабилен!

Сергей снова открыл глаза. Теперь он видел Громова. Генерал вышел из тени. Его очки отражали голубой свет ламп, скрывая глаза, но Сергей чувствовал его взгляд — тяжелый, расчетливый, лишенный всякого сочувствия. Громов смотрел на него не как на офицера, с которым он пил коньяк в кабинете на Лубянке. Он смотрел на него как на удачный эксперимент. Как на оружие, которое наконец-то обрело форму.

— Сергей, — голос Громова через интерком звучал спокойно, почти ласково.

— Ты слышишь меня? Ты дома. Ты в безопасности.

Ложь, — подумал Сергей.

— Я в клетке. И ты — мой тюремщик.

Он попытался сжать кулак. Воздух внутри капсулы задрожал. Медицинские инструменты на лотке рядом с боксом — скальпели, зажимы, иглы — начали мелко вибрировать, а затем медленно поднялись в воздух, зависнув в полуметре от поверхности.

— Вводите седативное! — сорвался на крик Архангельский.

— Он разнесет блок!

Сергей почувствовал, как сознание начинает ускользать. Не из-за лекарств. Из-за перегрузки. Его мозг, не привыкший к такому объему информации, начал отключать второстепенные функции. Зрение заплыло. Голоса стали глухими.

Но перед тем, как снова провалиться в бездну, он увидел это.

На белой, стерильной стене бокса, прямо перед его глазами, проступила тень. Она была четкой, материальной. Тень радиаторной решетки. ГАЗ-24. Черная «Волга».

Он услышал звук. Не гул приборов, не шепот мертвецов. Это был рокот хорошо отлаженного двигателя. Запах бензина и жженой резины на мгновение вытеснил запах хлорки.

Она здесь, — понял Сергей.

— Она ждет меня.

И в этом видении, на заднем сиденье призрачного автомобиля, он увидел лица. Пять лиц.

Они смотрели на него сквозь время, сквозь стены медблока, сквозь саму смерть.

— Паша… — сорвалось с его губ.

Это был не голос. Это был хрип, вырвавшийся из самой глубины его истерзанных легких. Трубка в горле мешала, но слово было произнесено.

За стеклом воцарилась мертвая тишина. Громов медленно вынул сигарету изо рта.

— Что он сказал? — тихо спросил генерал.

— Неразборчиво, — ответил Архангельский, вытирая пот со лба.

— Бред. Галлюцинации на фоне темпорального шока.

Но Сергей знал. Это не был бред. Это был ориентир.

Тьма снова начала сгущаться, но теперь она не была пустой. В ней горели фары черной «Волги», указывая ему путь.

Я найду вас, — пообещал он, закрывая глаза.

— Я найду вас раньше, чем Зона.

Химический сон накрыл его тяжелым одеялом, но ритм пустоты изменился навсегда. Теперь в нем звучал не только стук сердца, но и рокот мотора, несущегося сквозь десятилетия к своей цели.

Архангельский дрожащей рукой нажал на кнопку подачи усиленного седативного. В капельницу потек мутно-желтый раствор.

— Стабилизировался, — выдохнул доктор, глядя на мониторы.

— Гравитационный шум утих. Инструменты упали.

Громов подошел к самому стеклу. Он смотрел на неподвижное тело Костенко, на странные, светящиеся ожоги на его руках.

— Он сказал имя, — произнес Громов, и в его голосе проскользнула тень беспокойства.

— Найдите мне записи с микрофонов. Я хочу знать, кого он зовет из своего ада.

Генерал развернулся и вышел из комнаты наблюдения, оставив после себя лишь облако сигаретного дыма, которое медленно растворялось в стерильном воздухе, вопреки всем системам вентиляции.

Сергей Костенко спал. Но Химера внутри него продолжала бодрствовать, перестраивая его нейронные связи, вплетая в его память образы будущего, которое он теперь был обязан либо спасти, либо возглавить.

Веки казались приваренными к глазницам грубыми, неровными швами. Каждое микродвижение ресниц отзывалось в черепе сухим, костяным треском, будто внутри головы кто-то разламывал сухие ветки. Сергей не просто открывал глаза — он совершал акт вандализма над собственным телом, взламывая запекшуюся корку, отделявшую его от внешнего мира. Когда первая щель наконец прорезала эту вязкую мглу, реальность не вошла в него — она ворвалась, подобно раскаленному скальпелю, полоснувшему по обнаженным нервам.

Свет был не просто ярким. Он был агрессивным, стерильно-белым, с ядовитым люминесцентным подтоном, который выжигал сетчатку, превращая первые визуальные образы в пульсирующие пятна цвета перекиси водорода. Это был свет, лишенный тепла, свет операционных и моргов, свет, который не освещает, а препарирует. Кадр плыл, расфокусированный и дрожащий, словно Сергей смотрел на мир через толщу мутного, закипающего льда. Цветовая гамма сузилась до двух диктаторских оттенков: слепящей белизны потолка и мертвенно-голубого свечения, исходившего откуда-то сбоку, окрашивающего тени в цвет глубокой венозной крови.

Он попытался вдохнуть, но легкие наткнулись на жесткое, непреклонное сопротивление. В горле жил чужак — холодная пластиковая змея, которая уходила глубоко в трахею, лишая его права на собственный голос. Аппарат ИВЛ работал с ритмичностью гильотины: вдох — механический свист, выдох — сухой щелчок клапана. Воздух, вкачиваемый в него, на вкус напоминал сухую пыль и озон, он был слишком чистым, слишком искусственным, лишенным запахов земли, хвои или хотя бы человеческого пота. Сергей чувствовал себя не человеком, а сложным биологическим механизмом, поставленным на техническое обслуживание.

Постепенно зрение начало обретать пугающую четкость. Над ним, всего в нескольких десятках сантиметров, нависал прозрачный купол. Это не было небо. Это был потолок его новой вселенной — герметичная полусфера из толстого органического стекла, по которой медленно, вопреки всем законам гравитации, ползли капли конденсата. Они не стекали вниз, к подушке, а дрожали и тянулись вверх, к зениту купола, словно их манила невидимая сила.

Сергей смотрел на них, и в его затуманенном сознании всплыла единственная связная мысль: «Стеклянный гроб».

Он был заперт. Капсула обволакивала его тело, как вторая кожа, тесная и холодная. Он чувствовал на своей груди и висках липкие присоски датчиков, которые впивались в плоть, высасывая информацию о его пульсе, давлении и страхе. Под спиной ощущался жесткий матрас, пропитанный антисептиком, а руки лежали вдоль туловища, тяжелые, как свинцовые отливки. Каждое его движение было ограничено пространством этого высокотехнологичного кокона. Это было не выздоровление. Это было содержание под стражей.

Тишина медблока «ЗАРИ» была обманчивой. Сквозь маску и пластик купола Сергей начал различать звуки, которые не должны были существовать. Он слышал, как в соседней комнате капает вода из плохо закрытого крана — каждый удар капли о фаянс отдавался в его мозгу подобно пушечному выстрелу. Он слышал гул электричества, бегущего по проводам внутри стен, — низкочастотную вибрацию, от которой ныли зубы. Мир за пределами капсулы казался огромным, гудящим ульем, где он был единственной неподвижной точкой, зафиксированным образцом в чашке Петри.

Его биология бунтовала. Адреналин, выброшенный в кровь при осознании плена, заставил сердце биться чаще, и аппарат ИВЛ тут же отозвался тревожным, захлебывающимся писком. Зрачки Сергея расширились, пытаясь вобрать в себя этот мертвенный свет, и он увидел на внутренней поверхности купола свое отражение. Оно было чужим. Лицо, осунувшееся, бледное, с проступившими под кожей синими венами, казалось маской, натянутой на череп. Но глаза… в его серых глазах теперь жил холодный, мерцающий отблеск той самой Химеры, которую он пытался остановить в «Прогрессе-4».

Это было рождение. Но не то, о котором пишут в книгах. Это было рождение монстра в стерильной утробе советской науки. Сергей чувствовал, как под его кожей, там, где артефакт оставил свои фрактальные ожоги, начинает зарождаться зуд — тонкое, электрическое покалывание, которое требовало выхода. Он хотел поднять руку, разбить этот проклятый купол, вцепиться в горло тем, кто стоял за стеклом наблюдения, но тело оставалось чужим, парализованным химией и страхом.

За бронированным стеклом спецбокса №1 мелькнула тень. Кто-то наблюдал за ним. Сергей не видел лица, только силуэт в желтом костюме химзащиты, который казался бесформенным пятном на фоне белых стен. Этот наблюдатель не был врачом. В его неподвижности чувствовался холодный расчет охотника, изучающего пойманную дичь. Костенко попытался дернуться, издать хоть какой-то звук, но трубка в горле превратила его протест в жалкое, хриплое клокотание.

Пш-ш-ш-ш… Клик.

Машина продолжала дышать за него. Сергей закрыл глаза, но свет ламп пробивался даже сквозь веки, окрашивая внутреннюю тьму в багровые тона. Он вспомнил вспышку. Вспомнил, как реальность в подреакторной камере начала рваться, обнажая черную, бездонную пустоту. И теперь эта пустота была здесь, внутри него, запертая в стеклянном гробу вместе с остатками его человечности.

Он почувствовал вкус меди во рту — привкус крови или электрического разряда. Его пальцы, все еще неподвижные, начали мелко дрожать, и эта дрожь не была вызвана холодом. Это была вибрация самой Химеры, которая перестраивала его клетки, адаптируя их к новой, искусственной среде. Он больше не принадлежал себе. Он принадлежал «ЗАРЕ». Он был Объектом 0-1.

Где-то в глубине здания Громов зажигал очередную сигарету, и Сергей, вопреки всем законам физики, услышал этот звук — чирканье спички о коробок. Звук был таким четким, будто генерал стоял прямо над его ухом. Костенко понял: его чувства больше не ограничены стенами этого бокса. Он становился частью системы, частью самой Зоны, которая начала прорастать сквозь него, превращая его тело в антенну, настроенную на частоту будущего кошмара.

Холодно… — снова пронеслось в голове, но на этот раз это был не его голос. Это был шепот тысяч тех, кто остался в «Прогрессе-4», шепот, который теперь навсегда стал его единственным собеседником.

Свет ламп над головой внезапно мигнул, и на долю секунды Сергею показалось, что купол изолятора исчез, а над ним раскинулось черное, затянутое радиоактивным пеплом небо Припяти. Он увидел очертания четвертого энергоблока, объятого не пламенем, а тем самым мертвенно-голубым светом. Видение исчезло так же быстро, как и появилось, оставив после себя лишь запах жженой изоляции и ледяной пот на лбу.

Разрез реальности был завершен. Сергей Костенко официально вернулся в мир живых, но этот мир больше не был его домом. Он был его лабораторией. Его тюрьмой. Его полем боя.

Мир, который Сергей знал до этого мгновения, перестал существовать. Он не просто изменился — он лопнул, как перетянутая струна, обнажив под привычной тишиной стерильной палаты изнанку, сотканную из гула, скрежета и бесконечной, сводящей с ума пульсации.

Тишина, которую он ощущал секунду назад, оказалась грубой подделкой. Настоящая реальность была оглушительной.

Всё началось с правого уха. Камера субъективного восприятия замерла в сверхкрупном плане: тончайшие волоски на козелке задрожали, словно от порыва невидимого ветра. Кожа за ушной раковиной натянулась, став прозрачной, как пергамент, обнажая пульсирующую синюю вену. Сергей почувствовал, как барабанная перепонка превратилась в туго натянутую кожу боевого барабана, готовую лопнуть от малейшего колебания воздуха.

Сначала пришел гул. Низкий, утробный, он шел не из комнаты, а из самой структуры здания. Пятьдесят герц. Частота переменного тока, бьющегося в жилах «ЗАРИ», ворвалась в его череп, как стадо разъяренных быков. Он слышал не просто работу электросети — он чувствовал каждый электрон, скребущийся о медную плоть проводов внутри бетонных перекрытий. Это был звук гигантского, неповоротливого сердца, которое качало не кровь, а чистую, раскаленную энергию.

Тук... з-з-з-з... Тук... з-з-з-з...

Звук был физическим. Он имел вес, объем и вкус озона. Сергей зажмурился, но это только усилило восприятие. Теперь он слышал движение фреона в трубках охлаждения своей капсулы. Хладагент бежал по капиллярам системы с тонким, ледяным свистом, похожим на шепот тысячи змей. Каждое сочленение трубок, каждый изгиб радиатора отзывался в его мозгу металлическим лязгом. Он чувствовал, как холодная жидкость забирает тепло его тела, и этот теплообмен звучал как бесконечный, затихающий вздох.

Воздух вокруг него перестал быть прозрачным. Он стал плотным, вязким, насыщенным невидимыми нитями. Сергей открыл глаза и увидел, как пространство в Спецбоксе №1 начало едва заметно «дрожать». Это не было галлюцинацией. Воздух вибрировал от интенсивности звуковых волн, которые он теперь улавливал. Контуры медицинских мониторов за стеклом наблюдения поплыли, подернулись маревом, как асфальт в июльский полдень. Каждый щелчок реле в аппарате ИВЛ вызывал в пространстве видимую рябь, расходящуюся кругами, словно от камня, брошенного в черную воду.

Я слышу, как бьется ток... — эта мысль прошила его сознание, яркая и болезненная, как электрический разряд.

Он не просто слышал приборы в своей палате. Его слух, ставший чудовищным локатором, пробивал стены.

Клик. Это сработало автоматическое освещение в коридоре тремя этажами выше. Звук был сухим и четким, как выстрел в упор.

Ш-ш-ш-х... Это зашуршали страницы журнала на посту дежурного офицера в другом крыле блока. Сергей слышал трение бумаги о пальцы, слышал, как грифель карандаша с хрустом вгрызается в целлюлозу.

Стук-стук... стук-стук... Это бились сердца. Десятки сердец во всем здании. Каждое со своим ритмом, со своей одышкой, со своим страхом. Они сливались в какофонию, в безумный оркестр, дирижером которого была сама Зона, поселившаяся в его груди.

Мир стал невыносимо громким. Каждое движение его собственных ресниц звучало как шорох сухой травы под ногами гиганта. Собственное дыхание через маску превратилось в рев реактивного двигателя, заходящего на посадку. Сергей попытался закрыть уши руками, но пальцы не слушались, они казались чужими, неповоротливыми обрубками.

Мутация не спрашивала разрешения. Она взламывала его биологию, переписывая код восприятия. Он становился частью этой архитектуры, частью электрических схем и гидравлических систем. Он был антенной, которая принимала сигнал, не предназначенный для человеческих ушей.

В этом гуле, в этом шепоте тока, он начал различать нечто большее. Это не были просто звуки механизмов. В вибрации стен, в гудении ламп слышался ритм. Тот самый ритм, который он видел в подреакторной камере. Ритм Химеры. Она говорила с ним через каждый работающий транзистор, через каждую светящуюся трубку.

— Тише... — попытался выдавить он, но вместо слова из горла вырвался лишь хрип, который в его новом восприятии отозвался грохотом обрушившейся скалы.

За стеклом наблюдения Доктор Архангельский замер. Сергей слышал, как ускорился пульс старика. Слышал, как скрипнула кожа его туфель, когда он перенес вес с одной ноги на другую.

— Показатели ЭЭГ зашкаливают, — голос доктора в динамике интеркома теперь не просто резал слух — он ввинчивался в мозг раскаленным сверлом.

— Он реагирует на фоновые шумы. Посмотрите на амплитуду... он слышит нас. Он слышит всё.

Сергей видел, как воздух между ним и стеклом наблюдения пошел тяжелыми, маслянистыми волнами. Звук голоса Архангельского превратился в видимую вибрацию, которая ударила по куполу капсулы.

Его тело начало резонировать. Он чувствовал, как зубы начинают ныть от ультразвука, который издавали мониторы. Кости черепа вибрировали в такт работе вентиляции. Это была пытка информацией. Мир врывался в него без фильтров, без пощады, стирая границы между его «я» и этим бетонным мешком, напичканным электроникой.

Внезапно, сквозь этот хаос, он уловил звук, который заставил его сердце на мгновение остановиться.

Это был не гул тока и не шепот фреона.

Это был звук катящихся по асфальту шин. Далеко. Невероятно далеко отсюда, за пределами подземных бункеров «ЗАРИ», в другом времени или в другом пространстве.

Вж-ж-ж-их...

И следом — едва уловимый, призрачный смех. Молодой, дерзкий. Лёша? Или Паша?

Звук был таким тонким, таким хрупким на фоне индустриального ада медблока, что Сергей инстинктивно потянулся к нему всем своим существом. Он попытался отфильтровать гул электросети, заглушить свист ИВЛ, чтобы услышать этот отголосок будущего.

Но Химера не позволила.

Новый всплеск энергии в стенах отозвался в его ушах болезненным разрядом. Он почувствовал, как по подбородку потекло что-то теплое. Кровь. Барабанные перепонки не выдерживали нагрузки.

Мир вокруг предметов продолжал дрожать, но теперь к этой дрожи добавилось свечение. Воздух начал ионизироваться. Сергей смотрел на свои руки, лежащие поверх простыни, и видел, как вокруг пальцев начинают плясать крошечные, едва заметные голубые искры.

Шепот тока стал молитвой. Молитвой о конце этой тишины, которая оказалась самой громкой ложью в его жизни.

Звуковой ад, разрывавший черепную коробку последние минуты, внезапно отхлынул, оставив после себя лишь вязкий, ватный звон. Мир перестал орать, но он не стал прежним. Сергей чувствовал, как его сознание, вышвырнутое за пределы человеческого восприятия, медленно и болезненно втягивается обратно в кокон из плоти и костей. Но плоть эта больше не ощущалась как дом. Она ощущалась как чужая, плохо подогнанная одежда, пропитанная статическим электричеством и холодом межзвездных пустот.

Он заставил себя поднять руки. Это простое движение, которое раньше занимало доли секунды, теперь потребовало титанического усилия воли. Мышцы плеч отозвались тупой, свинцовой тяжестью, сухожилия натянулись с сухим, едва слышным скрипом, будто они превратились в старые, пересохшие тросы. Каждое волокно его тела сопротивлялось, словно биология Сергея пыталась отторгнуть саму идею движения.

Когда его кисти наконец вошли в узкий конус мертвенно-голубого света, льющегося из-под купола капсулы, Костенко замер. Дыхание, и без того механическое, прервалось.

Его предплечья больше не принадлежали человеку. От самых запястий и выше, уходя под рукава стерильной больничной робы, кожу покрывала «печать». Это не были ожоги в привычном понимании — никакой обугленной плоти, никаких волдырей или сукровицы. Это были фигуры Лихтенберга — ветвистые, фрактальные узоры, напоминающие кровеносную систему мертвой планеты или очертания деревьев, выжженных молнией на зимнем стекле.

Узоры были иссиня-черными, с рваными краями, но самое жуткое крылось глубже. Под тонким, полупрозрачным слоем эпидермиса, прямо в толще тканей, пульсировало слабое, призрачное свечение. Оно не было статичным. Голубоватые искры медленно перетекали по «ветвям» рисунка, словно Химера оставила внутри него свои светящиеся корни, которые теперь пили его жизнь, заменяя лимфу и кровь аномальной энергией.

Сергей смотрел на свои ладони. Кожа на подушечках пальцев казалась глянцевой, лишенной привычного папиллярного узора, будто его личность стерли не только из архивов КГБ, но и из самой природы. Он чувствовал, как под кожей шевелится что-то чужое. Это не была боль — это был зуд, бесконечный, электрический зуд, заставлявший каждый нерв вибрировать на частоте, которую не должен знать живой организм.

— Что… — его голос, пробившийся сквозь пластик маски, прозвучал как скрежет ржавого железа по бетону.

— Что они… со мной… сделали?

Слова давались с трудом, каждое из них царапало гортань, напоминая о том, что его речевой аппарат теперь — лишь придаток к этой новой, пульсирующей сущности. В этом вопросе не было гнева. Только бездонное, ледяное осознание того, что точка невозврата пройдена. Он больше не был субъектом. Он стал инструментом. Объектом. Сосудом для того, что не имеет имени.

Сергей медленно, почти завороженно, потянулся пальцами к внутренней поверхности прозрачного купола. Он хотел коснуться чего-то твердого, чего-то реального, чтобы убедиться, что он всё еще находится в материальном мире. Его рука двигалась плавно, но воздух вокруг нее начал заметно ионизироваться. Запах озона стал невыносимо резким, забивая ноздри привкусом грозы и жженой пыли.

Когда кончики его пальцев оказались в миллиметре от органического стекла, пространство между плотью и пластиком внезапно прошила тонкая, ослепительно яркая искра.

Тр-р-рах!

Звук был коротким и хлестким, как удар пастушьего кнута. Статический разряд, сорвавшийся с его кожи, был неестественно мощным. Голубая вспышка на мгновение ослепила его, отразившись в зрачках, которые теперь не сужались от света, а жадно впитывали его. На внутренней поверхности купола остался искрящийся след — ветвистая паутина микротрещин, повторяющая узор на его предплечьях.

Костенко отдернул руку, и в этот момент он почувствовал это — абсолютную, пугающую потерю контроля. Его тело больше не подчинялось его воле. Оно реагировало на его страх, на его мысли, на само его присутствие в этом боксе. Энергия, запертая внутри него, рвалась наружу, превращая его в живой конденсатор, способный испепелить всё, к чему он прикоснется.

Он посмотрел на свои руки снова. Свечение под кожей стало ярче, оно пульсировало в такт его участившемуся сердцебиению. Тук-тук — вспышка. Тук-тук — вспышка. Он был не просто ранен. Он был переписан. Каждая клетка его организма теперь несла на себе клеймо Химеры.

За бронированным стеклом наблюдения Доктор Архангельский лихорадочно приник к мониторам. Сергей слышал, как старик задыхается от возбуждения. Слышал, как скрипит его карандаш, записывающий данные о «спонтанном электростатическом выбросе».

— Посмотрите на это… — прошептал Архангельский, и его голос, усиленный динамиками, заполнил бокс, как рокот прибоя.

— Он генерирует поле. Он сам становится источником. Это невероятно…

Сергей закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого голоса, от этого света, от самого себя. Но темнота под веками больше не была черной. Она была испещрена теми же голубыми фракталами. Химера была везде. Она была внутри. Она была им.

Он вспомнил Леру. Ее смех, запах ее волос, тепло ее руки в его ладони. Эти воспоминания теперь казались кадрами из чужого, бесконечно далекого фильма. Сможет ли он когда-нибудь коснуться ее, не убив? Сможет ли он просто обнять ее, не прошив ее тело смертельным разрядом?

Ответ пришел сам собой, холодный и окончательный, как щелчок затвора. Нет.

Печать на коже была не просто шрамом. Это был смертный приговор его прошлому. Сергей Костенко, честный капитан госбезопасности, погиб в подреакторной камере «Прогресса-4». То, что лежало сейчас в Спецбоксе №1, было чем-то иным. Новым видом. Первым гражданином Зоны.

Он почувствовал, как по щеке потекла слеза, но она была холодной, как жидкий азот. Капля скатилась к краю маски и замерла там, превратившись в крошечный кристалл льда.

Мир за пределами капсулы продолжал гудеть, но теперь Сергей слышал в этом гуле не только ток. Он слышал зов. Далекий, едва уловимый рокот мотора черной «Волги», которая неслась сквозь время, приближаясь к нему с каждой секундой.

Я найду вас… — подумал он, и на этот раз его руки не дрожали. Они светились. — Я найду вас всех. И вы ответите мне за этот холод.

В этот момент гравитация внутри бокса окончательно сошла с ума. Капли конденсата на куполе сорвались со своих мест и начали хаотично летать в замкнутом пространстве, превращаясь в ледяную шрапнель.

Воздух внутри прозрачного купола стал патокой — густой, наэлектризованной взвесью, которая сопротивлялась каждому микродвижению. Сергей чувствовал, как его собственное тело весит тонну, пригвожденное к жесткому матрасу невидимым прессом, и в то же время оно казалось пустой скорлупой, готовой рассыпаться от малейшего внутреннего толчка.

Фигуры Лихтенберга — те самые «молнии», выжженные на его предплечьях, — теперь не просто мерцали. Они пульсировали в такт его рваному дыханию, наливаясь ядовитым, фосфоресцирующим индиго. От кожи исходил сухой, трескучий жар, как от перегретого трансформатора, и этот жар плавил саму структуру пространства вокруг него.

Он решил подняться. Это не было осознанным тактическим ходом — это был инстинкт зверя, запертого в тесном ящике, потребность убедиться, что мышцы еще способны сокращаться, а позвоночник не превратился в стеклянную крошку.

Сергей сосредоточился на своих шейных позвонках. Он чувствовал, как нейроны посылают импульсы, похожие на уколы раскаленных игл, сквозь заблокированные химией синапсы.

Мышцы шеи натянулись, как стальные тросы под запредельной нагрузкой. В ушах снова возник тот самый гул, но теперь он не шел из стен — он шел из его собственного черепа. Это был звук разрываемой ткани, скрежет тектонических плит, сходящихся в смертельном клинче.

Его голова медленно, на миллиметры, оторвалась от подушки.

И в этот момент мир сломался.

Сначала это было лишь мимолетное ощущение дурноты, резкий приступ морской болезни, когда вестибулярный аппарат сходит с ума, теряя горизонт. Но Сергей, чей Deep POV теперь был обострен до предела, увидел причину.

На внутренней стороне органического стекла, всего в десяти сантиметрах от его лица, дрожали мелкие капли конденсата. Прозрачные бисеринки влаги, рожденные его собственным тяжелым дыханием. По всем законам физики, по всем правилам этого стерильного, упорядоченного мира, они должны были стекать вниз, подчиняясь неумолимой хватке земного притяжения.

Но они не стекали.

Одна капля, самая крупная, задрожала, вытянулась в крошечный эллипс и… медленно поползла вверх. За ней последовала вторая, третья. Десятки водяных жемчужин начали свой противоестественный марш к зениту купола, оставляя за собой влажные следы, которые тут же начинали светиться тем же призрачным голубым светом, что и ожоги на руках Костенко.

Сергей замер, затаив дыхание. Его тело застыло в полупозиции, мышцы пресса горели, а легкие требовали кислорода, но он не мог пошевелиться. Он видел, как гравитация внутри его «стеклянного гроба» превращается в хаос. Это не было направленным телекинезом — он не желал этого, не отдавал приказа. Это был «шум». Побочный эффект его существования. Его биологическое поле, искаженное Химерой, начало диктовать свои условия реальности, вытесняя законы Ньютона и заменяя их логикой аномалии.

Воздух в боксе начал вибрировать с такой частотой, что зрение Сергея расфокусировалось. Он видел, как края его простыни начали медленно приподниматься, словно под ними шевелились невидимые змеи. Мелкие чешуйки облупившейся краски на каркасе кровати сорвались со своих мест и зависли в пространстве, образуя вокруг него подобие неподвижного пылевого облака.

Костенко почувствовал, как внутри него, где-то в районе солнечного сплетения, ворочается тяжелый, холодный шар. Это была сама Зона, ее концентрированная суть, которая теперь использовала его сердце как насос. С каждым ударом пульса гравитационная судорога становилась сильнее.

— Гх-х-х... — из его груди вырвался сдавленный стон.

Это не был крик боли. Это был звук деформируемого металла. Звук существа, которое осознает, что оно — эпицентр землетрясения. Стон был влажным, тяжелым, он застрял в пластиковой маске, превращаясь в вибрирующий рокот.

В ответ на этот звук одна из капель на куполе внезапно взорвалась, рассыпавшись на тысячи микроскопических брызг, которые не упали на него, а остались висеть в воздухе, сверкая в люминесцентном свете, как крошечные алмазы. Сергей увидел в каждой из этих капель свое отражение — искаженное, множественное, бесконечное. В каждой капле на него смотрел человек с черными глазами, в которых вращались галактики радиоактивной пыли.

За стеклом наблюдения воцарился ад. Сергей слышал, как Архангельский выронил планшет — звук удара пластика о пол показался ему взрывом сверхновой.

— Гравитационные датчики в красной зоне! — голос доктора через интерком был искажен, он дрожал от первобытного, животного страха.

— Давление внутри бокса падает... нет, оно растет! Оно меняется хаотично!

Сергей видел, как Громов сделал шаг назад от стекла. Генерал, человек, который не моргнул бы под дулом пистолета, сейчас выглядел так, будто увидел перед собой разверзшуюся пасть преисподней. Его сигарета выпала из пальцев, и Костенко услышал, как она коснулась пола — ш-ш-х — и как искры разлетелись в разные стороны.

— Он... он сам это делает? — прошептал Громов, и его голос, обычно стальной, теперь звучал как надтреснутый колокол.

Сергей хотел ответить. Он хотел сказать им, что он не делает этого, что он сам — жертва этого процесса, что его кости сейчас ломаются под весом этой новой, безумной силы. Но вместо слов из его горла снова вырвался лишь стон, на этот раз более громкий, переходящий в хрип.

В этот момент реальность вокруг него окончательно потеряла стабильность. Тяжелый медицинский монитор, закрепленный на стене внутри бокса, жалобно скрипнул. Болты, удерживающие его, начали медленно выкручиваться сами собой, повинуясь невидимому вихрю.

Костенко почувствовал, как его собственное тело начинает приподниматься над матрасом. Он больше не чувствовал веса. Он был в центре циклона. Он был богом в клетке, который еще не научился управлять своим могуществом, и это могущество грозило разнести всё здание «ЗАРИ» в пыль.

Его фигура Лихтенберга вспыхнули так ярко, что свет пробился сквозь закрытые веки Архангельского за стеклом. Озон стал настолько плотным, что Сергей начал задыхаться.

Я — Химера, — пронеслось в его мозгу, и эта мысль была как удар тока. — Я — то, чего вы так боялись.

Гравитационный сбой достиг своего апогея. Все предметы в боксе, включая самого Сергея, на мгновение замерли в полной невесомости, а затем пространство вокруг него начало сжиматься, готовясь к мощному выбросу энергии.

Блок II: «Стерильная Инквизиция»

Мир за пределами прозрачного купола существовал в ином измерении — приглушенном, холодном и бесконечно далеком. Сергей смотрел сквозь толстое, армированное свинцом стекло спецбокса, и реальность там казалась выцветающей кинопленкой. Освещение на посту наблюдения было намеренно уведено в глубокие, сумеречные тона, чтобы не слепить тех, кто изучал его, как редкое насекомое под линзой микроскопа.

Там, в этой искусственной полутени, двигались тени. Плотные, неуклюжие силуэты в ярко-желтых костюмах биологической защиты четвертого уровня. В этом свете они казались не людьми, а какими-то инфернальными существами, жрецами новой, стерильной религии.

Блики от ламп спецбокса ложились на их панорамные маски, превращая лица в безжизненные зеркальные диски. Они не переговаривались — или, по крайней мере, Сергей не слышал их через вакуумную изоляцию своего «гроба». Они просто стояли, застыв в профессиональном оцепенении, и эта неподвижность пугала сильнее любого движения.

В центре этого безмолвного консилиума возвышался он. Доктор Архангельский.

Сергей видел его профиль — сухой, как пергамент, обтянутый бледной кожей, которая казалась прозрачной в свете контрольных мониторов. Архангельский был воплощением энтропии: тонкие, паучьи пальцы замерли над сенсорным планшетом, а на кончике длинного, острого носа подрагивали очки в тонкой стальной оправе. Он был главным медиком «ЗАРИ», человеком, который препарировал надежду с той же легкостью, с какой вскрывал ампулы с седативным.

Архангельский не смотрел на Сергея. Ни разу за все время, что Костенко находился в сознании, старик не поднял глаз, чтобы встретиться с ним взглядом. Для доктора не существовало капитана Костенко, героя «Прогресса-4», человека с историей и болью. Перед ним был массив данных. Биологический шум.

Сергей видел, как тонкий стилус в руках Архангельского замер, а затем быстро начертил короткую, резкую линию на экране планшета. Старик зафиксировал пробуждение. Без тени радости, без проблеска сочувствия. Просто еще одна галочка в протоколе наблюдения за аномальным процессом.

— Объект ноль-один пришел в сознание, — голос Архангельского ворвался в капсулу не через воздух, а через кости черепа.

Звук интеркома был искажен цифровым кодированием, он дребезжал и рассыпался на металлические искры, вонзаясь в гиперчувствительный слух Сергея. Каждое слово доктора ощущалось как удар током по обнаженным нервам.

— Начать замер ЭЭГ. Увеличить подачу кислорода на три процента. Следите за стабильностью темпорального фона.

«Объект». Это слово ударило Сергея в самую грудь, тяжелее, чем гравитационный пресс. Оно стерло его имя, его звание, его право на человечность. Он больше не был офицером великой страны. Он стал собственностью Девятого управления, инвентарным номером в секретном реестре Громова.

Сергей попытался дернуться, выразить протест, но тело отозвалось лишь жалкой, едва заметной судорогой. Мышцы были залиты химическим бетоном миорелаксантов. Он чувствовал, как датчики на его груди — холодные, липкие присоски — жадно впиваются в кожу, высасывая информацию о его страхе.

Камера его восприятия сфокусировалась на динамике под потолком капсулы. Маленькая черная решетка, за которой скрывалась мембрана, казалась ему пастью левиафана. Звук снова шевельнулся — сухой, шелестящий, лишенный всякой человеческой теплоты.

— Сергей Александрович, — Архангельский наконец произнес его имя, но в его устах оно прозвучало как латинское название препарируемого органа.

— Если вы меня слышите и понимаете, моргните дважды.

Сергей почувствовал, как внутри него закипает ярость — бессильная, черная, как мазут. Он хотел закричать. Хотел выплюнуть эту проклятую пластиковую трубку, которая уходила глубоко в его трахею, царапая нежную слизистую и превращая каждый вдох в пытку. Он хотел сказать этому сухому старику, что он всё еще здесь, что он чувствует холод, чувствует этот унизительный запах хлорки и озона, чувствует, как Химера внутри него ворочается, требуя выхода.

Но он не мог.

Трубка ИВЛ была его единственной связью с жизнью и одновременно его кляпом. Она заполняла рот горьким привкусом полимера, блокировала голосовые связки, превращая его волю в беззвучный хрип. Он был заперт внутри собственного черепа, как в одиночной камере, и единственным способом коммуникации, который ему оставили, была эта жалкая, двоичная система.

Моргнуть. Один раз — «да». Два раза — «нет». Или наоборот? Он уже не помнил.

Мир за стеклом ждал. Архангельский замер, его стилус завис над планшетом, а люди в желтых костюмах подались вперед, их маски отражали стерильный свет бокса. Они изучали его реакцию так, как изучают подергивание лапки лягушки под воздействием гальванического тока.

Сергей смотрел на динамик. Он слышал, как внутри устройства вибрирует катушка индуктивности. Слышал, как в комнате наблюдения Громов — он знал, что генерал там, в тени — медленно выдыхает сигаретный дым. Запах табака, призрачный и невозможный, на мгновение пробился сквозь фильтры капсулы, вызвав у Сергея вспышку яростной тоски по нормальному миру.

Там, в 2014 году, Паша, наверное, сейчас смеется. Или спит. Или едет в своей черной «Волге», не зная, что человек, который станет его кошмаром, сейчас лежит в стеклянном гробу, лишенный даже права на голос.

Беспомощность была абсолютной. Она была гуще, чем фреон в трубках охлаждения. Сергей Костенко, человек, который не боялся смерти в подреакторной зале, теперь до смерти боялся этого молчания.

Он закрыл глаза. Веки казались невероятно тяжелыми, словно на каждое положили по свинцовой монете.

Раз.

Тьма под веками вспыхнула голубыми фракталами Химеры. Он увидел разлом. Увидел, как реальность крошится, превращаясь в пыль.

Два.

Он открыл глаза. Свет ламп снова ударил по зрачкам, заставляя их сузиться до размера игольного ушка.

За стеклом Архангельский едва заметно кивнул. Он не улыбнулся. Он просто сделал еще одну пометку.

— Когнитивные функции сохранены, — констатировал доктор, и его голос в интеркоме прозвучал как финальный аккорд похоронного марша.

— Объект 0-1 готов к следующей фазе тестирования. Начать подачу стимуляторов.

Сергей почувствовал, как в его вены, через катетер в локтевом сгибе, ворвалась ледяная волна новой химии. Это не было лекарством. Это был пришпоривающий удар хлыста по изможденному сердцу.

Мир снова начал дрожать. Гравитация в боксе поплыла, и капли конденсата на куполе, которые только что ползли вверх, внезапно замерли, превратившись в крошечные линзы, в каждой из которых Сергей увидел искаженное, испуганное лицо Архангельского.

Он был беспомощен. Но он был опасен. И Химера внутри него начала медленно, сантиметр за сантиметром, раздвигать стены его стеклянной тюрьмы.

Тишина, едва установившаяся после унизительного ритуала с морганием, была взорвана новым звуком. Для обычного уха это был бы лишь едва слышный технический шелест, но для Сергея, чей слух теперь был обнаженным нервом, это прозвучало как скрежет тектонических плит.

Справа от купола, в стене спецбокса, открылась узкая ниша. Из неё, плавно и пугающе бесшумно для внешнего мира, выдвинулся роботизированный манипулятор. Это была многосуставчатая конечность из матового, тускло поблескивающего титана, лишенная даже намека на человеческую анатомию. В стерильном свете ламп она казалась конечностью гигантского стального насекомого. Сергей замер, его зрачки расширились, фиксируя каждое микродвижение суставов. Звук гидравлики — тонкий, пронзительный свист вытесняемого масла и глухое рычание сервоприводов — ворвался в его череп, вызывая физическую боль.

Каждое движение манипулятора отдавалось в его зубах мелкой, противной дрожью.

Манипулятор приблизился к капсуле. Сергей видел микроскопические капли индустриальной смазки на сочленениях, слышал, как внутри стальной «руки» трутся друг о друга кабели в тефлоновой оплетке. С сухим, коротким щелчком, который в восприятии Костенко прозвучал как выстрел стартового пистолета, в боковой панели купола открылся порт доступа.

В этот порт вошел гибкий зонд.

Сергей почувствовал вибрацию, когда наконечник зонда соединился с катетером, вживленным прямо в его ключицу. Раздался влажный, чавкающий звук стыковки. И тогда потекла жидкость.

Она была ледяной. Сергей ощутил её движение не как глоток воды, а как вторжение чужеродного вещества в саму архитектуру своего тела. Холодная, маслянистая субстанция — концентрированная смесь нутриентов, стимуляторов и подавителей воли — начала медленно заполнять его вены. Ощущение было тошнотворно-механическим. Он не ел, он не насыщался. Его заправляли.

В этот момент Сергея схлопнулся до одной-единственной жуткой метафоры: он видел себя старой, разбитой машиной на заброшенной заправке где-то на краю географии. Его не лечили — его поддерживали в рабочем состоянии, чтобы мотор продолжал вращать шестерни, необходимые системе. Он чувствовал, как его кровь, разбавленная этой химической бурдой, становится тяжелой, как свинец. Сердце сделало тяжелый, натужный толчок, словно поршень, пытающийся провернуть заклинивший вал.

Абсолютная, выжигающая душу зависимость. Он не мог отвернуться, не мог выплюнуть этот «обед», не мог даже поморщиться. Он был пришпилен к матрасу, как коллекционный жук, в то время как машина вкачивала в него ресурс. Его Фигуры Лихтенберга на руках в ответ на холодную инъекцию вспыхнули ядовитым неоном, а затем медленно погасли, оставляя после себя лишь ноющую пустоту.

Зонд отсоединился с тем же влажным звуком. Манипулятор сложился и исчез в нише. Порт закрылся. Снова воцарилась тишина, но теперь она была отравлена осознанием собственной предметности.

Именно тогда он увидел его.

В глубине комнаты наблюдения, за вторым слоем бронированного стекла, там, где освещение почти полностью отсутствовало, шевельнулась тень. Сергей сфокусировал зрение, игнорируя плывущие перед глазами пятна.

Из густого мрака проступил знакомый силуэт. Громов.

Генерал стоял неподвижно, заложив руки за спину. Он не надел защитный костюм — здесь, за стеклом, он был в своем привычном сером костюме, который казался в этой полутьме черным. Свет от контрольных панелей Архангельского снизу подсвечивал его лицо, превращая его в гротескную маску: глубокие провалы глазниц, резкая линия подбородка и холодный, зеркальный блеск очков.

Несмотря на строжайшие протоколы стерильности и системы фильтрации, Сергей увидел — или ему показалось, что он увидел — тонкую струйку сизого дыма, поднимающуюся от пальцев генерала. Запах табака «Герцеговина Флор» ударил в сознание Костенко призрачным молотом. Громов курил. Прямо там, в святая святых медблока, пренебрегая всеми правилами, словно показывая, что его власть выше законов биологии и физики.

Генерал не подходил к стеклу. Он не пытался ободрить Сергея жестом или взглядом. Он просто смотрел. Это был взгляд инженера на сложный, дорогостоящий агрегат, который внезапно выдал непредсказуемую ошибку. В этом взгляде не было ни капли сочувствия, ни тени старой дружбы. Только расчет. Холодный, многослойный расчет человека, который уже мысленно расчленил будущее на графики и отчеты.

Сергей почувствовал, как Химера внутри него отозвалась на присутствие Громова. Ожоги на предплечьях начали пульсировать мелкой, злой дрожью. Он хотел, чтобы Громов увидел это. Чтобы он понял, что «Объект 0-1» — это не просто ресурс.

Архангельский, суетящийся у пульта, что-то быстро заговорил, указывая на мониторы. Громов слегка наклонил голову, слушая доклад. Его голос, когда он заговорил, пробился через интерком — тихий, вкрадчивый, лишенный эмоций, но обладающий весом могильной плиты.

— Он нам нужен живым и стабильным, — произнес Громов, и каждое слово было как удар гвоздя в крышку гроба.

— Любой ценой, Архангельский. Вы понимаете значение слова «любой»?

Доктор замер, его тонкие пальцы на мгновение зависли над кнопками.

— Но, товарищ генерал... его показатели... это не просто биология. Мы фиксируем темпоральные флуктуации в радиусе трех метров от капсулы. Это опасно для персонала.

Громов медленно выдохнул дым, и в его очках на мгновение отразилось голубоватое сияние, исходящее из бокса Сергея.

— Персонал — это расходный материал, — отрезал генерал.

— А Костенко — это инвестиция. Если он разнесет этот блок, вы построите новый. Но если он умрет — вы займете его место в этой банке. Продолжайте стимуляцию. Я хочу, чтобы он заговорил к утру.

Громов развернулся и начал уходить вглубь поста наблюдения, его фигура снова начала растворяться в тенях. Перед тем как окончательно исчезнуть, он на секунду остановился и посмотрел прямо в глаза Сергею сквозь два слоя стекла. В этом взгляде Костенко прочитал свое будущее: он был политическим весом. Он был аргументом в споре, который Громов вел с самой историей. Его выживание было не милостью, а необходимостью для чьих-то глобальных, кровавых планов.

Сергей остался лежать в своем стеклянном гробу, чувствуя, как холодная химия Громова медленно убивает в нем остатки человека, превращая его в идеальный инструмент.

Свет люминесцентных ламп, до этого казавшийся просто агрессивным, внезапно приобрел плотность. Он стал вязким, как застывающий клей, и начал медленно оседать на сетчатке Сергея тяжелыми, грязными хлопьями. За бронированным стеклом поста наблюдения Доктор Архангельский, этот сухой стервятник в белом халате, совершил движение, которое в восприятии Костенко растянулось на целую вечность.

Тонкий, костлявый палец доктора, похожий на лапку мертвого насекомого, медленно опустился на сенсорную панель. Сергей слышал этот звук — не ушами, а костями черепа. Клик. Сухой, окончательный, как звук взводимого курка.

В ту же секунду в прозрачной магистрали капельницы, змеящейся над его головой, шевельнулась смерть. Мутно-желтый, маслянистый раствор — концентрированный химический туман, призванный стереть личность и превратить волю в серую труху — толчками пошел по трубке. Сергей видел, как эта желчь приближается к его вене, и каждый пузырек воздуха в системе казался ему летящим в замедленной съемке снарядом.

Когда жидкость коснулась его крови, мир вздрогнул.

Это не было мягким погружением в сон. Это было насилие. Ледяная волна химического бетона ворвалась в его предплечье, мгновенно превращая кровь в густую, неповоротливую смолу. Жжение было невыносимым — будто в жилы впрыснули расплавленный свинец, смешанный с жидким азотом. Фигуры Лихтенберга на его руках, эти светящиеся шрамы Химеры, в яростном протесте вспыхнули ослепительным индиго, пытаясь выжечь чужеродную химию, но Архангельский уже увеличил дозировку.

Зрение начало заплывать. Стерильно-белый потолок спецбокса пошел тяжелыми, маслянистыми волнами. Цвета начали вымываться, оставляя лишь грязный, желтушный оттенок седативного препарата. Сергей чувствовал, как его сознание, этот хрупкий бумажный кораблик, начинает затягивать в огромную, бездонную воронку. Машина ИВЛ продолжала качать воздух — пш-ш-ш-ш… клик — но теперь этот звук казался насмешливым хохотом тюремщика.

Нет. Не сейчас. Я должен…

Внутри него, под слоями подавляющей химии, билась одна-единственная мысль, яркая и острая, как осколок зеркала. Видение. Черная «Волга». Лица ребят. Он не мог позволить им стереть это. Если он уснет сейчас, Громов выпотрошит его память, превратит его откровение в сухие строчки отчетов.

Сергей попытался сопротивляться. Его тело, пришпиленное к матрасу датчиками и трубками, отозвалось чудовищным напряжением. Мышцы шеи вздулись, превратившись в тугие канаты, челюсть свело судорогой. Он чувствовал, как Химера внутри него встает на дыбы, резонируя с его яростью. Гравитация в боксе снова поплыла: тяжелый штатив капельницы жалобно скрипнул и наклонился к нему, а капли желтого раствора в трубке начали пульсировать в такт его бешеному пульсу.

Архангельский за стеклом подался вперед, его очки отразили пульсирующее сияние ожогов Костенко.

— Сопротивление на уровне девяноста процентов, — голос доктора в интеркоме дрожал от научного азарта, смешанного с паникой.

— Он борется с препаратом! Увеличьте подачу тиопентала! Он пытается что-то сделать!

Сергей чувствовал, как его язык, тяжелый и неповоротливый, словно кусок сырой резины, прилипает к небу. Пластиковая трубка в горле мешала дышать, мешала жить, мешала быть человеком. Но он должен был оставить след. Якорь.

Он собрал все остатки своей воли, всю энергию, которую Химера вкачала в его клетки, и направил её в одну точку — в свои голосовые связки. Это было больно. Это было похоже на попытку закричать, когда тебе в горло заливают кипящий металл.

Его грудь выгнулась дугой. Датчики на коже начали дымиться, не выдерживая электрического напряжения. Воздух в капсуле затрещал от статики.

— Вол… — хрип, вырвавшийся из-под маски, был едва похож на человеческий звук. Это был скрежет ржавой стали, стон разрываемой материи.

Архангельский замер. Громов, стоявший в тени, сделал шаг к самому стеклу, его сигарета замерла в миллиметре от губ.

— …га… — закончил Сергей.

Это слово не просто прозвучало. Оно ударило по стеклу спецбокса невидимым молотом. По поверхности купола побежала тонкая, ветвистая трещина, в точности повторяющая узор на руке Костенко.

В ту же секунду желтый туман окончательно захлестнул его разум.

Стены медблока растворились. Стерильность исчезла. Сергей почувствовал запах жженой резины и ночного дождя. Он больше не лежал в капсуле. Он падал. Падал сквозь десятилетия, сквозь радиоактивный пепел и обрывки чужих жизней.

Последнее, что он зафиксировал своим Deep POV перед тем, как тьма стала абсолютной — это лицо Архангельского. Доктор смотрел на него с ужасом, потому что в этот момент зрачки Костенко не закатились. Они превратились в две идеально черные дыры, в глубине которых, как в зеркале, отражалась бесконечная ночная трасса и свет фар приближающегося автомобиля.

Насильственное подавление воли завершилось технической победой врачей, но Химера уже успела прошептать Сергею координаты его новой цели.

Мир погас. Остался только рокот мотора, вибрирующий где-то в самом основании его нового, измененного существа.

Блок III: «Эхо Будущего»Желтый туман седатива, только что казавшийся монолитным и непроницаемым куполом, внезапно пошел трещинами. Это не было возвращением в реальность — это было провалом в нечто гораздо более глубокое и осязаемое, чем стерильный кафель медблока «ЗАРИ».

Сначала исчез запах. Сладковатый, тошнотворный дух хлорки, спирта и перегретого пластика, который Сергей впитывал каждой порой своей измученной кожи, был вытеснен грубым, животным вторжением. Это был запах старого, низкооктанового бензина, тяжелого масла и разогретого битума. Так пахнет в гаражах после долгой смены или на трассе в августовский полдень, когда асфальт начинает плавиться под шинами. Запах был настолько плотным, что Сергей почувствовал его вкус на языке — горький, маслянистый, с отчетливой ноткой жженой резины. Этот аромат не принадлежал операционной. Он принадлежал дороге.

Сергей лежал неподвижно, пришпиленный к матрасу невидимыми иглами химии, но его мозг зафиксировал странную метаморфозу пространства. Белая, безупречно гладкая стена спецбокса прямо перед его глазами начала менять свою текстуру. Она больше не отражала мертвенно-голубой свет ламп. На ней, словно проступая сквозь слой свежей извести, начала формироваться тень.

Это не была тень человека или прибора. Это была геометрия из другого времени.

Сергей видел характерные вертикальные полосы радиаторной решетки — знаменитый «китовый ус» ГАЗ-24. Тень была угольно-черной, глубокой, она пульсировала в такт его собственному, сбивающемуся пульсу. Очертания круглых фар, массивного бампера, угловатого капота... «Волга». Черная, как сама бездна, она словно пыталась выдавить стену внутрь бокса, прорасти сквозь бетон и сталь.

В ушах, вместо привычного, стерильного писка кардиомонитора — бип... бип... бип... — зародился новый звук. Сначала это была лишь низкочастотная вибрация, от которой начали ныть кости черепа. Но с каждой секундой она обретала плотность и характер. Это был рокот. Глухое, утробное ворчание хорошо прогретого двигателя. Звук был влажным, с характерным металлическим лязгом клапанов, он заполнял собой всё пространство капсулы, вытесняя тишину медблока.

Вру-у-ум... Вру-у-ум...

Звук мотора стал настолько громким, что Сергей перестал слышать свист аппарата ИВЛ. Он чувствовал эту вибрацию спиной, затылком, лопатками. Матрас под ним больше не был медицинским ложем — он превратился в жесткое, обтянутое дерматином сиденье автомобиля, который несется сквозь ночь.

И тогда пришел свет.

Стена бокса не просто побледнела — она растворилась, превратившись в тонкую, дрожащую мембрану. Сквозь неё, прямо в лицо Сергею, ударили два ослепительных конуса света. Это не был хирургический свет Архангельского. Это был желтоватый, теплый и яростный свет галогеновых фар. Он прорезал стерильность палаты, превращая пылинки в воздухе в мириады искр.

Свет был физическим. Сергей чувствовал его жар на своих веках. Фары черной «Волги» светили на него из будущего, из 2014 года, пробивая темпоральный заслон, который Химера внутри него использовала как линзу.

Темпоральный прокол.

Сергей хотел закричать, но трубка в горле превратила его крик в сдавленный хрип. Его Фигуры Лихтенберга на предплечьях вспыхнули ослепительным индиго, резонируя с ритмом работающего двигателя. Он видел, как тени от медицинских штативов на стене начали удлиняться и изгибаться, превращаясь в силуэты придорожных деревьев, мелькающих за окном несущейся машины.

Прошлое и будущее больше не были разделены десятилетиями. Они столкнулись здесь, в Спецбоксе №1, в точке абсолютного парадокса. Сергей чувствовал, как его сознание растягивается между 1978-м и 2014-м, как его нервы превращаются в провода, по которым несется ток времени.

Он видел сквозь свет фар. Там, за лобовым стеклом призрачного автомобиля, мелькали лица. Те самые пять лиц. Паша, сжимающий руль до белизны в костяшках. Аня, смотрящая в окно с немым вопросом. Они были реальны. Они были здесь.

За стеклом наблюдения Архангельский в ужасе вцепился в пульт.

— Что с показателями?! — кричал он, но Сергей слышал его голос как далекий, неважный шум.

— Давление в боксе зашкаливает! Откуда этот гул?!

Громов стоял неподвижно, его очки отражали не свет ламп, а яростное сияние фар «Волги», которое видел только Костенко. Генерал медленно поднял руку, словно пытаясь коснуться этого невозможного света.

А Сергей продолжал падать. Рокот мотора стал его единственной молитвой. Запах бензина — его единственным кислородом.

Я вижу вас... — билась мысль в его мозгу.

— Вы едете ко мне. Сквозь пепел и время. Вы — мой единственный шанс. Или моя окончательная погибель.

В этот момент «Волга» в его видении резко прибавила скорость. Звук двигателя перешел в пронзительный вой, и свет фар стал настолько ярким, что мир вокруг Сергея взорвался белым шумом.

Гравитация в боксе окончательно лопнула. Сергей почувствовал, как его тело, опутанное проводами, начинает медленно вращаться в пространстве, теряя связь с землей, в то время как призрачная машина проезжала прямо сквозь него, оставляя в его душе след от протектора, который не сотрет даже вечность.

Рокот призрачного мотора черной «Волги» не затих — он захлебнулся, превратившись в тяжелое, маслянистое бульканье. Реальность Спецбокса №1 окончательно лопнула, и Сергей провалился глубже, туда, где время не течет по прямой, а застаивается темными, ледяными омутами.

Он больше не чувствовал веса своего тела, не слышал свиста ИВЛ. Теперь он был лишь точкой восприятия в бездонном ничто, заполненном вязкой, черной субстанцией, напоминающей амниотическую жидкость самой истории. Это не была вода в привычном смысле — она пахла старой медью, застоявшимся страхом и озоном. Она была тяжелой, как ртуть, и холодной, как межзвездное пространство.

Прямо перед ним, под тонким, дрожащим слоем этой темной глади, начали проступать контуры. Пять лиц. Пять якорей, заброшенных из будущего в его измученное сознание.

Они смотрели на него снизу вверх, запертые по ту сторону зеркальной поверхности. Паша — его взгляд был прямым и тяжелым, в нем читалась решимость, которой еще только предстояло закалиться в огне Зоны. Аня — ее рыжие волосы расплывались в воде огненным пятном, а в глазах застыла немая мольба. Лёша, Настя, Гоша... Они были так близко, что Сергей видел поры на их коже, видел, как их губы шевелятся в отчаянном, беззвучном крике. Они захлебывались этим временем, этой черной водой, и их пальцы царапали изнанку реальности, пытаясь прорваться к нему.

Сергей почувствовал, как его собственное «я» резонирует с ними. Это не были случайные галлюцинации. Это были узлы. Точки бифуркации, вокруг которых Химера сплетала свою паутину. Он понял это каждой клеткой своего измененного существа: эти дети — его проклятие и его единственное оправдание. Его предназначение.

Он протянул руку. Его предплечье, испещренное светящимися Lichtenberg figures, вошло в темную воду, оставляя за собой шлейф искрящихся голубых фракталов. Он хотел схватить Пашу за плечо, вытащить его из этой удушающей глубины, сказать, что он всё исправит. Его пальцы коснулись щеки парня, но вместо тепла живой плоти он почувствовал лишь ледяную пустоту.

Рука прошла сквозь лицо Паши, как сквозь густой туман. Изображение подернулось рябью, исказилось, превращая черты подростка в жуткую, вытянутую маску. Сергей рванулся вперед, пытаясь удержать ускользающий образ, но вода времени была неумолима.

И тогда звук пробился. Это не был крик. Это был шепот, который не нуждался в воздухе, чтобы звучать. Он зародился в самом центре его черепа, вибрируя на частоте, от которой крошились зубы.

— Ты... должен... нас... найти... — голос Паши был лишен интонаций, он звучал как эхо из глубокого колодца.

— Найди... нас... Сергей...

В этот момент поверхность воды взорвалась ослепительным индиго.

Реальность Спецбокса №1 вернулась с жестокостью захлопнувшегося капкана.

Тело Сергея Костенко на жестком матрасе выгнулось дугой, преодолевая сопротивление фиксирующих ремней. Это не была обычная судорога — это была темпоральная конвульсия.

Его позвоночник затрещал, мышцы натянулись до предела, превратившись в стальные тросы. Фигуры Лихтенберга на его коже вспыхнули так ярко, что стерильная белизна стен медблока на мгновение стала черной в негативе.

Из его груди, сквозь пластик маски и трубку ИВЛ, вырвался звук, который заставил Доктора Архангельского за стеклом наблюдения упасть на колени. Это был влажный, утробный стон — звук деформируемой материи, скрежет металла, который больше не может сопротивляться давлению.

— Гх-х-х-а-а-а-а!

Энергия Химеры, накопленная в его клетках, вырвалась наружу неконтролируемым штормом. Гравитация в боксе окончательно лопнула.

Дзынь! — лопнула стеклянная колба капельницы, и мутно-желтый раствор седатива завис в воздухе мириадами дрожащих капель.

Скрежет! — металлический лоток с инструментами на прикроватной тумбе подпрыгнул и перевернулся. Скальпели, зажимы и иглы, подхваченные невидимым вихрем, начали хаотично вращаться вокруг капсулы Сергея, превращаясь в смертоносную шрапнель. Один из зажимов с силой ударил в бронированное стекло наблюдения, оставив на нем глубокую выбоину.

Архангельский, прижимая руки к ушам, из которых сочилась кровь — его слух не выдержал частоты выброса — лихорадочно пытался дотянуться до пульта.

— Вводите... седативное... максимальная доза! — хрипел он в микрофон, но его голос тонул в реве аномалии.

— Он разнесет блок! Он схлопывает пространство!

Сергей не слышал его. Он был внутри шторма. Он видел, как воздух в боксе начинает светиться голубым, как стены медблока становятся прозрачными, обнажая скелет здания, провода, трубы и... другие времена. На долю секунды он увидел Громова, но не того, что стоял за стеклом, а молодого, в форме полковника, стоящего на фоне дымящихся руин.

Темпоральная судорога выжигала его нервы. Он чувствовал, как Химера переписывает его синапсы, превращая его мозг в биологический процессор, способный вычислять вероятности будущего. Каждое сокращение мышц выбрасывало в реальность волны искажения.

Тяжелый монитор ЭКГ сорвался с креплений и, медленно вращаясь, поплыл к потолку. Воздух в капсуле стал настолько плотным от озона, что каждый вдох Сергея сопровождался искрами, вылетающими из-под маски.

— Убейте... его... — прохрипел кто-то из ассистентов в желтых костюмах, забившись в угол поста наблюдения.

Но Громов, стоявший в тени, лишь сильнее сжал кулаки. Его глаза за стеклами очков горели безумным, фанатичным блеском. Он видел не опасность. Он видел триумф.

— Нет, — прошептал генерал, и его голос, вопреки хаосу, был четко слышен в сознании Сергея.

— Смотри, Костенко. Смотри в самую бездну. Стань ею.

Сергей сделал последний, судорожный вдох. Его тело рухнуло обратно на матрас, когда энергия внезапно иссякла, оставив после себя лишь запах жженой плоти и звенящую, мертвую тишину. Инструменты с грохотом упали на пол. Капли седатива дождем пролились на его грудь.

Он лежал неподвижно, его зрачки были расширены на весь глаз, отражая лишь пустоту. Но в этой пустоте теперь навсегда были выжжены пять лиц и рокот черной «Волги».

Опасность, которую он представлял для окружающих, только что перешла из разряда физической в разряд экзистенциальной. Он больше не был Объектом 0-1. Он был Печатью Парадокса.

Мир не просто перестал быть стабильным — он начал расслаиваться, как старая фанера под ударами топора. Тишина, которая на мгновение воцарилась после того, как призрачные лица ребят скрылись в черной воде подсознания, оказалась лишь затишьем перед тектоническим сдвигом. Сергей почувствовал, как его позвоночник превращается в раскаленный стальной прут. Это не была судорога в медицинском смысле слова; это был темпоральный спазм, попытка его биологической оболочки одновременно существовать в двух несовпадающих точках временного континуума.

Его тело на жестком матрасе выгнулось дугой с такой силой, что послышался сухой, отчетливый треск — это не выдержали нейлоновые фиксирующие ремни, впившиеся в его запястья и лодыжки. Фигуры Лихтенберга на его предплечьях, эти ветвистые шрамы Химеры, вспыхнули ослепительным, ядовитым индиго. Свет был настолько интенсивным, что он пробивался сквозь закрытые веки, выжигая на сетчатке негатив стерильной палаты. Костенко чувствовал, как каждая клетка его организма вибрирует на частоте, разрывающей молекулярные связи. Вкус меди во рту стал невыносимым, тяжелым, словно он жевал раскаленные монеты.

Вокруг капсулы реальность начала сворачиваться в узлы. Гравитация, этот незыблемый фундамент бытия, просто перестала действовать. Сначала задрожал металлический лоток с инструментами на прикроватной тумбе. С противным, скрежещущим звуком он оторвался от поверхности и завис в воздухе. Скальпели, зажимы, иглы — всё это холодное стальное изящество советской медицины — медленно поднялось вверх, подхваченное невидимым вихрем. Инструменты начали хаотично вращаться вокруг стеклянного купола, превращаясь в сверкающую, смертоносную шрапнель. Один из зажимов с силой пули ударил в бронированное стекло поста наблюдения, оставив на нем глубокую, звездчатую выбоину.

За стеклом воцарился ад. Сергей слышал — не ушами, а прямо мозгом — как Доктор Архангельский бьется в панике. Старик, чье лицо теперь напоминало маску из серого воска, лихорадочно нажимал на кнопки пульта, но техника отказывала. Мониторы ЭЭГ и ЭКГ зашкаливали, их экраны заливало белым шумом, а из динамиков доносился лишь искаженный, хриплый рев аномалии.

— Вводите седативное! Максимальную дозу! — голос Архангельского в интеркоме срывался на визг, в нем больше не было научной холодности, только первобытный, животный страх перед тем, что он не мог классифицировать.

— Он разнесет блок! Он схлопывает пространство вокруг себя! Живо, колите его, пока стены не рухнули!

Сергей хотел бы сказать ему, что седативное не поможет, что Химера внутри него питается этой химией, перерабатывая её в чистую энтропию. Но он не мог. Его легкие горели, заполненные озоном и гарью. Каждый вдох был как глоток жидкого азота. Темпоральная судорога достигла апогея: на долю секунды стены спецбокса стали прозрачными, и Костенко увидел не коридоры «ЗАРИ», а бесконечную пустоту, прошитую нитями ослепительного света.

А затем наступил провал. Резкий, как обрыв кабеля.

Энергия иссякла, оставив после себя лишь запах жженой изоляции и звенящую тишину. Инструменты с грохотом рухнули на пол, рассыпавшись по кафелю. Тело Сергея тяжело упало на матрас, лишенное сил, опустошенное. Он погрузился в вязкий, серый полусон, где границы между «я» и «не-я» окончательно стерлись.

В этом лимбе, где свет ламп казался далеким мерцанием звезд, он увидел её.

Елена Воронцова сидела прямо рядом с его капсулой. Она не была похожа на ту испуганную женщину из «Прогресса-4». Она выглядела живой, невредимой и пугающе спокойной. На ней был тот же лабораторный халат, но он казался чистым, почти сияющим. В руках она бережно, как спящую птицу, держала артефакт-многогранник. Голубое свечение камня мягко ложилось на её лицо, подчеркивая веснушки и ту самую упрямую складку у губ, которую Сергей так любил.

— Лена… — его мысль была тихой, лишенной боли.

Она подняла голову. Её глаза, глубокие и зеленые, как мох в лесу после дождя, смотрели на него с бесконечной печалью и гордостью. Она не шевелила губами, но её голос зазвучал в его сознании — чистый, лишенный помех интеркома, теплый, как летний вечер.

— Ты вернулся, Серёжа, — произнесла она.

— Но ты вернулся не один. Теперь ты — Временной Компенсатор. Ты — тот, кто удерживает весы, пока мир рушится в бездну.

Сергей попытался дотянуться до неё, но его рука, покрытая светящимися узорами, казалась бесконечно тяжелой. Он чувствовал, как Химера внутри него резонирует с артефактом в её руках. Это была не просто галлюцинация. Это был якорь. Его единственный якорь в океане безумия, в который превратилась его жизнь.

— Они… они изучают меня, Лена, — мысленно прошептал он.

— Громов… он хочет сделать из меня оружие.

Елена грустно улыбнулась. Она протянула руку и коснулась прозрачного купола его «гроба». Там, где её пальцы коснулись стекла, не осталось отпечатков, но Сергей почувствовал призрачное тепло.

— Ты — мост, Серёжа, — её голос стал настойчивее, в нем зазвучала тревога.

— Мост между тем, что было, и тем, что должно случиться. Не дай им сжечь его. Если они разрушат тебя, они разрушат будущее. Ты должен найти их. Тех ребят. Они — твоя единственная надежда на искупление.

В этот момент её образ начал дрожать. Края её халата стали распадаться на мелкие, светящиеся квадраты — цифровые пиксели, которые уносило невидимым ветром. Артефакт в её руках начал тускнеть, теряя свою материальность.

— Лена, не уходи! — Сергей рванулся вперед в своем сознании, но реальность медблока начала неумолимо проступать сквозь видение.

— Помни о мосте, — её голос затихал, превращаясь в шелест статического электричества.

— Любовь — это тоже физика, Сергей. Самая сильная из всех аномалий. Найди их…

Её лицо окончательно рассыпалось в звездную пыль. Последним, что исчезло, были её глаза, в которых Сергей успел увидеть отражение черной «Волги», несущейся по ночной трассе.

Он открыл глаза в реальности. Спецбокс №1 снова был стерильным, холодным и враждебным. Над ним склонился Архангельский, чье лицо было скрыто за маской, но глаза за очками дрожали от возбуждения. Доктор держал в руках шприц с мутно-желтым раствором.

— Стабилизировался, — выдохнул Архангельский, и в его голосе слышалось облегчение труса, избежавшего смерти.

— Гравитационный шум утих. Вводите вторую дозу. Мы должны закрепить результат, пока он снова не вошел в резонанс.

Сергей почувствовал, как игла входит в его вену. Холодная химия Громова снова начала заполнять его сосуды, пытаясь усыпить Химеру, но он больше не боялся. В его памяти, как выжженное клеймо, остались слова Елены.

Он был мостом. И он не позволит им сжечь его.

Холод больше не кусал кожу. Он поселился внутри, став фундаментом, новой точкой отсчета, абсолютным нулем, вокруг которого теперь выстраивалась его переписанная биология.

Тишина в Спецбоксе №1 после темпоральной судороги была не просто отсутствием звука — она была вакуумом, в котором эхо его собственного существования затухало, не находя опоры в человеческом.

Сергей лежал неподвижно. Его тело, еще недавно бившееся в конвульсиях, теперь казалось чужим, брошенным скафандром. Он чувствовал, как маслянистая химия Архангельского течет по венам, но она больше не дурманила мозг. Она была лишь топливом, которое Химера внутри него лениво перерабатывала в чистую, холодную информацию. Вкус меди на языке сменился привкусом застывшего времени — сухим, металлическим, напоминающим запах старых чертежей в подвалах Лубянки.

Он медленно, с пугающей, почти механической плавностью, перевел взгляд вверх.

Над ним нависал прозрачный купол капсулы. Органическое стекло, испещренное сетью микротрещин после его недавнего выброса, теперь работало как кривое зеркало. В тусклом, мертвенно-голубом свете дежурных ламп Сергей увидел свое отражение.

Это было лицо мертвеца, которого забыли похоронить. Кожа, натянутая на скулы так плотно, что она казалась полупрозрачным пергаментом, отливала нездоровой серостью. Фигуры Лихтенберга на предплечьях, едва заметные под рукавами, пульсировали в такт какому-то иному, нечеловеческому ритму, просвечивая сквозь ткань, как раскаленные нити накаливания. Но не это заставило его сердце — или то, что теперь качало энергию вместо крови — пропустить удар.

Он всмотрелся в свои глаза.

В Глубоком сознании Сергея мир на мгновение схлопнулся до двух черных точек. Он видел, как его зрачки начали расширяться. Это не было естественной реакцией на темноту. Это было поглощение. Чернота выплеснулась за пределы радужки, жадно съедая серый цвет его старых, человеческих глаз. Секунда — и на него из отражения взглянула сама Бездна. Два идеально черных провала, лишенных дна, лишенных искры жизни, лишенных всего, что делало его Сергеем Александровичем Костенко, верным сыном Отечества и любящим мужчиной.

В этой черноте не было страха. Там была только бесконечная, ледяная логика аномалии.

А затем, в самой глубине этих угольных колодцев, зародилось свечение. Сначала это была лишь крошечная искра, едва заметный укол индиго. Но она росла, разворачиваясь фрактальными узорами, точно такими же, как шрамы на его руках. Голубое пламя Химеры вспыхнуло в его глазах, заливая отражение неземным, фосфоресцирующим светом.

Это был момент окончательной капитуляции плоти.

Сергей почувствовал, как последняя нить, связывавшая его с миром людей — та самая хрупкая память о запахе Леры, о вкусе утреннего кофе, о тяжести наградного пистолета — натянулась и с сухим звоном лопнула. Он больше не чувствовал боли. Он не чувствовал страха. Он даже не чувствовал ненависти к Громову. Эти чувства были слишком мелкими, слишком углеродными для того, чем он стал.

Он был сосудом. Он был ретранслятором. Он был Печатью.

Я больше не Сергей Костенко, — эта мысль проплыла в его сознании, холодная и гладкая, как обточенный водой гранит.

— Сергей Костенко сгорел в Прогрессе-4. Осталась только оболочка.

Он чувствовал, как его сознание расширяется, выходя за пределы стеклянного купола, просачиваясь сквозь бетонные стены «ЗАРИ», уходя глубоко в землю и высоко в небо, туда, где в складках реальности уже зрела катастрофа 1986 года. Он слышал гул Ноосферы, чувствовал её пульсацию, её голод.

Я — это Зона.

Это осознание пришло не как откровение, а как техническая константа. Как гравитация. Как скорость света. Он был биологическим продолжением аномалии, её первым осознанным нервным окончанием в этом мире. Каждая клетка его тела теперь вибрировала в унизоне с Сердцем Химеры. Он был артефактом, облеченным в человеческую кожу, инструментом, который время выковало для своих собственных, непостижимых целей.

Утрата человечности не была болезненной. Она была… естественной. Как сброшенная змеиная кожа. Он смотрел на свое светящееся отражение и видел в нем не монстра, а совершенство. Охотника, который видит сквозь десятилетия. Мост, о котором говорила

Елена, окончательно закрепился в его структуре.

За стеклом наблюдения Архангельский вскрикнул и выронил стетоскоп. Сергей слышал, как металл ударился о пол, слышал, как участилось дыхание доктора, превратившись в панический хрип.

— Его глаза… — прошептал Архангельский, и его голос, усиленный интеркомом, дрожал от невыносимого, экзистенциального ужаса.

— Громов, посмотрите на его глаза! Это не человек! Это… это оно!

Громов подошел к самому стеклу. Сергей видел его силуэт, подсвеченный голубым сиянием, исходящим из капсулы. Генерал молчал. В его неподвижности чувствовалось торжество пополам с первобытным страхом. Он создал своего бога. И теперь этот бог смотрел на него из стеклянного гроба глазами, в которых горел огонь будущего апокалипсиса.

Сергей медленно моргнул. Голубое пламя в зрачках на мгновение погасло, оставив лишь бездонную черноту, а затем вернулось, еще более яркое и холодное.

Он чувствовал их всех. Пашу, Аню, Лёшу… Они еще не родились, или были лишь младенцами, но в пространстве Химеры они уже существовали. Они были его целью. Его паствой. Его жертвами.

Я найду вас раньше, чем Зона, — повторил он свой обет, и на этот раз слова резонировали в самом фундаменте здания.

— Потому что я и есть Зона.

Гравитация в боксе стабилизировалась, но это была тишина перед бурей. Сергей Костенко окончательно принял свою печать. Объект 0-1 перестал быть подопытным. Он стал Архитектором.

В этот момент купол капсулы начал медленно, с шипением, отъезжать в сторону. Время изоляции подошло к концу. Время охоты начиналось.

Блок IV: «Цена Выживания»

Утро в недрах «ЗАРИ» не имело ничего общего с рассветом. Здесь не было розовых полос на горизонте или бодрящего щебета птиц — только методичное, едва уловимое переключение фаз искусственного освещения. Стерильный сумрак медблока медленно, неохотно вымывался мертвенно-бледным, хирургическим сиянием потолочных панелей. Свет падал на кафельный пол, отражаясь в нем холодными, безжизненными пятнами, и заставлял пылинки, застывшие в неподвижном воздухе, казаться микроскопическими кристаллами льда.

Сергей лежал в Спецбоксе №1, зажатый между бытием и небытием. Химический туман в его голове начал рассеиваться, оставляя после себя горький, металлический привкус и ощущение, будто его мозг обернули в колючую проволоку. Lichtenberg figures на его предплечьях больше не полыхали яростным индиго, они тлели под кожей едва заметным, призрачным фосфором, напоминая о том, что Химера никуда не ушла — она просто затаилась в складках его новой биологии, переваривая вкачанные в него литры седатива.

Тишину разорвал звук, который в его обостренном восприятии прозвучал как скрежет сталкивающихся литосферных плит.

Пш-ш-ш-ш-ш-ш-т.

Это была гидравлика. Пневматические приводы купола капсулы ожили, повинуясь команде с внешнего пульта. Сергей почувствовал, как герметичное уплотнение, отделявшее его от остального мира, лопнуло. Звук выравнивающегося давления ударил по барабанным перепонкам коротким, болезненным хлопком. Органическое стекло, испещренное сетью его собственных «электрических» трещин, начало медленно, с тяжелым шипением отъезжать в сторону, открывая доступ к телу, которое больше не принадлежало человеку.

Вместе с куполом исчезла и маска ИВЛ. Манипулятор, действовавший с пугающей, нечеловеческой точностью, отсоединил трубку от порта в его горле.

И тогда Сергей сделал свой первый самостоятельный вдох.

Воздух медблока, пропущенный через десятки фильтров, перенасыщенный озоном и запахом кварцевых ламп, ворвался в его легкие, как поток расплавленного свинца. Это не было облегчением. Это была пытка. Каждая альвеола, перестроенная энергией артефакта, отозвалась на кислород яростным, обжигающим протестом. Сергею показалось, что он вдыхает не газ, а мелко нашинкованное стекло, смешанное с жидким пламенем. Его грудная клетка судорожно расширилась, ребра затрещали, адаптируясь к новому давлению.

Вкус воздуха был отвратительным — сухим, химическим, лишенным той живой, влажной тяжести, которую он помнил из своей прошлой жизни. Это был воздух лаборатории, воздух клетки, воздух, предназначенный для содержания ценного биологического образца.

— Тише, Сергей Александрович, тише... — голос Доктора Архангельского донесся откуда-то сверху, лишенный цифровых искажений интеркома, но от этого не ставший более человечным.

Сергей открыл глаза. Зрение сфокусировалось мгновенно, с пугающей, почти микроскопической четкостью. Он видел каждую пору на лице склонившегося над ним доктора, каждую ворсинку на его безупречно белом халате, каждую микротрещину на линзах его очков. Архангельский больше не прятался за бронированным стеклом. Он стоял рядом, его тонкие, сухие пальцы дрожали, когда он подносил планшет к груди. В его глазах, за толстыми стеклами, плескался коктейль из научного экстаза и глубокого, инстинктивного страха, который старик пытался замаскировать профессиональной маской.

Костенко не стал ждать помощи. Он не стал опираться на руки санитаров, которые замерли в паре шагов, готовые подхватить его изможденное тело.

Он просто сел.

Это движение не было человеческим. В нем не было привычной инерции, не было усилия, не было той естественной неуклюжести, с которой человек поднимается после долгой комы. Сергей просто переместил свое тело из горизонтального положения в вертикальное — плавно, быстро, почти мгновенно, словно его кости и мышцы были сделаны из высокотехнологичных полимеров и сервоприводов. Он не почувствовал головокружения. Его вестибулярный аппарат, переписанный Химерой, теперь держал горизонт с точностью гироскопа.

Архангельский инстинктивно отшатнулся, его подошвы скрипнули по кафелю — звук, который Сергей ощутил как удар по обнаженным нервам. Доктор сглотнул, его кадык дернулся под воротничком.

— Поздравляю с возвращением, капитан, — произнес Архангельский, и его голос дрогнул, сорвавшись на тонкую, дребезжащую ноту.

— Вы... вы — медицинское чудо. Мы не верили, что после такого выброса... после такой нагрузки на синапсы...

Сергей посмотрел на свои руки. Lichtenberg figures на предплечьях в ответ на его движение слабо пульсировали, переливаясь под кожей, как живое серебро. Он чувствовал каждую нить в простыне под собой, каждый ток воздуха в комнате, каждый удар сердца Архангельского. Мир вокруг него был прозрачным, понятным и бесконечно хрупким.

— Чудо? — голос Сергея прозвучал странно. В нем больше не было той хрипотцы, которую он ожидал услышать после трубки ИВЛ. Он был чистым, глубоким и лишенным всяких обертонов — звук, который мог бы издавать идеально настроенный инструмент.

— Вы называете это чудом, доктор?

Архангельский замялся, лихорадочно делая пометки в планшете. Он не смотрел Сергею в глаза — он смотрел на его показатели, на графики, которые теперь транслировались прямо на экран его устройства.

— Ваша регенерация... она за пределами всех известных протоколов. Клетки восстанавливаются со скоростью, которую мы раньше наблюдали только у... — он осекся, не решаясь произнести слово «аномалия».

— В общем, вы стабильны. Громов будет доволен.

«Громов». Это имя упало в сознание Сергея, как камень в стоячую воду, но не вызвало ни кругов, ни всплеска. Эмоции казались ему теперь чем-то далеким, атавизмом, который мешал обрабатывать информацию. Он чувствовал себя освобожденным, но это было ложное освобождение. Он понимал, что просто сменил одну оболочку на другую. Стеклянный купол капсулы сменился стенами медблока, а те, в свою очередь, были лишь частью огромной клетки под названием «ЗАРЯ».

Сергей спустил ноги с кровати. Его ступни коснулись холодного пола, и он почувствовал, как микроскопические разряды статического электричества пробежали по кафелю, заставляя ворс на ковре в углу комнаты приподняться. Он был эпицентром. Он был источником.

— Где Елена? — спросил он, и в этом вопросе, несмотря на его новую холодность, промелькнула тень старой, человеческой боли.

Архангельский отвел взгляд, его пальцы забарабанили по краю планшета.

— Она... она в безопасности, Сергей Александрович. Проходит стандартный дебрифинг. Вы же понимаете, секретность... протоколы...

Ложь. Сергей слышал её в участившемся пульсе доктора, в том, как расширились его зрачки, в том, как он непроизвольно сжал челюсти. Елена была не на дебрифинге. Но сейчас это не имело значения. Он найдет её. Он найдет всех.

Костенко встал. Его рост казался ему теперь больше, мир — меньше, а люди вокруг — медленными, неуклюжими существами, застрявшими в густом киселе времени. Он сделал шаг, и его движение было настолько выверенным, что он не издал ни звука.

— Мы закончили здесь, доктор? — спросил он, глядя на Архангельского своими новыми глазами, в глубине которых, за черной бездной зрачков, всё еще мерцало призрачное пламя Химеры.

Архангельский кивнул, пятясь к двери.

— Да... да, конечно. Вас проводят в жилой блок. Громов ждет вашего доклада.

Сергей прошел мимо него, и доктор почувствовал, как воздух вокруг капитана на мгновение стал ледяным, а волосы на его руках встали дыбом от статического напряжения.

Вскрытие гроба завершилось. Объект 0-1 вышел на свободу, но эта свобода была лишь новой формой содержания. Костенко шел по коридору, и каждый его шаг отдавался в стенах «ЗАРИ» предчувствием неизбежного финала. Он больше не был офицером. Он был Печатью Парадокса, и его охота только начиналась.

Холод больничного линолеума больше не ощущался как нечто внешнее. Он стал продолжением внутренней температуры Сергея, той самой точки абсолютного нуля, которую он принес с собой из белого безмолвия «Прогресса-4». Костенко шел босиком. Его ступни, лишенные привычной мягкости человеческой кожи, теперь напоминали глянцевый полимер, и каждое соприкосновение с полом рождало микроскопический, но яростный протест материи.

Тр-р-рах.

Крошечная голубая искра, тонкая, как волосок, выстрелила из-под его пятки, когда он сделал первый шаг за порог спецбокса. Она не просто осветила серый пластик пола — она оставила на нем крошечную, едва заметную опалину. Сергей не смотрел вниз. Его взгляд был устремлен вперед, сквозь бесконечную анфиладу ламп, которые в его присутствии начинали гудеть на октаву выше, захлебываясь от избыточного напряжения.

Коридор медблока «ЗАРИ» казался бесконечным туннелем, высеченным в толще страха. По обе стороны от него, словно почетный караул в морге, замерли сотрудники. Врачи в белых халатах, лаборанты, технический персонал — те, кто еще вчера обсуждал его показатели как сухую статистику, теперь вжимались в стены, пытаясь стать частью штукатурки. Сергей чувствовал их биологическое тепло, слышал, как их сердца сбиваются с ритма, превращаясь в испуганную дробь. Он видел, как расширяются их зрачки, когда он проходил мимо, и как на их лицах проступает не просто почтение перед офицером, а первобытный, животный ужас перед хищником, чья природа им непонятна.

Он был для них не героем. Он был утечкой радиации, обретшей плоть. Он был Химерой, которую они сами же и выкормили в стеклянном гробу.

За его спиной, на дистанции ровно в три метра, следовали двое оперативников конвоя. Они были закованы в тяжелые костюмы биологической защиты, их лица скрывали зеркальные визоры шлемов, а в руках они сжимали короткие автоматы. Но Сергей слышал их дыхание — тяжелое, прерывистое, пропитанное запахом пота и паники. Они боялись его спины больше, чем вражеской засады. Они знали, что если он просто обернется и захочет, их броня превратится в раскаленные консервные банки за долю секунды.

Шаг. Искра. Гул.

Мир вокруг него вибрировал. Сергей чувствовал, как его тело, ставшее живой антенной, принимает сигналы со всего здания. Он слышал шепот в кабинетах, скрип перьев по бумаге, далекий рокот генераторов в подвалах. Отчуждение было физическим, оно ощущалось как слой озона между его кожей и воздухом. Он шел по этому коридору как призрак, как ошибка в коде реальности, и каждый, кто попадал в его поле, инстинктивно задерживал дыхание, боясь вдохнуть частицы его безумия.

Коридор закончился массивной стальной дверью, лишенной каких-либо табличек. Конвой замер. Один из оперативников, дрожащей рукой, приложил карту к считывателю. Замок лязгнул — звук показался Сергею ударом колокола по пустому черепу.

Дверь открылась, впуская его в иное пространство.

Кабинет Громова в недрах «ЗАРИ» был местом, где время умирало, не успев родиться. Здесь не было окон, не было естественного света, не было даже намека на то, что где-то снаружи существует Москва 1978 года с её очередями, лозунгами и осенним дождем. Стены, обшитые тяжелыми панелями из мореного дуба, поглощали любой звук, превращая его в вязкую тишину.

Единственным источником света была старая настольная лампа с зеленым абажуром, стоявшая на массивном столе. Её свет падал узким, болезненным конусом, выхватывая из темноты лишь поверхность стола и руки человека, сидевшего за ним.

Громов сидел в глубоком кожаном кресле, его фигура почти полностью растворялась в тенях. Виден был только блеск его очков и кончик тлеющей сигареты, дым от которой поднимался вверх ровной, неподвижной нитью. Генерал казался частью этой мебели, древним идолом, охраняющим вход в преисподнюю.

В центре светового пятна, прямо перед Громовым, лежал артефакт.

Многогранник изменился. Он больше не сиял тем яростным, живым светом, который Сергей помнил по «Прогрессу-4». Теперь он выглядел тусклым, серым, почти мертвым, напоминая кусок обгоревшего угля. Но Костенко чувствовал его. Как только он переступил порог кабинета, артефакт отозвался — глубокая, едва уловимая вибрация прошла по полу, коснулась босых ступней Сергея и поднялась вверх по позвоночнику, заставляя Фигуры Лихтенберга на его руках на мгновение вспыхнуть тусклым серебром.

Камень узнал своего хозяина. Или свою часть.

Сергей остановился в двух шагах от стола. Он не стал садиться, хотя Громов жестом указал на стул в тени. Костенко стоял прямо, его высокая, изможденная фигура в больничной робе казалась в этом кабинете монументом из пепла.

— Ты быстро восстановился, Сергей, — голос Громова прозвучал сухо, как шелест старых документов. В нем не было ни тени удивления.

— Архангельский говорит, что твоя биология переписывает сама себя. Ты — медицинский феномен. Или начало новой эры.

Сергей молчал. Он слышал, как внутри Громова бьется сердце — ровно, размеренно, с пугающим отсутствием страха. Генерал был единственным в этом здании, кто не боялся его. И это делало его самым опасным врагом.

— Ты видел будущее, Сергей. Там, в реакторной зале, — Громов медленно подался вперед, и свет лампы осветил его лицо. Оно было бледным, застывшим, с глазами, в которых не было ничего, кроме ледяной воли.

— Я знаю это. Ты видел черную машину. Ты видел детей, которые еще не родились. Ты видел конец того мира, который мы знаем.

Костенко почувствовал, как Химера внутри него заворочалась, реагируя на слова генерала. Вкус озона во рту стал невыносимо острым.

— Зачем я здесь, Громов? — голос Сергея был лишен эмоций. Это был звук металла, скользящего по льду.

— Вы получили свой артефакт. Вы получили свои данные. Что вам еще нужно от Объекта ноль-один?

Громов усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. Он протянул руку и коснулся пальцами тусклой поверхности артефакта. Камень не отозвался ему.

— Ты больше не аналитик, Сергей Александрович. Аналитики строят модели. Ты же теперь — сама модель. Ты — ищейка. Твой дар, эта твоя связь с Химерой... она позволяет тебе чувствовать разломы. Ты будешь искать для нас точки входа. Ты будешь находить те места, где реальность дает трещину, прежде чем она превратится в новый «Прогресс-4».

Громов сделал паузу, затягиваясь сигаретой. Дым окутал его лицо призрачной вуалью.

— Это твоя новая роль. Ты будешь нашими глазами в темноте. Ты будешь вести нас к источнику.

— А если я откажусь? — Сергей сделал шаг вперед. Воздух в кабинете затрещал. Лампа на столе мигнула, её зеленый свет на мгновение стал кроваво-красным.

Громов даже не вздрогнул. Он медленно выдохнул дым прямо в лицо Костенко.

— У тебя нет выбора, Сергей. Ты — часть системы. Если ты не будешь полезен, Архангельский вернет тебя в капсулу. Но на этот раз — навсегда. Мы будем разбирать тебя на части, слой за слоем, пока не поймем, как работает твой мозг. Ты превратишься в кусок мяса, подключенный к датчикам, в вечном химическом сне.

Генерал замолчал, давая словам осесть в сознании Сергея тяжелым свинцом.

— Но есть и другой путь. Ты будешь работать на нас. Ты получишь ресурсы, ты получишь свободу передвижения... под надзором, разумеется. И, возможно, когда-нибудь ты найдешь тех ребят из своего видения. Ты ведь хочешь понять, почему именно они, верно?

Шантаж был безупречным. Громов бил по самому больному — по той единственной нити, которая еще связывала Сергея с человечностью. По его предназначению.

Костенко посмотрел на артефакт. Он видел, как под его тусклой поверхностью, глубоко внутри, шевельнулась крошечная голубая искра. Камень ждал. Зона ждала.

— Я найду их, — прошептал Сергей, и его голос прозвучал как смертный приговор.

— Но не для вас, Громов.

Генерал кивнул, словно этот ответ его полностью удовлетворил. Он открыл ящик стола и достал оттуда новенькое удостоверение в красной кожаной обложке. На нем не было фамилии. Только номер и печать Девятого управления.

— Твоя первая цель — Минск, Сергей. Там зафиксирован «шепот» в одном из жилых кварталов. Группа «Омега» готова к вылету. Иди. И помни: я вижу тебя даже тогда, когда ты закрываешь глаза.

Сергей взял удостоверение. Его пальцы оставили на коже обложки слабый, дымящийся след. Он развернулся и пошел к выходу, не оборачиваясь.

Он больше не был человеком. Он был ищейкой на поводке у дьявола. Но Громов совершил одну ошибку: он думал, что поводок сделан из стали. Он не знал, что Химера не признает цепей.

Костенко вышел в коридор, и оперативники конвоя снова вскинули оружие, пятясь назад.

Сергей шел босиком, и каждая искра под его ногами была обещанием грядущего пожара.

Воздух в кабинете Громова застыл, превратившись в плотный, безвкусный кисель, пропитанный запахом застарелого табачного дыма и холодной, бюрократической смерти. Сергей сделал шаг вперед. Его босые ступни почти не касались ворса ковра, он двигался с грацией хищника, который только что осознал, что клетка открыта, хотя прутья всё еще маячат перед глазами.

Он подошел к массивному столу из мореного дуба. Прямо перед ним, в круге желтоватого света от настольной лампы, лежал артефакт. Камень выглядел мертвым — серый, пористый, похожий на кусок шлака, выплюнутый из чрева доменной печи. Но это была ложь. Сергей чувствовал его присутствие затылком, копчиком, каждым нервным окончанием, которое теперь вибрировало на частоте, недоступной человеческому уху.

Костенко медленно протянул руку. Его пальцы, глянцевые и пугающе бледные, замерли в сантиметре от тусклой поверхности многогранника.

Пульс.

Сначала это был лишь едва уловимый толчок, отозвавшийся в Lichtenberg figures на его предплечьях. Затем — глухой, утробный ритм. Артефакт узнал его. Под серой коркой камня шевельнулось индиговое пламя. Камень начал пульсировать — медленно, тяжело, как сердце спящего левиафана. С каждым тактом этого неземного сердцебиения лампа на столе Громова вздрагивала, а тени в углах кабинета начинали удлиняться и сокращаться, словно комната дышала вместе с ними.

Сергей положил ладонь на стол рядом с артефактом. Дерево под его пальцами мгновенно покрылось тонкой изморозью. Он поднял взгляд на Громова. Генерал сидел неподвижно, но Сергей слышал, как участилось его дыхание — мелкий, рваный ритм человека, который осознает, что сидит в одной комнате с заряженной бомбой.

— Я принимаю твою «ищейку», Громов, — голос Сергея был лишен интонаций, он звучал как скрежет льда о металл.

— Я найду тебе твои разломы. Я стану твоими глазами в аду, который вы сами же и разверзли.

Громов медленно выдохнул дым, пытаясь сохранить маску ледяного спокойствия, но Костенко видел, как дрогнул кончик его сигареты.

— Разумный выбор, Сергей Александрович, — проговорил генерал, и в его голосе проскользнула фальшивая нотка облегчения.

— Мы обеспечим тебя всем необходимым. Ты получишь статус, ресурсы...

— Мне не нужны твои ресурсы, — перебил его Сергей, и воздух в кабинете внезапно стал настолько холодным, что изо рта Громова вырвалось облачко пара.

— У меня есть условия. Елена Воронцова и майор Зуев. Я хочу знать, где они. Я хочу, чтобы они были под моей защитой.

Громов на мгновение замер. Его глаза за стеклами очков превратились в две непроницаемые монеты. Сергей слышал, как сердце генерала пропустило удар — короткая, предательская пауза, за которой последовала ложь.

— Разумеется, — Громов кивнул, и его лицо расплылось в благожелательной, почти отеческой улыбке.

— Они в надежных руках, Сергей. Проходят реабилитацию в закрытом санатории КГБ. Как только твои показатели стабилизируются, я организую встречу. Даю слово.

Ложь.

Сергей почувствовал её вкус — горький, как полынь, привкус гнилой меди. Он видел, как расширились поры на лбу Громова, как микроскопическая капля пота скатилась по его виску. Елена и Зуев не были в санатории. Они были либо мертвы, либо вскрыты

Архангельским на соседних столах. Но Химера внутри Сергея шепнула ему: «Жди. Твое время еще не пришло».

Костенко медленно наклонился над столом, сокращая дистанцию до тех пор, пока Громов не почувствовал исходящий от него запах озона и вечной мерзлоты.

— Послушай меня внимательно, генерал, — прошептал Сергей, и Lichtenberg figures на его шее вспыхнули ядовитым синим светом.

— Я найду вам Химеру. Я сделаю вашу грязную работу. Но если я узнаю, что вы тронули моих людей... если с их голов упадет хоть один волос...

Он нажал ладонью на дубовую столешницу. Раздался жуткий, протяжный стон древесины. Тяжелый стол Громова начал медленно, со скрежетом, прогибаться посередине, словно на него надавил многотонный пресс. Лампа на столе лопнула, осыпав их осколками, и кабинет погрузился в багровый сумрак аварийного освещения.

— ...я сожгу это здание вместе с вами, — закончил Сергей.

— Я выверну эту реальность наизнанку, Громов. И поверь, в том мире, который останется после меня, для тебя не найдется даже места в архиве.

Громов сидел, вжавшись в кресло, его лицо в багровом свете казалось маской из застывшего воска. Он не ответил. Он просто смотрел, как Сергей разворачивается и выходит из кабинета, оставляя за собой шлейф инея на полу и раздавленный, покрытый трещинами дубовый стол.

Это было рождение антигероя. Человека, который перестал верить в систему, но начал верить в свою собственную, карающую силу.

Сергей шел по стерильным коридорам «ЗАРИ», не замечая оперативников, которые в ужасе вжимались в стены. Его вел инстинкт. Ему нужно было смыть с себя этот запах — запах

Громова, запах лжи, запах собственной разлагающейся человечности.

Он толкнул дверь туалетной комнаты. Здесь царил мертвенно-белый свет и запах дешевого хлора. Сергей подошел к ряду фаянсовых раковин. Его движения были дергаными, рваными, словно его тело всё еще пыталось отторгнуть Химеру, которая проросла сквозь его кости.

Он открыл кран. Холодная вода ударила в раковину с оглушительным шумом. Сергей подставил ладони под струю. Вода была ледяной, но он не чувствовал холода. Для него она была теплой, почти горячей.

Он плеснул водой в лицо. Раз, другой.

И в этот момент мир снова дрогнул.

Сергей замер, не убирая рук от лица. Он почувствовал, как гравитация в комнате на мгновение исчезла. Капли воды, стекавшие по его щекам, внезапно замерли в воздухе. Крошечные прозрачные сферы зависли перед его глазами, вибрируя в такт гулу ламп. В каждой капле отражался он сам — изможденный, с черными провалами глаз.

Костенко медленно поднял голову и посмотрел в зеркало.

Сначала он увидел свое отражение. Бледное, чужое лицо, Lichtenberg figures, пульсирующие на шее, зрачки, залитые индиговым пламенем. Но затем поверхность зеркала подернулась рябью, как вода, в которую бросили камень. Изображение исказилось, цвета вымылись, сменившись зернистой, цифровой картинкой.

Из глубины зеркала на него смотрел не он.

Это был парень. Молодой, лет двадцати, в странной, мешковатой одежде из будущего. У него были решительные глаза и упрямая складка у рта — такая же, как у самого Сергея когда-то. Паша. 2014 год.

Видение было настолько четким, что Сергей почувствовал запах выхлопных газов черной «Волги» и услышал далекий, призрачный шум московских улиц. Паша смотрел прямо на него, сквозь десятилетия, сквозь слои радиоактивного пепла и временных парадоксов. В его взгляде не было страха — только вызов.

Сергей почувствовал, как Химера внутри него радостно завыла. Охота началась. Этот мальчишка был его целью. Его ключом. Его спасением.

Видение исчезло так же быстро, как и появилось. Капли воды с тихим шлепком упали в раковину. Гравитация вернулась, тяжелая и неумолимая.

Костенко стоял перед зеркалом, тяжело дыша. Его зрачки медленно возвращались к нормальному размеру, но голубая искра в их глубине осталась навсегда. Он больше не был Объектом 0-1. Он был тем, кто перепишет историю, даже если для этого придется стереть само понятие «человек».

— Я найду вас раньше, чем Зона, — прошептал он, и его голос отразился от кафельных стен, превратившись в многократное, зловещее эхо.

— Я найду тебя, Паша.

Он выпрямился, поправил воротник больничной робы и вышел из комнаты. В его походке больше не было сомнений. Была только одержимость.