Даже богини иногда влюбляются (гет)

Они вышли из магазина. Вечерний воздух уже начал остывать после дневного зноя, и белая толстовка действительно пришлась кстати.

— Может, прогуляемся? — предложил Саскэ, чувствуя, как от волнения чуть перехватывает дыхание. — Здесь недалеко есть одно очень красивое место. Я люблю туда приходить.

— Конечно, пойдём! — Неко без колебаний взяла его под руку, словно делала так всю жизнь.

Саскэ густо покраснел. Он не ожидал такого быстрого развития событий, не ожидал этого лёгкого, естественного прикосновения. Но руку убирать не стал — наоборот, осторожно прижал её локтём, боясь спугнуть момент.

Они пошли по извилистым улочкам старого райончика. Неко вертела головой во все стороны, как ребёнок, впервые попавший в парк аттракционов. Она никогда не покидала храма. Ни разу за сотни лет. А здесь, оказывается, кипела жизнь — самая настоящая, яркая, шумная.

Неоновые вывески мигали разноцветными огнями. Из открытых дверей караоке-баров доносились нетрезвые, но весёлые голоса. Где-то играла уличная музыка, смешиваясь с гулом проезжающих машин и звоном велосипедных звонков. Стайка школьниц в летней форме прошла мимо, звонко смеясь и не глядя по сторонам, уткнувшись в телефоны.

«Вот что значит расширять кругозор», — подумала Неко, вспоминая вчерашний разговор в храме. — «Теперь я понимаю, почему он хочет путешествовать. Если в этом городе столько всего, то сколько же в остальном мире? Сколько ещё городов, стран, людей, звуков, запахов...»

Она поймала себя на том, что ей тоже хочется. Хочется увидеть всё это. Хочется выйти за пределы храмовой ограды, за пределы своего многовекого заточения.

Саскэ тем временем болтал без умолку — рассказывал про свой университет, про дурацкого профессора по экономике, про друзей, с которыми иногда ходит в караоке после пар, про свою кошку, которая живёт у родителей и терпеть не может, когда он приходит и пытается её обнять. Про мечту съездить в Хоккайдо зимой, покататься на лыжах, хотя он ни разу в жизни не стоял на лыжах.

Нека слушала и удивлялась. У него такая интересная, такая насыщенная жизнь. Друзья, учёба, работа, мечты, планы. А она... Она сидела в храме. Год за годом, десятилетие за десятилетием, век за веком. Одни и те же лица, одни и те же просьбы, одни и те же ритуалы.

И вдруг она поняла очень ясно и отчётливо: ей надоело. Ей хочется другого. Хочется этого шума, движения, людей, которые не просят, а просто живут. Хочется узнавать новое, ходить по незнакомым улицам, есть пирожные в кофейнях, мерить джинсы и слушать, как этот юноша рассказывает про кошку.

— О чём задумалась? — спросил Саскэ, заметив, что она замолчала.

— О том, что мир огромный, — тихо ответила Неко. — Гораздо больше, чем я думала.

Тем временем они начали подниматься в горку. Городские кварталы остались позади, и вокруг появились аккуратные старые дома в традиционном стиле — с черепичными крышами и маленькими садиками, где цвели гортензии и азалии. Потом исчезли и они. Остались только деревья — высокие криптомерии, клены, дубы, — и дикие цветы, тянущиеся к последним лучам солнца.

День клонился к закату.

Они поднялись на самую вершину холма, и там, словно специально кем-то поставленная для такого момента, стояла старая деревянная скамейка. Простая, выцветшая от дождей и солнца, но крепкая. Она была обращена в сторону от дороги — туда, где внизу раскинулся город. Саскэ жестом пригласил Неко присесть.

И когда она села и подняла глаза, у неё перехватило дыхание.

Весь пригород лежал перед ней как на ладони. Кое-где уже зажигалисть огни, город уже начинал готовиться к ночи. А над ним, над всем этим морем крыш и небоскрёбов, растекался закат.

Солнце клонилось к горизонту, разливая по небу краски, которых Неко никогда не видела. Розовый переходил в оранжевый, оранжевый — в золотой, а выше, уже загорались первые звёзды на тёмно-синем полотне. Облака горели алым, словно их подожгли изнутри. И вся эта феерия отражалась в стёклах далёких небоскрёбов, превращая город в подобие драгоценной шкатулки.