Коготь, что ступал по звёздам (джен)

Часть первая: Где земля кричит, а старая пантера возвращается домой

-

Мир сломался в четверг.

Шира'лан всегда помнила дни недели — привычка, привитая Тирандой много тысяч лет назад. Та говорила: «Запоминай дни, маленькая. Когда проживёшь достаточно долго, только дни и будут держать тебя на плаву». И Шира'лан запоминала. Понедельник, когда она впервые увидела море. Вторник, когда встретила Варока. Среда, когда чуть не погибла от Ледяной Скорби. И четверг — четверг, когда мир разорвался по швам, как старая, перештопанная рубаха, которую слишком сильно дёрнули за нитки.

Она тогда находилась в Сумеречном лесу — древнем, мрачном месте к югу от Дарнаса, где деревья росли так густо, что даже в полдень под их кронами царили сумерки. Она охотилась на хромающего оленя, когда земля под лапами вздрогнула. Не так, как дрожит она при землетрясении — ритмично, волнами. Нет, эта дрожь была другой. Резкой. Отрывистой. Словно кто-то огромный, размером с гору, вонзил когти в саму кору мира и рванул её снизу вверх.

Олень, забыв о ране, бросился прочь. Шира'лан не стала преследовать. Она замерла, широко расставив лапы, и прислушалась. Принюхалась. Её усы, длинные и чувствительные, вибрировали, улавливая малейшие колебания воздуха. И то, что она почувствовала, заставило её шерсть встать дыбом от загривка до кончика хвоста.

Запах гари. Запах серы. Запах расплавленного камня и кипящей воды. И под всем этим — другой, более глубокий, более древний запах. Запах дракона. Но не такого, как Алекстраза — чистая, огненная, живая. И не такого, как Ноздорму — древняя, отстранённая, песчаная. Этот запах был… безумным. Пропитанным болью, яростью и чем-то ещё — чем-то тёмным, изначальным, что старше самих богов.

Земля снова вздрогнула. На этот раз сильнее. Где-то далеко, на востоке, раздался гул — низкий, утробный, похожий на стон умирающего великана. Небо, до этого серое и спокойное, начало наливаться багровым. Шира'лан подняла голову и увидела, как из-за горизонта, со стороны Великого Моря, поднимается столб дыма — чёрного, маслянистого, пронизанного алыми молниями. Он рос и ширился, заслоняя солнце, и в его глубине угадывалось какое-то движение. Что-то огромное, крылатое, объятое пламенем, кружило там, в вышине, и от каждого взмаха его крыльев по земле прокатывалась дрожь.

Шира'лан знала, кто это. Она слышала это имя от Малфуриона, от Тиранды, от драконов, что иногда пролетали над Калимдором. Имя, которое произносили шёпотом даже самые храбрые. Имя, от которого кровь стыла в жилах.

Смертокрыл. Разрушитель. Чёрный дракон, предавший свой род. Тот, кто спал в недрах земли десять тысяч лет, зализывая раны, и теперь, пробудившись, решил уничтожить всё, что было создано за это время.

Пантера стояла, глядя на далёкий столб дыма, и в её груди росло чувство, которого она не испытывала со времён Войны Древних. Страх. Не за себя — за мир. За этот хрупкий, израненный, но такой живучий мир, по которому она ходила девять тысяч лет. За леса, что давали ей укрытие. За реки, что утоляли её жажду. За существ, что встречались на её пути — глупых, храбрых, добрых, злых, но живых.

Зов — тот самый, что вёл её через континенты, — зазвучал снова. На этот раз он был ясен как никогда. «Возвращайся. Возвращайся домой. Ты нужна там».

Шира'лан развернулась и побежала. На север. К Дарнасу.

-

Она бежала три дня и три ночи, останавливаясь лишь затем, чтобы перевести дух и глотнуть воды из ручьёв. Мир вокруг неё менялся на глазах. Земля, ещё недавно спокойная, теперь ходила ходуном. В одних местах она вздыбливалась, образуя новые холмы и скалы. В других — проваливалась, открывая зияющие, дымящиеся трещины, из которых вырывались языки магмы. Реки меняли русла. Озёра выходили из берегов. Леса горели, подожжённые молниями, что били из безоблачного неба. Воздух был полон пепла — он оседал на шерсти, набивался в нос, мешал дышать.

Животные, обезумев от страха, бежали куда глаза глядят. Шира'лан видела стада оленей, несущихся на юг сплошной лавиной. Видела медведей, что, забыв об инстинктах, бежали бок о бок с волками. Видела птиц — тысячи, десятки тысяч птиц, — заслонивших небо чёрной тучей. Мир умирал, и всё живое чувствовало это.

Она бежала сквозь этот хаос, лавируя между трещинами, перепрыгивая через поваленные деревья, уворачиваясь от падающих камней. Её старые лапы, служившие ей верой и правдой девять тысяч лет, начали болеть. В боку, там, где когда-то ударила Ледяная Скорбь, снова заныл старый шрам. Шира'лан игнорировала боль. Она должна была добраться до Дарнаса. Должна была увидеть Тиранду. Должна была защитить свой дом.

На исходе третьего дня, когда солнце село в багровую мглу и небо стало цвета запёкшейся крови, она вышла на гребень холма и увидела Дарнас.

Вернее, то, что от него осталось.

Город, некогда прекрасный как сон, лежал в руинах. Беломраморные башни, что когда-то подпирали небо, рухнули, рассыпавшись на миллионы осколков. Храм Элуны — её храм, её первый дом, — лишился купола. Там, где раньше сиял Вечный Огонь, теперь зияла чёрная дыра. Мосты через каналы обрушились. Деревья-великаны, гордость Дарнаса, были вырваны с корнем и лежали, точно мёртвые титаны, придавив своими стволами целые кварталы. Повсюду горели пожары — обычные, оранжевые, без признаков магии. И среди этих руин метались фигуры — эльфы, пытающиеся спасти то, что ещё можно было спасти.

Шира'лан замерла на гребне. Её сердце, старое, многое повидавшее сердце, сжалось от боли. Она видела разрушенные города. Видела пепелища. Видела смерть в сотнях обличий. Но видеть свой дом — место, где она родилась, выросла, где её впервые назвали по имени, — в таком состоянии… Это было невыносимо.

Она запрокинула голову и издала долгий, протяжный вой. Не рык — именно вой. Скорбный. Звенящий. Разнёсшийся над руинами, как погребальный колокол. Эльфы внизу замерли, подняли головы. И кто-то — она не видела кто — ответил ей таким же воем. В знак того, что её услышали. Что она не одна.

Шира'лан спустилась с холма и вошла в мёртвый город.

-

Часть вторая: Где орк и пантера говорят без слов, а стихии слушают

-

Первые дни после Катаклизма слились в один бесконечный, выматывающий кошмар. Шира'лан не спала почти неделю. Она металась по руинам, выискивая выживших под завалами, отгоняя мародёров, нашлись и такие — огры-отшельники, спустившиеся с гор поживиться чужим горем, и помогая жрицам организовать временный лазарет в уцелевшем крыле храма.

Тиранда, постаревшая, с проседью в некогда иссиня-чёрных волосах, но всё такая же несгибаемая, руководила восстановлением. Когда она увидела Шира'лан, выходящую из дыма с ребёнком-эльфом в зубах, пантера несла его за шиворот, как котёнка, и ребёнок, к всеобщему удивлению, не плакал, а смеялся, Верховная Жрица на мгновение замерла. Затем, забыв о своём сане, о толпе советников, она бросилась к пантере и обняла её за шею, уткнувшись лицом в пропылённую, покрытую пеплом шерсть.

— Ты вернулась, — прошептала она, и её голос, обычно твёрдый как сталь, дрожал. — Элуна милосердная, ты вернулась. Я знала. Я знала, что ты не погибла. Я чувствовала тебя — там, где-то далеко, но живую. И вот ты здесь.

Шира'лан заурчала. Громко, вибрирующе, на весь лазарет. Она не умела плакать — пантеры вообще не плачут. Но если бы умела, она бы заплакала сейчас. От облегчения. От горя. От радости. От всего сразу.

— Старая моя, — Тиранда отстранилась и провела рукой по её морде, по трём шрамам, по седеющей шерсти вокруг носа. — Ты поседела. И похудела. И у тебя новые шрамы. Где ты была? Что ты видела?

Шира'лан лизнула её руку. «Долгая история, — говорило это прикосновение. — Очень долгая. Расскажу потом».

Восстановление шло медленно. Слишком медленно. Земля продолжала дрожать — афтершоки, как называла их Тиранда, — и каждый новый толчок грозил обрушить то немногое, что ещё стояло. Еды не хватало. Воды — тем более: каналы были завалены, а Лунный Колодец, главный источник магии и жизни Дарнаса, помутнел и источал странный, горьковатый запах. Что-то осквернило его — не Скверна, а что-то другое, более древнее, более глубинное.

На пятый день явился он.

Шира'лан дежурила у восточных ворот — вернее, у того, что от них осталось: груды камней, ощетинившейся обломками балок. Она лежала на относительно целом участке стены, греясь в лучах закатного солнца, единственное, что осталось неизменным — солнце всё так же садилось на западе, когда её ноздрей коснулся запах. Знакомый. Мускусный. Тяжёлый. С нотками дубовой коры, свежей земли и степных трав. Орк.

Но не простой орк. Этот пах иначе, чем Варок или Броксигар. В его запахе было что-то ещё — что-то, что Шира'лан чуяла раньше только у великих друидов и у Алекстразы. Связь с миром. Глубокая, древняя, всепроникающая связь со стихиями.

Она подняла голову и увидела его. Орк был стар. Очень стар — даже по меркам орков, что живут меньше людей. Его лицо, грубое и покрытое морщинами, обрамляла седая борода, заплетённая в косицы. Глаза, маленькие и глубоко посаженные, сияли неестественным, голубоватым светом — светом шамана. Одет он был просто: кожаная безрукавка, усиленная костяными пластинами, штаны из грубой ткани. На плече сидел волк — не настоящий, а дух, сотканный из тумана и голубого огня. В руках орк держал посох — массивный, увенчанный клыком какого-то гигантского зверя, — и молот, что висел на поясе, выглядел так, будто им можно было крушить горы.

Он шёл медленно, опираясь на посох, и его поступь была тяжела. За ним следовали другие — орки, таурены, тролли, даже несколько людей в синих плащах. Но он был главным. Это чувствовалось сразу.

Шира'лан встала и спрыгнула со стены, преграждая ему путь. Она не рычала — просто стояла и смотрела. Орк остановился. Его голубые глаза встретились с её янтарными.

Несколько долгих мгновений они просто смотрели друг на друга. Потом орк медленно, очень медленно, опустился на одно колено — так, чтобы оказаться на одном уровне с пантерой.

— Я слышал о тебе, — произнёс он, и его голос был похож на рокот далёкого грома. Глубокий, резонирующий, полный силы. — Лунная Тень. Звёздная Кошка. Лунный Клинок. У тебя много имён, сестра. Я — Тралл, сын Дуротана. Я пришёл помочь.

Шира'лан склонила голову набок. Она не понимала его слов, но понимала его суть. Этот орк был шаманом. Он чувствовал землю так же, как она чувствовала лунный свет. Он был частью мира — не гостем, не захватчиком, а частью. Его связь со стихиями пульсировала вокруг него, как невидимая аура, и Шира'лан могла поклясться, что видела её — золотисто-голубое свечение, окутывающее его фигуру.

Она шагнула вперёд и обнюхала его. Тралл не шелохнулся. Он позволил ей изучить его запах, его ауру, его душу. И когда она закончила и села, удовлетворённая, он медленно, осторожно, протянул руку и коснулся её лба.

— Ты — как я, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучало узнавание. — Только старше. Гораздо старше. Ты видела то, что я видел лишь в видениях. Ты ходила по земле, когда мои предки ещё не перешагнули через Тёмный Портал. Ты говорила с драконами, когда я ещё не родился. Ты — живая история, сестра. И я благодарю тебя за то, что ты всё ещё здесь. Что ты всё ещё сражаешься.

Шира'лан заурчала. Низко, утробно, утвердительно. «Да, — говорило это урчание. — Я всё ещё здесь. И пока я здесь, я буду сражаться».

Тралл улыбнулся. Улыбка осветила его суровое лицо, сделав его почти молодым.

— Тогда давай сражаться вместе. Мне нужно успокоить духов этого места — они в смятении, они кричат от боли. Ты знаешь эти земли лучше меня. Проведёшь меня к Лунному Колодцу?

Шира'лан встала и, не оборачиваясь, двинулась в глубь руин. Тралл последовал за ней. И когда они шли — старый орк и старая пантера, бок о бок, — их тени, отбрасываемые закатным солнцем, сливались в одну.

-

Часть третья: Где гоблин, амулет и пантера устраивают переполох

-

Но прежде чем говорить о великих битвах, следует рассказать историю о гоблине. Потому что даже посреди апокалипсиса жизнь находит способ быть нелепой.

Через две недели после прибытия Тралла, когда элементали земли были временно успокоены, а Лунный Колодец начал понемногу очищаться, Шира'лан обнаружила пропажу. Не еды — еды в лагере было мало, но она привыкла голодать. Не воды. Амулета.

Это был не простой амулет. Маленький, размером с фалангу эльфийского пальца, он представлял собой серебряный полумесяц, инкрустированный крошечным осколком лунного камня. Тиранда подарила ей его около трёх тысяч лет назад — просто так, без повода. «Носи, — сказала она тогда, надевая кожаный шнурок на шею Шира'лан. — Это на удачу. И чтобы ты помнила: где бы ты ни была, лунный свет всегда приведёт тебя домой». Шира'лан носила его не снимая. Он был частью её — так же, как шрамы, как свет в груди, как память о доме.

И вот теперь он исчез.

Шира'лан обнаружила пропажу утром, проснувшись после короткого, беспокойного сна. Шнурок был на месте — он болтался на шее, перетёртый в одном месте. Но амулета на нём не было. Пантера обнюхала землю вокруг своей лежанки. Запах был. Слабый, почти выветрившийся, но узнаваемый. Пахло маслом, порохом, потом и жадностью. Гоблин.

Гоблины появились в Дарнасе через несколько дней после Катаклизма. Они были не завоевателями — просто мародёрами. Мелкие, юркие, пронырливые существа, что стаями рыскали по руинам, собирая всё, что плохо лежит. Эльфы пытались их гонять, но гоблины были как тараканы: выгонишь троих — придут десять. В конце концов, Тралл заключил с их главарём что-то вроде перемирия: гоблины не воруют святыни и припасы, а их не прогоняют. Но амулет Шира'лан, видимо, не подпадал под эту договорённость.

Пантера, взбешённая до глубины души, взяла след.

Гоблина она нашла быстро — он прятался в подвале полуразрушенной алхимической лавки, среди битого стекла и бочек с засохшими реагентами. Это был мелкий, щуплый зеленокожий тип с непропорционально большими ушами и носом, похожим на картошку. Одет он был в лохмотья, сшитые из десятка разных тканей, а на голове носил очки-консервы, которые то и дело сползали ему на нос. В одной руке он держал украденный амулет, в другой — увеличительное стекло, и бормотал себе под нос:

— Так-так, серебро, точно серебро… Камешек — лунный камень, высшего качества… Сколько же за это дадут в Штормграде? Золотой? Два? О, Кренкль будет богат! Кренкль купит себе новую ракету! И, может быть, даже штаны!

Он захихикал, но хихиканье оборвалось, когда он увидел тень, заслонившую вход в подвал. Тень в форме огромной, чёрной пантеры с горящими янтарными глазами.

— Ой, — сказал Кренкль.

Шира'лан зарычала. Низко, раскатисто, с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка. Кренкль, побелев лицом, насколько вообще может побелеть гоблин, попятился, прижимая амулет к груди.

— Х-хорошая кошечка, — пролепетал он. — Хорошая, добрая, пушистая кошечка. Т-тебе ведь не нужен этот амулет, правда? Он маленький, невкусный, совсем не блестит…

Шира'лан сделала шаг вперёд. Кренкль попятился ещё, споткнулся о бочку и рухнул на пол, рассыпав вокруг себя груду металлолома. Амулет вылетел из его рук и, звякнув, упал в лужу какой-то подозрительно светящейся жижи.

— Нет! — взвыл Кренкль. — Моя прелесть!

Шира'лан, не обращая на него внимания, подошла к луже, аккуратно, двумя когтями, выудила амулет и, брезгливо отряхнув его от светящейся слизи, сжала в зубах. Затем она развернулась к гоблину и посмотрела на него. Долгим, выразительным взглядом, который говорил: «Ты украл не у той кошки, маленький мешок с жадностью».

Кренкль, лёжа на полу среди мусора, вдруг разрыдался.

— Я не хотел! — всхлипывал он, размазывая слёзы и сопли по лицу. — У меня долги! Меня выгнали из Картеля! Моя мама говорила, что я ничего не добьюсь! Я просто хотел купить ракету!

Шира'лан, которая уже собиралась уходить, остановилась. Она смотрела на рыдающего гоблина — жалкого, грязного, перепуганного, — и что-то в её груди дрогнуло. Она вспомнила Хаду'я. Глупого, нелепого, вечно всё портящего Хаду'я. Тот тоже плакал, когда она уходила. Тоже был одинок. Тоже просто хотел, чтобы его признали.

Она вздохнула. Тяжело, по-человечески. Затем, подойдя к гоблину, она положила амулет ему на колени — дала подержать, — а сама, развернувшись, вышла из подвала.

— Что? — Кренкль уставился на амулет. — Ты… ты даёшь мне его?

Шира'лан обернулась и рыкнула — на этот раз негромко, но очень выразительно. Примерный перевод: «Нет, глупый. Я даю тебе шанс. Положи амулет обратно в храм. И если я увижу тебя снова — съем».

Понял ли Кренкль? Трудно сказать. Но через час амулет, всё ещё мокрый от слизи, но целый и невредимый, лежал на алтаре Элуны. Рядом с ним лежала примирительная записка, нацарапанная корявым почерком на обрывке пергамента: «Прастити, харошая кошка. Я большы так ни буду. Правда-правда». Снизу была приписка ещё более мелким шрифтом: «Амулед аценен в 4 золотых. Я узнавал».

Шира'лан, прочитав записку глазами Тиранды, жрица, хохотавшая до слёз, зачитывала её вслух, фыркнула. Гоблин был неисправим. Но, по крайней мере, честен.

-

Часть четвёртая: Где камень оживает, а ярость луны пожинает свою цену

-

Настоящая битва началась на исходе третьей недели.

Стихии, временно успокоенные шаманами Тралла, снова взбунтовались. На этот раз — хуже. Гораздо хуже. Смертокрыл, пролетая над Калимдором, не просто сотрясал землю — он призывал её. Элементали — духи камня, огня, воды и воздуха, — обезумев от боли Разрушителя, вырывались из своих планов бытия и вторгались в мир смертных. Огненные вихри сжигали леса. Водяные смерчи топили побережья. А элементали земли — огромные, медлительные, но невероятно сильные — крушили всё на своём пути.

Один из них явился к Дарнасу на закате.

Шира'лан почуяла его за милю. Запах был тяжёлым, минеральным, как в глубокой пещере. Сама земля дрожала под его шагами — не так, как при землетрясении, а ритмично, размеренно: бум… бум… бум… Он появился из-за холмов, огромный, бесформенный, состоящий из обломков скал, спрессованных в гуманоидную фигуру высотой в тридцать футов. Его глаза — два тусклых, багровых угля — горели в глубоких глазницах-пещерах. Вместо рта — трещина, из которой сочилась магма. Вместо рук — две гигантские каменные глыбы, способные раздавить дом одним ударом.

Он двигался прямо к лагерю беженцев, разбитому у подножия храма. Эльфийские лучники уже открыли по нему огонь, но стрелы отскакивали от каменной шкуры, не причиняя вреда. Маги пытались опутать его заклинаниями, но элементаль стряхивал их, как собака стряхивает воду. Тралл, стоящий на холме с воздетыми руками, призывал духов земли, пытаясь успокоить элементаля, но духи не слушались. Они были слишком напуганы. Слишком разгневаны. Слишком безумны.

— Он не остановится! — крикнул Тралл, оборачиваясь к Тиранде. — Я не могу достучаться до него! Нужно что-то другое!

— У нас нет ничего другого! — крикнула в ответ Тиранда, накладывая защитный купол на группу детей. — Лучники, огонь! Маги, усилить щиты!

Шира'лан смотрела на элементаля. Её шерсть стояла дыбом, когти впивались в камень. Она знала, что не может победить эту тварь. Элементаль был слишком большим, слишком сильным, слишком чуждым. Но она знала и другое: если его не остановить, он раздавит лагерь. Раздавит детей, что жались к Тиранде. Раздавит раненых, что лежали в лазарете. Раздавит Тралла, что пытался спасти всех, рискуя собой.

Она не могла этого допустить.

— Шира'лан! — Тиранда заметила её движение и всё поняла. — Нет! Не смей! Ты не справишься!

Пантера не послушалась. Она бросилась вперёд — не к элементалю, а к обломкам храма. Вскарабкалась по груде камней на уцелевший карниз — тот самый, где когда-то любила греться на солнце. Отсюда, с высоты пятидесяти футов, элементаль был виден как на ладони. Его голова, огромная, каменная, была прямо под ней. И в ней, в этих багровых глазах-углях, горела не жизнь — подобие жизни. То, что делало камень живым.

Шира'лан закрыла глаза и сосредоточилась. Она делала это раньше. С кабаном. С инферналом. С Ледяной Скорбью. Но никогда — с таким усилием. Она чувствовала свой свет — тот самый, звёздный, что жил в ней с рождения. Он горел в груди, горячий, яркий, нетерпеливый. Она собрала его, сжала в тугой, пульсирующий комок. И затем — отпустила.

Её тело вспыхнуло. Серебряное сияние окутало её с головы до лап, превратив чёрную пантеру в живой факел лунного света. Она прыгнула.

Прыжок с пятидесятифутовой высоты на голову каменного монстра. Её когти, усиленные магией, вонзились в камень, как в масло. Она пробила глазницу — туда, где горел багровый уголь, — и погрузила в неё всю себя, весь свой свет, всю свою девятитысячелетнюю ярость.

Элементаль взревел. Звук был такой, что у стоящих внизу эльфов лопнули барабанные перепонки. Он закружился на месте, молотя каменными руками воздух, пытаясь сбросить пантеру. Но Шира'лан держалась мёртвой хваткой, и её свет, проникая в каменную плоть, выжигал то, что делало её живой. Связь со стихиями. Гнев. Безумие. Она выжигала всё это, заменяя покоем.

Это длилось минуту. Две. Три. Элементаль замедлился. Его движения стали вялыми, неуверенными. Багровый свет в его глазах померк. И затем, с оглушительным треском, он рассыпался. Просто рассыпался грудой камней, подняв тучу пыли.

Шира'лан упала вместе с камнями. Она рухнула на землю, проехалась по щебню, оставляя за собой кровавый след. И когда пыль осела, Тиранда, бросившаяся к ней, увидела то, от чего её сердце оборвалось.

Пантера лежала на боку, тяжело дыша. Её правый глаз — тот самый, что был пересечён тремя шрамами, — был закрыт. Из-под века сочилась кровь, густая и тёмная. Осколок камня, размером с наконечник стрелы, торчал из глазницы.

— Нет! — Тиранда упала на колени, её руки дрожали над раной. — Нет, нет, нет, только не это! Лекаря! Скорее лекаря!

Шира'лан не чувствовала боли. Она вообще мало что чувствовала. Её сознание плыло, окутанное туманом. Последнее, что она увидела своим уцелевшим, левым глазом, был Тралл. Он стоял над ней, огромный, молчаливый, и в его голубых глазах горела такая скорбь, какой она не видела ни у кого из смертных. А потом наступила тьма.

-

Часть пятая: Где тьма обретает голос, а древний ужас смотрит в ответ

-

Она очнулась через три дня. В лазарете. На мягкой подстилке из мха. Вокруг пахло травами, мазями и лунным светом — Тиранда, не отходившая от неё всё это время, жгла луносвет, чтобы облегчить боль.

Правый глаз был потерян. Лекари сделали всё, что могли, но осколок пробил глазное яблоко, и магия здесь была бессильна. Шира'лан осталась с одним глазом — левым, янтарным, всё ещё видящим. На правой стороне морды теперь красовалась повязка, закрывающая пустую глазницу.

— Ты жива, — сказала Тиранда, когда пантера открыла глаз. Жрица сидела рядом, и её лицо было бледным, а глаза — красными от слёз. — Элуна милосердная, ты жива. Я думала… я думала, что потеряла тебя.

Шира'лан, вместо ответа, лизнула её руку. «Жива, — говорило это прикосновение. — Пока жива».

— Ты глупая, безрассудная, старая кошка, — продолжала Тиранда, и её голос срывался. — Ты чуть не погибла. Снова. Сколько раз ты уже была на волосок от смерти? Десять? Двадцать? Я сбилась со счёта. Почему ты никогда не думаешь о себе? Почему всегда бросаешься в самое пекло?

Шира'лан смотрела на неё одним глазом. «Потому что там, в пекле, — говорил этот взгляд, — находятся те, кого я люблю. И я не могу иначе».

Тиранда, словно услышав её, всхлипнула и уткнулась лицом в её шерсть.

— Я знаю, — прошептала она. — Я знаю. И именно за это я тебя и люблю.

-

Она ещё не оправилась от раны, когда он явился.

Это случилось через несколько дней после того, как элементаль был повержен. Земля всё ещё дрожала, но реже, словно устав от собственного гнева. Небо всё ещё было багровым от дыма, но в нём уже проглядывали робкие проблески голубизны. Шира'лан, хромая, вышла из лазарета на свежий воздух — ей нужно было размяться, почувствовать ветер, увидеть небо. Она доковыляла до своего любимого места — уцелевшего карниза храма, — и легла там, глядя на запад, где садилось солнце.

И тогда она увидела его.

Сначала — лишь точку на горизонте. Точку, которая стремительно росла, превращаясь в силуэт. Огромный, крылатый, объятый пламенем. Он летел с востока, и его тень, падающая на землю, накрывала целые горы. Смертокрыл.

Он был ещё далеко — в десятках, может быть, сотнях миль. Но даже на таком расстоянии Шира'лан чувствовала его. Не запах — запах не мог долететь так далеко. Ауру. Тяжёлую, удушающую, полную боли и безумия. Ауру существа, которое когда-то было хранителем мира, а теперь стало его разрушителем.

Его тело, покрытое чёрной, оплавленной бронёй, извергало потоки магмы. Там, где чешуя треснула, виднелась не плоть — кипящая лава. Его крылья, огромные, рваные, каждым взмахом рождали ураганы. А его глаза… даже на таком расстоянии Шира'лан видела его глаза. Горящие. Безумные. Полные такой ненависти ко всему живому, что от одного взгляда на них хотелось забиться в самую глубокую нору и никогда не выходить.

Она лежала и смотрела на него. Её единственный глаз слезился от дыма, сердце колотилось где-то в горле, но она не отводила взгляда. И где-то в глубине её сознания — или, может быть, не в сознании, а где-то глубже, в том месте, где жил её свет, — зазвучал голос. Не голос Тралла. Не голос Тиранды. Другой. Древний. Скрипучий, как камни, трущиеся друг о друга.

«Ты видишь меня, маленькая искра».

Шира'лан вздрогнула. Это был он. Смертокрыл. Он заметил её — не физически, но магически. Почувствовал её свет, её силу, её взгляд. И заговорил.

«Ты стара, — продолжал голос, и в нём звучала насмешка. — Стара, как сам этот мир. Ты видела его рождение. Ты увидишь его смерть. Я не убью тебя сейчас — ты слишком мала, слишком ничтожна, чтобы тратить на тебя время. Но знай: всё, что ты любишь, исчезнет. Всё, что ты защищаешь, рухнет. Я — Разрушитель. Я — конец всего. И когда придёт час, ты будешь стоять на коленях, как и все прочие, и молить о пощаде. Но пощады не будет».

Шира'лан не ответила. Она не могла — не умела говорить. Но она и не нуждалась в словах. Она просто встала. Медленно, с трудом, превозмогая боль в боку и пульсацию в пустой глазнице. Встала во весь свой рост — семь футов от носа до хвоста, чёрная шерсть, седая морда, три шрама и повязка на глазу. И посмотрела на Смертокрыла.

Она не зарычала. Не засветилась. Она просто стояла и смотрела. И её молчание было громче любого рыка. «Ты можешь разрушить мир, — говорило это молчание. — Ты можешь сжечь леса, осушить реки, расколоть горы. Но ты не можешь сломать меня. Я — Шира'лан. Я — Тень Элуны. Я видела, как гибли боги, и не склонилась. Ты — не первый, кто угрожает мне, и не последний, кто падёт. Я буду здесь, когда ты станешь пылью. Как была здесь до тебя. Как буду после».

Смертокрыл, казалось, услышал её. На мгновение его полёт замедлился, и огромная голова, увенчанная рогами, повернулась в сторону Дарнаса. Их взгляды — один, янтарный, полный спокойной ярости, и два, огненных, полных безумия, — встретились через сотни миль. И затем Разрушитель, потеряв интерес, отвернулся и продолжил свой путь на запад, сея разрушения.

Шира'лан проводила его взглядом. Она знала, что эта встреча — не последняя. Он вернётся. Или придёт кто-то другой. Мир всегда будет под угрозой — такова его природа. Но пока она жива, пока в её груди горит свет, она будет стоять на страже. Одноглазая. Старая. Израненная. Но непокорённая.

Она легла обратно на карниз и закрыла свой единственный глаз. Где-то далеко, на севере, гремел гром, и земля всё ещё дрожала. Но здесь, на руинах храма, было тихо. И в этой тишине, под багровым небом умирающего мира, старая пантера спала, и ей снились звёзды.