Изгнание (джен)

— Как я понимаю, началось твоё путешествие по Гигахрущёвке?

— Всё верно. Я посещал разные места в разных его частях, но везде видел одно и то же.

— То есть?

— Люди и их проблемы повсюду одинаковы, товарищ следователь. Они живут в пределах своего блока и даже в теории не готовы выйти за его рамки. Везде ими руководят одинаковые партийные отделы, однообразно некомпетентные председатели пытаются на них нажиться, а однотипно вооружённые бригады ликвидаторов защищают партийный порядок. Да, я теперь знаю, что ликвидаторы не только с выродками Самосбора воюют.

— Тебе приходилось работать с ликвидаторами в команде, не так ли?

— Ага. В детстве я хотел стать одним из них, да не срослось. Судьба такая, видимо. Обычно меня привозили в целевой блок, там мы с группой уже общались предметно, выясняли проблемы.

— Например? С чем ты обычно сталкивался?

— Обычно — с Самосбором и человеческой тупостью. Я даже не знаю, что страшнее...

Были и нестандартные истории, да.

В 488-м блоке я попал на протесты операторов-герметиков, из-за этого никто не мог изолироваться и жить за дверью. Пока они выясняли отношения с Партией, я прикрывал гражданских от Самосбора.

В 460-м блоке выродки и мутанты организовали улей на нижних этажах, пришлось их тоже "изгонять". Мы работали восемь смен без отдыха: с боем пробирались к сердцу улья, в заброшенный реактор. Каких только гадов там не было...

В 434-м блоке Самосбор наступал "пунктиром": каждые семь часов включалась сирена, потом туман уходил, а через семь часов всё повторялось вновь. У них там погибло сорок процентов населения, фабрики и фермы остановились. Весь блок был залеплен слизью — я работал по колено в этом холодце. За четыре смены люди успели перестроить почти все коммуникации и научиться жить по-новому, работая прямо из дома.

А вот в 411-й мы опоздали. Когда я приехал и встретил группу, там уже некого было спасать.

* * *

Яков вскидывает руку, глядя в сиреневое марево коридора. По сторонам чернеют распахнутые гермодвери, из ячеек несёт разложением и смертью. Отряд успел проверить две из них и потерять одного бойца (какая-то тварь на кухне смяла его в мясной комок и вытянула за собой в разодранную вытяжку; хруст стоял невероятный). В другие комнаты было решено не лезть.

Слабо надеясь на ответ, Яков иногда зовёт выживших. Разумеется, никто ему не отвечает.

— Надо уходить отсюда. Отступать обратно к дрезине, — просит его старший ликвидатор.

— Если мы это сделаем, то откроем шлюз на станции, и все эти гады рванут за нами в тоннель, разорят окрестные блоки. Этого нельзя делать, — Яков говорит твёрдо, как настоящий офицер. Ему всегда хотелось выглядеть таким — суровым и сильным, строгим и умным. Однако он сдерживает отряд от отступления не ради позёрства; Голоса-Без-Слов предупреждают, что впереди ждёт беда, которую нельзя выпускать наружу.

— Ты уверен? Что здесь произошло?

— Оно происходит прямо сейчас. Самосбор не закрыт, он прячется где-то под нами — и плодит монстров.

— Ты можешь его закрыть?

— Могу. Но есть что-то ещё, что он к нам не пускает. Рядом другая опасность.

— Опасность хуже Самосбора? Ты серьёзно сейчас? — старший таращит окуляры.

— Не хуже, просто она другая. Я хочу определить, кто это.

— Слушай, мужик, выключай его сейчас, это всё уже не шутки. Если он нас накроет, ты сам будешь давать отчёт начальству и нашим родным, понял?

Яков кивает. Да, это он упустил из виду.

— Тогда приготовьте оружие. Я не знаю, кто там впереди, — и снимает с плеча свой автомат. Много циклов тот висел балластом, а теперь вот пригодится. Теперь Яков хоть на время станет настоящим ликвидатором.

Сердце бьётся сильнее. Прислушавшись к Голосам, Яков исходит мурашками, ведь Самосбор сейчас бьётся ровно под ними. Ушами этого не различить, глазами не увидеть, но Яков чувствует хаос сквозь метровый железобетон. Он садится на колено, прикладывает ладонь к полу и замирает на несколько секунд. Так же беззвучно встаёт, отряхивается.

— И это всё? — неуверенно спрашивает старший.

Яков кивает. Он трясётся, как от лихорадки, но уже держится за автомат; у Изгнания всегда есть побочные эффекты: упадок сил, неврозы или истерики. Сколько оно продлится в этот раз, неизвестно — а стрелять придется всё равно. Яков ловит взгляд стершего:

— Ты ждал каких-то заклинаний? Ритуалов?

— Не знаю. Я просто пытаюсь верить тебе на слово.

Отряд движется вперёд по путепроводу, обходя останки людей и целые холмы из слизи. Распахнутая дверь торчит на пару метров в коридор, Яков подходит и касается её пальцами.

Что-то не так.

— Все жители были убиты намеренно, — тянет он.

— С чего ты взял?

— Двери открыты настежь. Сирена не сработала... Её кто-то сломал... А сейчас убийцы добились своего — и даже Самосбор теперь ушёл. И вот они идут сюда.

Старший вдруг понимает:

— Мародёры! Всем в укрытие! Занять позиции!

Поздно. Одновременно с приказом из темноты прилетают пули. Из стен вышибает крошки, бойцы падают ничком — кто ждёт момента перебежать за угол, а кто уже и не встанет никогда.

Яков со старшим оказались привязаны к толстой двери, которую пули пробить не смогут.

— Вот они мрази... кто портит провода в сигналках по всему сектору...

Яков кивает — да, эту задачку решили. Теперь осталось просто выжить.

— Что мы можем сделать? Как нам воевать с ними?

Старший только мотает головой, пытаясь выглянуть. В какой-то момент он просто упирает руку с автоматом в полотно, натягивает ремень и высовывает оружие из укрытия, с рёвом сжимает крючок. От выстрелов его начинает трясти, слов почти не разобрать:

— Жрите!.. Вот вам!.. Рванина!.. Уроды...

Потом его магазин пустеет, вспышки пламени гаснут, но убрать руку старший не успевает — точный выстрел выбивает из неё кровавую кашу и раскручивает человека, как вентилятор. Старший падает, захлёбываясь ругательствами. Яков перешагивает через него, механически подходит к краю двери — а дальше что? Как быть-то?

В коридоре тишина. Где-то в темноте сыплется расстрелянный бетон и мычат раненые.

— Вы кто такие? — срывается Яков.

— Тебя это не должно касаться. Уйди с нашей дороги или раздели её с нами, Изгоняющий.

Яков морщится и подтягивается рукой к краю. Автомат он схватил за рукоять, палец лежит на холодной скобе.

— Мы знаем много. Тебе придется нас убить, чтобы мы не победили. Иначе... Иначе ты станешь тем, кем тебе предначертано. Есть только один способ...

С первобытным рёвом Яков выпрыгивает из-за полотна и несётся к следующей двери. Автомат в его руках дёргается и греется, воздух вокруг вскипает. Вспышки освещают ему дорогу, а пули летят к врагам, за баррикады из ящиков и камней.

Наконец, укрытие. Яков дрожащими руками вырывает магазин и со второй попытки втыкает в гнездо новый рожок. Ещё максимум одна перебежка — и всё, война окончена.

Он прислоняется спиной к двери и сползает вниз. Что-то невыносимо зудит под правым ребром. Яков шарит рукой под свитером — рубец? Шрам?

Задело по касательной. Кровь пульсирует на коже, но умереть от такого нельзя. А вот что с остальными?..

Коридор вспыхивает светом со всех сторон. Глаза прожигает сквозь веки, от мира остаётся лишь едкое красное пятно. Судя по воплям, мародёры тоже попали врасплох; сейчас бы неплохо выйти и добить гадов, но только кто будет этим заниматься?

Снова гремят выстрелы, уже издалека. Приближаются шаги, топот смешивается с ударами и криками боли.

— Всем лежать, ублюдки! Кончился ваш путь. Все у меня под суд пойдёте.

Яков ещё слеп, но чувствует, что снаружи всё сильно изменилось. Он понимает, что выбора больше не осталось:

— Эй, народ! Я свой, не стреляйте!

— Живой кто? Выходи, руки за голову. Лицом ко мне.

Яков шагает вслепую, рыча от боли. Он снова слышит шаги и щёлканье затворов.

— Народ, у нас там раненые, — кивок назад, — их хоть перевяжите сначала.

— Сделаем. А сам стой, где стоишь, — Яков снова чувствует забытый холод наручников под рукавами. Несмотря на это, он с удовлетворением слышит, как вдалеке за его спиной кто-то идёт к ликвидаторам и расстёгивает молнию на аптечке...