Раскалённые (гет)

«Ты же хотела узнать, что будет завтра, но сложно же предугадать, кто будет срываться вновь»

Вейн всегда хотела знать, что будет дальше. Это была её тревожная привычка — планировать, просчитывать, раскладывать будущее по полочкам. Она не умела жить в неопределённости. Поэтому их расставание стало для неё пыткой: не знать, вернётся ли, не знать, будет ли «завтра».

— Что с нами будет? — спросила она однажды, ещё в сентябре, когда они только начинали рушиться.

— Не знаю, — честно ответил Дариус.

— А что ты хочешь, чтобы было?

Он промолчал тогда. Не потому что не знал ответа. Потому что не умел его озвучить.

Теперь, в январе, он стоял у её двери — впервые за всё время сам пришёл к ней. Обычно она ждала у зала. Обычно она делала первый шаг. Но сегодня первый шаг был за ним.

— Ты спрашивала, что будет завтра, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. Шрам на левом глазу, казалось, стал глубже за эти месяцы. — Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, кто сорвётся снова — ты или я. Но я знаю, что хочу тебе сказать. То, что должен был сказать ещё тогда. В августе. В феврале. Давно.

Вейн стояла в дверях — в старом свитере, без очков, волосы распущены. Она не ждала гостей. Особенно этого гостя.

— Говори, — тихо сказала она, и её пальцы нервно стукнули по дверному косяку. Тук-тук-тук.

«Не успел я сорваться тогда и сказать тебе: Я люблю тебя»

Дариус никогда не говорил этих слов. Никому. За двадцать четыре года жизни он не признался в любви ни одной женщине — даже матери, которая вырастила его одна. Это было не про него. Он показывал любовь действиями: поступками, заботой, тем, как менял масло в её машине и помнил, какой кофе она пьёт. Слова казались ему пустыми.

Но сейчас он понял: слова тоже нужны. Иногда именно они держат человека на краю.

— Я люблю тебя, — сказал он. Голос не дрогнул. Он говорил так же твёрдо, как командовал ученикам в ринге. — С тобой хотел прожить всю жизнь. Сейчас я потерял тебя — не знаю, верну ли. Но это правда. Я люблю тебя. Я всегда тебя любил. С первого дня, когда ты опоздала на сорок минут, а я стоял и мёрз у машины.

Вейн замерла. Она ждала этих слов год. Полтора. Вечность. Она представляла их сотни раз — в разные моменты, с разной интонацией. Но реальность оказалась проще и сильнее. Никакой музыки. Никакого драматического жеста. Только он — высокий, уставший, в старой кожаной куртке, с упрямой прядью на лбу. И три слова.

«Приходила ко мне, делал больно тебе. И не знал я тогда, как ты мне дорога»

Он не оправдывался. Просто говорил.

— Я делал тебе больно. Я знаю. Молчал, когда нужно было говорить. Уходил в зал, когда нужно было быть рядом. Я думал — ты понимаешь. Думал — ты видишь. Но ты не обязана читать мои мысли.

Вейн молча слушала. В горле стоял ком размером с кулак.

— Ты приходила ко мне — каждый вечер, с кофе, с улыбкой, даже когда устала, даже когда тебе самой было хреново. А я... я не знал тогда, как ты мне дорога. Понял только когда потерял. Когда ты ушла и дверь закрылась.

— Когда ты понял? — спросила она хрипло.

— Когда вышел кормить кота на следующее утро, а тебя не было на ступеньках. И кофе я заварил — две кружки по привычке. А выпить пришлось одному.

Она помнила то утро. У неё тоже было такое — наливала две чашки и тут же выливала одну в раковину.

«Мы расстались сейчас, я всё жду от тебя слова»

Он замолчал. Теперь была её очередь.

Вейн смотрела на него — на человека, который только что сделал то, чего она ждала больше года. Который сломал свою каменную броню и вывернул душу наизнанку. Который сказал «я люблю тебя» так, будто каждое слово весило тонну.

— Ты ждёшь от меня слова, — тихо сказала она. — Какого?

— Любого. «Уходи». «Останься». «Дай подумать». Я приму всё.

Она сделала шаг вперёд. Ещё один. Оказалась совсем близко — так близко, что почувствовала знакомый запах кожи, металла, морозного воздуха.

— Я тоже люблю тебя, — сказала она. — С тобой хотела прожить всю жизнь. Сейчас мы — не знаю кто. Но я тоже тебя люблю. И никогда не переставала.

Дариус закрыл глаза. Выдохнул — так выдыхают после боя, когда судья поднимает твою руку.

«Oh, my love. My lover. I belong to you»

Они зашли в квартиру. Вейн заварила кофе — чёрный, две кружки. Дариус сидел на её кухне и смотрел, как она двигается — быстрая, резкая, всё такая же. Ничего не изменилось. Всё изменилось.

— Знаешь, — сказала она, ставя перед ним кружку, — есть одна строчка в песне, которую я слушала всё это время. «Oh, my love. My lover. I belong to you». Я думала: это про нас. Мы принадлежим друг другу, даже когда не вместе. Даже когда злимся. Даже когда больно.

— Я не слушаю музыку, — напомнил он.

— Я знаю. Но эта песня — твоя. Просто ты её ещё не слышал.

Он отхлебнул кофе. Помолчал. Потом сказал:

— Я принадлежу тебе. Всегда принадлежал. Просто не говорил.

— А теперь?

— Теперь говорю.

«Я люблю тебя. С тобой хотел прожить всю жизнь»

Они сидели на её кухне до рассвета. Говорили — впервые за всё время по-настоящему. Не обрывками. Не через молчание. Словами.

Он рассказал, как боялся, что она устанет от его замкнутости. Она рассказала, как боялась, что он не выдержит её вспышек. Он рассказал про ночи у груши, когда бинты пропитывались кровью. Она рассказала про мост и про то, что только мысль о нём остановила её.

— Если бы тебя не было, меня бы сейчас не было, — сказала она просто.

— Если бы тебя не было, меня бы тоже, — ответил он.

Они не обещали друг другу, что всё будет легко. Не обещали, что больше не поссорятся, не разойдутся, не доведут друг друга до белого каления. Они обещали только одно: больше не молчать. Говорить — даже когда страшно. Даже когда слова царапают горло.

— Что будет завтра? — спросила Вейн, когда за окном начал сереть рассвет.

— Завтра я приду, — сказал Дариус. — И послезавтра. И через месяц. И через год. Если ты позволишь.

— Позволю.

— Тогда завтра я приду.

«Сейчас я потерял тебя — не знаю, верну ли...»

Он вернул. Не сразу. Не вдруг. Но той январской ночью, на её маленькой кухне, над двумя кружками чёрного кофе, они начали всё заново. Не с нуля — с того места, где остановились. С багажом обид, шрамов, невысказанных слов. Но теперь они знали главное: слова сказаны. И это меняло всё.

Когда он уходил утром, Вейн стояла в дверях и смотрела ему вслед. Чёрная куртка, широкие плечи, уверенная походка. На ступеньках остановился, обернулся.

— Вейн.

— Что?

— Я люблю тебя.

Она улыбнулась. Не уголками губ — по-настоящему. Впервые за долгое время.

— Я знаю, Дариус. И я тебя тоже.

Он кивнул и пошёл к «Мустангу». Снег скрипел под ногами, январь обещал быть долгим, но теперь это не пугало. Теперь у них было общее «завтра». И общие слова, которые больше не нужно было делить пополам, чтоб в сердце не впускать.

Они наконец впустили.