Эйлин (джен)

В голове у Эйлин стали выстраиваться результаты: диагностические чары разворачивались перед её глазами в понятные символы, как карта, на которой появлялись все повреждения пациента.

Не сказав сыну ни слова о выводах, Алёна Сергеевна сходила в свою маленькую домашнюю кладовку за кухней, крохотную, но идеально устроенную каморку с полками от пола до потолка, и вернулась со шкатулкой из тёмного дерева. Внутри ровными рядами поблёскивали пробирки и флаконы прозрачного стекла с аккуратными этикетками: реактивы для антиликантропного теста.

Незачем тревожить мальчика раньше времени. Возможно, она зря беспокоится. А возможно, увы, и нет.

Одно было ясно уже сейчас, без всяких зелий. По полнолуниям Северус не обращался, иначе из Хогвартса его выставили бы немедленно, тем более при всей нетерпимости профессоров к слизеринцам. Это папаша Ремуса Люпина имел какие-то взаимовыгодные делишки с Дамблдором, позволявшие держать в школе сына-оборотня. А у Эйлин Принц подобных полезных для директора знакомств не водилось — и слава Мерлину.

— Капни сюда кровью, — она указала на три расставленные на столе пробирки. — В каждую не больше одной капли. Не бойся, иголка зачарованная, боли не почувствуешь.

Северус без возражений протянул руку. Тонкая магическая игла кольнула подушечку пальца, три капли тёмной крови по очереди упали в три прозрачных раствора. Эйлин внимательно всмотрелась в реакцию каждого зелья.

Первая пробирка чуть помутнела — норма. Вторая дал слабый зеленоватый отблеск — тоже в пределах нормы. Третья осталась прозрачной. Чистой.

Алёна Сергеевна позволила себе тихо, с облегчением выдохнуть.

— Ну, что я могу тебе сказать, — произнесла она, отставляя пробирки на столе. — Хорошие новости. Никаких долгов жизни на тебе нет. И никто чужой, никакая тёмная сущность за тобой не тянется. Ну и ликантропия тебе не грозит.

Северус, до этого мгновения стоявший напряжённым, как туго натянутая струна, вдруг весь обмяк. Плечи опустились, на лбу проступила испарина. Он, кажется, и сам не подозревал, насколько долго ждал именно этих слов.

— Дальше, — Эйлин перешла на более деловой тон, тот самый, каким врачи рассказывают пациенту, что да, перелом есть, но нестрашный. — Оборотень тебя не покусал, это очевидно. Когтями зацепил — да, но не клыками. Однако без последствий такое воздействие не остаётся. Хорошая новость в том, что инфекционные болезни тебе теперь практически не страшны. В том числе магические. Драконьей оспой ты, например, скорее всего, никогда не заболеешь, иммунитет от соприкосновения с когтями ликантропа работает в плюс.

— Это же... хорошо? — впервые за весь разговор сын подал голос — осторожный, неуверенный, словно проверял, можно ли вообще задавать вопросы.

— И да, и нет, — честно ответила Эйлин. — Может быть, и обратная сторона. Кое-какие побочные эффекты по полнолуниям: повышенная раздражительность, бессонница, перепады настроения. Ничего страшного, со временем разберёмся, проверим зельями. Кстати... — она чуть прищурилась, — клятва, которую с тебя взял Дамблдор, запрещала только сообщать окружающим, что Ремус Люпин — оборотень?

Северус так выпучил глаза, что Алёна Сергеевна не удержалась и невольно улыбнулась, впервые за весь этот тяжёлый день. Улыбка вышла усталой, но искренней.

— Как... как ты узнала?! — выдохнул он почти беззвучно.

— Ох, Северус, — она покачала головой. — Неужели ты всерьёз полагаешь, что человек с говорящей фамилией Люпин становится оборотнем по чистой случайности?

Сын смотрел на неё с искренним недоумением, и в этом недоумении Алёна Сергеевна с щемящей нежностью видела неопытного подростка, её ребёнка. Какой же он ещё совсем мальчик, при всей своей деланной угрюмости и интеллекте.

— Lupus, — мягко напомнила она. — На латыни — «волк». Та самая латынь, которую вы в Хогвартсе учили пять лет. Ремус — основатель Рима, выкормленный, по преданию, волчицей. Имя плюс фамилия — это не может быть совпадением. Это признаки родовой магии, написанные крупными буквами практически на лбу. Просто никто не привык такое видеть или не знает куда смотреть. — И последнее, — Эйлин выпрямилась, и в её голосе зазвенел металл, не оставлявший места для возражений. — В Хогвартс ты больше не вернёшься. Нечего тебе там делать.

Северус замер с флаконом реактива в руке, не успев поставить его на стол. На лице мелькнула целая гамма выражений — от мгновенного протеста до растерянности и осторожной, недоверчивой надежды. Тот, кто хоть раз видел, как у подростка одновременно борются «хочу возразить родителю» и «не верю своему счастью», узнал бы эту мимику безошибочно.

Не дав сыну собраться с мыслями, Алёна Сергеевна решительно вышла из кухни. В гостиной с письменного стола у окна взяла приготовленную ещё с весны стопку красочных проспектов — толстых, на хорошей бумаге, с витиеватым латинским шрифтом и фотографиями старинных аркад внутреннего двора, — и вернулась обратно. Положила пачку перед сыном.

— Вот. Туринская академия зельеварения. Выбирай любой курс, какой тебе по душе. — Она присела напротив и пододвинула верхний проспект ближе к мальчику. — Если в ближайшую неделю твои результаты СОВ не пришлют совой, я просто заберу их сама в Министерстве. Это совершенно стандартная ситуация: документы запрашивает законный опекун, не предъявляя ничего, кроме собственной палочки. Я всё заранее узнала.

Северус нерешительно протянул руку к стопке проспектов и коснулся самого верхнего кончиками пальцев. Так, словно боялся, что красивая глянцевая обложка с видом на флорентийский купол сейчас рассыплется иллюзией. Поднял на мать недоверчивый взгляд:

— Это правда? Мне... мне правда не обязательно возвращаться в школу?

— Совершенно верно, — твёрдо ответила Алёна Сергеевна.

Она всё это время готовилась к долгому, изматывающему спору с подростком. Подбирала аргументы. Прикидывала контрдоводы. Заранее составила в голове список причин, почему Турин лучше Хогвартса, — на случай, если Северус заупрямится, как и подобает гордому шестнадцатилетнему мальчишке. А оказалось — никакого спора и не нужно. Реакция сына была красноречивее любых её доводов.

Алёна Сергеевна мысленно отвесила себе подзатыльник. Какая же она дура! Совсем выпустила из головы и сцену у озера, и приключения «отморозков с оборотнем», и всё остальное, что в каноне делало для шестнадцатилетнего Северуса возвращение в школу не счастьем, а каторгой. Конечно, он согласится. И без всяких возражений. После такого учебного года в Турин подросток уедет хоть пешком, хоть на драконе, хоть с одной палочкой в кармане.

Тогда, глядя сыну прямо в глаза, Эйлин обстоятельно рассказала ему всё.

Об обстоятельствах смерти Тобиаса — спокойно и без прикрас, опуская только самые неприглядные подробности, которые не для ушей ранимого подростка. О том, как пришёл констебль с известием о ножевом ранении в портовых доках Тисспорта, как авроры вышли на людей Куреши, как был заключён магический контракт о ненападении. О сделке с поверенным Эбботом и продаже дома в Коукворте — Северус при упоминании сноса не сказал ни слова, только опустил голову, и Алёна Сергеевна готова была поклясться, что разглядела на его губах слабую, едва заметную улыбку. О том, что нынешний домик в Ипсвиче — социальное жильё, полагающееся ей до его, Северуса, восемнадцатилетия. И о том, что в перспективе она хотела бы купить собственный дом, но не здесь, а в Италии. Там теплее. Там оливки растут прямо во дворах. И — она не стала озвучивать эту мысль вслух, но мысленно прибавила — там сильно подальше от того, что в Британии вот-вот должно произойти.

— То есть... — Северус сглотнул, явно боясь поверить, — у меня теперь есть деньги на учёбу?

— Разумеется, — Эйлин пожала плечами с такой обыденностью, словно вопрос был о хлебе насущном. — Я же тебе об этом писала. Несколько раз. И письма были подробные.

Северус покраснел и снова опустил взгляд на скатерть. Угрюмое чувство вины — потому что не читал, не верил и не считал нужным вникать в скучные взрослые подробности — отчётливо отразилось на его лице.

А потом юношу прорвало.

То, что копилось весь учебный год, а может, дольше: за каждой репликой, за каждым письмом «у меня всё нормально», за каждой одинокой ночью в спальне Слизерина, — хлынуло потоком. Сбивчиво, торопливо, перескакивая с одного на другое.

О гриффиндорцах, Поттере и Блэке, об их свите и их шуточках, о подножках и сглазах в коридорах. Здесь, по крайней мере, всё было понятно: открытая вражда и прямая конфронтация, с которой Северус худо-бедно научился справляться — и в одиночку, а иногда с поддержкой редких однокурсников.

Куда сложнее обстояло дело со своими.

Со слизеринцами всё было... неоднозначно. Старшие игнорировали. Ровесники присматривались. Кто-то держал нейтралитет, кто-то осторожно искал, как можно использовать талантливого, бедного и обозлённого мальчишку без покровителей. За факультетскими стенами шла своя война, тихая, но не менее жестокая, чем с гриффиндорцами. И Северус, по сути, оказался зажат между двух огней: чужих, что давили в лоб, и своих, что давили исподволь.

Алёна Сергеевна слушала молча, не перебивая, только подливала ему чаю и подкладывала печенье с мёдом. Иногда задавала короткий, точный вопрос — и снова кивала, давая выговориться до конца.

Сама Эйлин училась в Хогвартсе ещё при директоре Армандо Диппете. Лишь последний, пятый её курс совпал с тем, как Дамблдор занял кресло директора, а сразу после СОВ она уехала в Турин и в дальнейшие хогвартские расклады уже не вникала. Тогда факультетская политика была иной — более открытой, без бесконечных полутонов и подковёрных игр.

А вот теперь, слушая сына, Алёна Сергеевна оценивала изменения с чиновничьей прагматичностью. И с каждой минутой всё больше утверждалась в принятом решении. Хогвартс времён Дамблдора был не тем местом, где должен оставаться её мальчик.

Когда сын наконец замолчал, за окнами давно стояла ночь. По стеклу шуршал тихий английский дождь, в соседних домах одно за другим гасли окна. Хетеркрофт-роуд погружалась в ту мягкую провинциальную темноту, какую в перенаселённом Лондоне давно забыли, а здесь, в Ипсвиче, она ещё радовала своим тёплым, домашним укладом.

Алёна Сергеевна посмотрела на сына, и материнское сердце сжалось. Лицо у Северуса было совершенно серое от усталости, под глазами залегли тёмные круги, а плечи опустились так низко, словно вынули позвоночник. Шестнадцать лет, целые годы травли за плечами — и впервые за всё время кто-то выслушал его до конца, не перебив и не отмахнувшись.

— На сегодня хватит, — сказала женщина тихо и поставила перед ним маленький флакон тёмного стекла. — Это зелье сна без сновидений, я сама его сварила, можешь не сомневаться. Выпей и иди спать, остальное обговорим завтра на свежую голову.

Северус откупорил флакон, осторожно поднёс его к носу и втянул ноздрями знакомый травяной запах — въевшаяся в кровь привычка будущего зельевара, — а потом залпом выпил всё до капли.

Эйлин проводила сына в его новую комнату, где постель ещё с утра была застелена чистым бельём, а на подушке лежала аккуратно сложенная льняная пижама. Северус сел было на край кровати, чтобы стянуть домашние тапочки, но зелье оказалось быстрее — мальчик мягко завалился набок прямо в том, в чём был, и через секунду уже спал. Алёна Сергеевна тихо подошла, накинула на него лоскутный плед, который держала на спинке стула как раз для таких случаев, и какое-то время просто стояла рядом, не в силах оторвать взгляд от спящего сына. Во сне с лица Северуса сошло всё, что превращало его в угрюмого, ершистого подростка. Недоверчивый прищур, упрямая складка у губ, та постоянная готовность к удару, что глубоко въелась за последнее время. И остался просто худой длинноногий мальчик с прилипшими ко лбу влажными прядями, совсем-совсем ребёнок, каким он и должен быть в шестнадцать лет. Эйлин осторожно прикрыла за собой дверь и отправилась наводить порядок на кухне.

Она мыла посуду вручную не торопясь: горячая вода, простые повторяющиеся движения, мягкий звон фарфора — всё это действовало на женщину лучше любых успокоительных зелий и давало мыслям наконец улечься. Закончив с кухней и выключив свет, она прошла в спальню и легла, но сон, на который женщина так рассчитывала, всё не шёл.

Эйлин лежала на спине, глядя в темнеющий потолок, и в голове у неё медленно, кадр за кадром прокручивался весь долгий вечерний разговор. И вот что показалось ей странным: о своей рыжеволосой зазнобе — той самой Лили, — сын не обмолвился ни единым словом. Ни мимоходом, ни сквозь зубы, никак. Что это было — свежая, ещё не зажившая рана, к которой страшно прикоснуться? Или, быть может, нечто куда более тревожное: та самая пустота, что приходит на смену любви, когда внутри всё уже выгорело до пепла и говорить больше не о чем?

В прежней жизни ей не раз доводилось сталкиваться с работой школьных психологов и социальных педагогов — и по службе, и через коллег, а то и через знакомых, у которых случалась беда с подростком. И она знала совершенно точно: после такого публичного унижения, какое описывал сын, дети в школе не остаются. Никогда ни единого случая на её памяти. Кто-то переводится в другой класс или в другое учебное заведение, кто-то уходит в колледж, кого-то — в особо тяжёлых случаях — отправляют доучиваться к родственникам в другой город, но из эпицентра позора уходят все, без исключений, словно подчиняясь неписаному, но непреложному закону и рекомендации психолога.

Она прикрыла глаза, и перед ней живо встала знакомая картина: двор обычной российской школы после сдачи экзаменов. Тёплый майский полдень, выпускники высыпают на воздух весёлой шумной стаей, и вдруг кто-то один из них на виду у всех — у одноклассников, учителей и случайных прохожих — оказывается без брюк в одном нижнем белье. И это все по вине хулиганов, подросток стоит, опустив руки, ещё не понимая, что произошло. И тут же короткое замешательство окружающих подростков сменяется хохотом, в руках появляются десятки телефонов. К вечеру видео уже расходится по сети, а к утру его пересылают друг другу в каждом школьном чате. А где-то совсем рядом, в полушаге от хохочущей толпы, стоит та самая девочка, в которую он был тихо и безнадёжно влюблён, — не то чтобы смеётся вместе со всеми, нет, она лишь прикрывает ладонью рот, но всё-таки улыбается, и этого вполне достаточно.

Будет ли она нравиться ему после этого, спросила себя Алёна Сергеевна. И сама же горько усмехнулась в темноту: разумеется, нет, никогда — и не потому, что эта девочка плохая или жестокая. А потому что она была там, видела всё своими глазами, не подошла, не отвернулась хотя бы из приличия. И лучше бы просто ушла, чем полезла в мальчишеские разборки. По сути Лили не сделала ничего, чтобы помочь другу детства, а по факту — красовалась перед одноклассниками. Этого оказалось достаточно, чтобы любое чувство к ней умерло раз и навсегда, и никакие запоздалые извинения здесь уже не помогут. Кого-то удивляет ругательство «грязнокровка»? Да в таких ситуациях звучат слова и покрепче.

А потом, после всего, её Северус остался в школе. Доучился ещё целых два года после той самой сцены у озера, ходил каждое утро на завтрак в Большой зал, садился через парту от своих мучителей на уроках. Видел рыжеволосую Лили в библиотеке у её любимого окна, и всё это — изо дня в день, не давая себе ни малейшей передышки. От одной мысли об этом у Алёны Сергеевны защипало в глазах. И она благодарно подумала, что хотя бы успела вовремя — не год спустя, не два, а именно теперь, когда ещё можно что-то поправить. Увезти, дать мальчику новую жизнь, прежде чем эта старая окончательно его задушит.

«Что же, мистер Дамблдор, — мысленно обратилась она к одной очень неоднозначной личности, седой и очень уверенной в собственной правоте, — ваше попустительство, а возможно, и кое-что похуже дало мне прекрасную возможность увезти моего сына без скандалов и долгих объяснений. Благодарю покорно — непременно воспользуюсь».

Дождь за окном продолжал шуршать ровно и убаюкивающе, где-то в дальнем конце улицы коротко тявкнула и затихла собака, и Алёна Сергеевна почувствовала, как наконец-то накатывает долгожданная сонная тяжесть. Завтра у них с сыном будет новый день, и этот день, приблизит их к цели — пусть хотя бы на один маленький шаг. И всё-таки она отомстит, не просто так волшебниц называют ведьмами. С этой спокойной, согревающей мыслью она и уснула.