Тараканьи бега полковника Воронова (джен)

Месяц спустя.

Октябрь в том году выдался на удивление солнечным. Золотые листья шуршали под ногами, небо было по-осеннему прозрачным и высоким, а воздух пах прелой листвой и дымом — где-то жгли костры на дачах. В обычной жизни Сергей любил эту пору. Но в этом году октябрь принес не только золото, но и бумажную волокиту.

Дело Шилова и Кривого закрыли. Обоим светили внушительные сроки: нападение на сотрудника полиции, покушение на убийство, вооруженное сопротивление. Адвокаты, конечно, юлили, пытались развалить обвинение, но показания Артёма, заключения экспертов и куча вещдоков не оставляли им шансов. На этой неделе состоялся суд. Приговор: Шилову — двенадцать лет строгого режима, Кривому — десять. Судья, пожилая женщина с усталыми глазами, зачитывала приговор, и Сергей чувствовал, как отпускает стальная пружина, сжатая где-то внутри с того самого вечера.

Но победа далась дорого.

Пашка стал просыпаться по ночам. Сначала раз, потом два, потом почти каждую ночь. Он вскакивал с криком, мокрый от пота, и звал отца. Ему снился дождь, разбитое стекло и громкий выстрел. Сергей приходил, садился на край кровати и сидел, пока сын не засыпал снова, вцепившись в его руку. Иногда он засыпал только под утро, и тогда Сергей просто лежал рядом, глядя в потолок и слушая, как неровно дышит маленький человек, столкнувшийся с большим злом.

У Артёма было иначе. Он не кричал. Ему снились не выстрелы, а лица — те самые, что он опознавал по альбому. Он просыпался молча и лежал, глядя в темноту, пока сердце не переставало колотиться. У него появилась новая привычка — проверять замки. Сначала входную дверь. Потом окна. Потом балкон. Каждый вечер, перед сном, он обходил квартиру по кругу, дергая ручки и щеколды. Сергей заметил, но ничего не сказал. Понимал: это пройдет. Или не пройдет. Тогда нужен будет психолог.

Однажды вечером, когда мальчишки уже лежали в кроватях, Сергей зашел в детскую и сел на стул между их кроватями.

— Пацаны, — сказал он негромко. — Нам надо поговорить.

Пашка тут же сел, поджав ноги. Макар, как всегда, сидел у него на плече и смотрел на мир с невозмутимостью Будды. Артём отложил книгу и повернулся к отцу.

— То, что случилось — это было страшно, — Сергей говорил медленно, подбирая слова. — Очень страшно. Для меня тоже. И я хочу, чтобы вы знали: бояться — это нормально. Помнить — нормально. Но жить в страхе нельзя.

— А если я все равно боюсь? — тихо спросил Пашка. — Мне снятся плохие сны. Я не хочу, а они снятся.

— Это пройдет, — сказал Сергей. — Не сразу, но пройдет. А пока они снятся — зови меня. Я приду. Всегда.

— А ты? — Артём посмотрел на отца исподлобья. — Тебе снятся?

Сергей помолчал. Потом кивнул.

— Снятся. Мне вообще много чего снится. Работа такая.

— И как ты... перестаешь бояться?

— Никак. Я не перестаю. Просто учусь бояться и действовать одновременно. Это называется смелость. И вы оба — смелые. Ты, Артём, брата собой закрыл, не думая. Ты, Пашка, не заорал, не заметался. Оба молодцы.

Пашка шмыгнул носом и придвинулся ближе к отцу. Макар, потеряв равновесие, переполз на отцовское плечо, но Сергей даже не поморщился.

— А эти... они больше не придут? — спросил младший.

— Они в тюрьме. Надолго. И больше никого не тронут.

— А если другие? — не унимался Пашка.

— Другие будут думать дважды, прежде чем с нами связываться, — подал голос Артём. — Потому что теперь весь район знает: Вороновых трогать нельзя.

Сергей усмехнулся.

— Логика бандитская, но в чем-то верная. Ладно, бойцы. Отбой. Завтра суббота, уборка по расписанию.

Пашка вздохнул, но покорно улегся. Макар, перебравшись обратно на подушку, устроился в изголовье. Артём выключил ночник, но перед этим тихо спросил:

— Бать, а ты точно в порядке?

— В порядке, — ответил Сергей. — Когда вы в порядке — и я в порядке.

Он вышел из детской, прикрыл дверь и остановился в коридоре. Прислонился спиной к стене. В порядке. Конечно. Вот только вчера он час стоял под душем, смывая с себя холодный липкий пот после очередного кошмара. Ему снилось, что он не успел. Что дверь машины не заблокировалась. Что пуля попала не в стекло, а...

Он тряхнул головой, отгоняя видение. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Морозова: «Шеф, ты как? Пацаны?»

«Нормально. Спим», — набрал он в ответ и убрал телефон.

А на следующий день случился разговор.

Николай Степанович приехал без предупреждения, как обычно. Но на этот раз он не критиковал, не указывал на пыль и не требовал убрать таракана. Он просто зашел, повесил пальто, прошел на кухню и сел за стол. Сергей, чинивший розетку в коридоре, удивленно поднял бровь.

— Чай будешь? — спросил он.

— Буду. И поговорить.

Они сели друг напротив друга — два полковника Вороновых. Старший и младший. Чай остывал в кружках, а разговор все не начинался. Наконец Николай Степанович откашлялся.

— Сережа... я тогда по телефону... я хотел сказать, да не сказал.

Сергей молчал, ожидая продолжения.

— Когда мне позвонили и сказали, что на тебя напали... что внуки в машине... — голос старика дрогнул. — У меня сердце остановилось. В прямом смысле. Жена твоя покойная мне вас оставила. Тебя и пацанов. А я... я чуть не потерял всех троих. И понял, что я старый дурак.

— Отец...

— Помолчи. Дай скажу, — Николай Степанович поднял руку. — Я всю жизнь из тебя железного человека делал. Думал, так надо. Чтоб выжил. Чтоб не сломался. А теперь смотрю на твоих пацанов — и вижу, что ты умнее меня. Ты их муштруешь, но любишь. Я тебя муштровал, а любить... не умел. Или не показывал. Что, впрочем, одно и то же.

Он замолчал, глядя в кружку с чаем. Сергей тоже молчал. Слова, которых он ждал тридцать лет, прозвучали — и теперь он не знал, что с ними делать.

— Ты хороший отец, — сказал наконец Николай Степанович. — Лучше, чем я. И я... я горжусь тобой.

Сергей медленно выдохнул. Что-то, державшее его изнутри долгие годы — обида ли, старая злость, детский страх перед грозным отцом, — тихо отпустило. Не ушло совсем, но ослабило хватку.

— Спасибо, — сказал он. Коротко. Но достаточно.

— А таракана все-таки убери, — добавил дед.

— Не могу. Он теперь член семьи.

— Тогда хоть намордник ему купи.

И оба, не сговариваясь, усмехнулись. Впервые за долгое время.

Вечером, когда дед уехал, а мальчишки смотрели мультики, Сергей вышел на балкон. Дождь снова моросил, но мелкий, почти ласковый. Он стоял, облокотившись на перила, и смотрел на огни города.

На плечо ему забрался Макар — видимо, сбежал, пока Пашка отвлекся на мультики. Таракан замер, шевеля усами, и тоже уставился на огни.

— Иди в дом, — сказал ему Сергей. — Холодно.

Макар не шевельнулся.

— Ну как знаешь.

Они стояли вдвоем — человек и насекомое — и смотрели на город. А из комнаты доносился смех Пашки и ворчание Артёма, который пытался отобрать у младшего пульт от телевизора.

Сергей подумал, что в этом доме теперь слишком шумно, слишком сумбурно, слишком много всего, что не вписывается в устав. И что менять он ничего не хочет.

Он улыбнулся — скупо, одними уголками губ, — и пошел разнимать сыновей.

Макар остался на балконе. Но через пять минут Пашка его хватился, и таракана торжественно внесли обратно в комнату, завернув в носовой платок.

— Он замерз! — заявил Пашка, прижимая насекомое к груди. — Ему надо горячего чаю!

— Тараканы не пьют чай, — машинально заметил Сергей.

— Мой пьет!

И Сергей не нашел, что возразить. В конце концов, кто он такой, чтобы указывать таракану, что ему пить?