Антифона во льдах (гет)

За спиной раздался тяжелый вздох Марвина. Звякнула ложка о керамику — он все-таки забрал свой чай.

— Выставляй, — глухо согласился старик. — Только чек выписывай на имя Бюро, а то бухгалтерия архангелов принимает только души и векселя с кровью первенцев. С тебя станется.

Я невольно фыркнула. Смех вышел сухим, царапающим горло. Напряжение чуть спало, но лед под кожей никуда не делся. Он просто залег глубже, ожидая следующего толчка.

— Мне нужен воздух, — процедила я, не оборачиваясь. — Если я останусь здесь еще на час, склею страницы этого дневника собственной желчью. Коллекционер получит молитвенник вместе с проклятием вечной изжоги.

— Вытяжка над третьей секцией работает, — ровно ответил Марвин. Это была наша старая игра: он предлагал техническое решение моей метафизической проблемы.

Я схватила со стула свое пальто — тяжелое, шерстяное, пропахшее сыростью подвала. Рывком натянула его на плечи, едва попадая в рукава. Пальцы всё еще мелко дрожали, выдавая остаточную вибрацию гнева.

— Лил, — окликнул меня Марвин, когда я уже взялась за ручку двери. Голос был лишен всякой театральности. Просто уставший голос старого человека. — Будь осторожна. Люди вроде него... они не нарушают протокол ради скуки. У них всегда есть план "Б". Обычно он включает кремацию свидетелей.

Я замерла. Спиной я чувствовала его взгляд — тяжелый, сканирующий. Он видел слишком много мертвецов, чтобы спутать профессиональное любопытство судмедэксперта с подготовкой к сожжению еретика.

— Не дрейфь, старый книжный червь, — огрызнулась я, заставляя губы растянуться в хищном оскале. — Если он решит нарушить Эдикт о Невмешательстве, я устрою ему такую температурную аномалию, что его святая вода превратится в айсберг прямо во рту. Закрой дверь с той стороны. И повесь табличку «Закрыто». Пока я гуляю, живых людей мы не обслуживаем.

Щелкнул замок. Щелчок прозвучал как постановка печати. Отрезанная от прошлого.

Улица ударила по лицу мокрым ноябрьским ветром и запахом выхлопных газов. После стерильной пыли архива городской смог казался свежим бризом. Я глубоко вдохнула, пытаясь остудить горящие легкие.

Ноги сами понесли меня прочь от антикварной лавки, в сторону шумного проспекта. Маршрут до кофейни был выучен годами — три минуты быстрым шагом мимо закрытой булочной, поворот у аптеки. Механический путь куклы. Нужно было занять тело, пока мозг не перегрелся от попыток вычислить алгоритм Каспера.

«Твои руки всё еще синие...»

Проклятый голос снова вклинился в мысли. Я стиснула зубы так, что свело челюсть. Это не эмпатия. Это диагностика. Патологоанатомы смотрят на трупы именно так — отстраненно фиксируя признаки смерти. Вот только Кас смотрел на меня, и это бесило гораздо сильнее, чем если бы он пытался меня испепелить.

Впереди замаячила знакомая вывеска маленькой кофейни, втиснутой между нотариальной конторой и цветочным магазином. Там всегда пахло выпечкой и мокрым деревом. Мое убежище. Место, где бариста знает мой заказ лучше, чем дату собственного рождения.

Звякнул колокольчик над дверью. В помещении было душно, людно и шумно — настоящий человеческий улей. Очередь тянулась от стойки до самого выхода. Студенты с ноутбуками, курьеры в промокших дождевиках, женщины с колясками. Воздух дрожал от их тепла, разговоров и излучения их телефонов. Мне захотелось развернуться и уйти, раствориться в дожде, но спазм голода стал почти болезненным. Телу нужен уголь для поддержания иллюзии огня.

Когда подошла моя очередь, бариста — веснушчатый парень с уставшими глазами — мазнул по мне равнодушным взглядом.

— Что будете?

— Эспрессо. Двойной. Без сахара, — мой голос прозвучал ровно, но стаканчик, который он поставил на стойку, покрылся по краям тонкой ледяной кромкой.

Парень нахмурился, глядя на белый налет на картоне, тряхнул кистью, словно обжегся, и быстро толкнул напиток мне.

Схватив картонный стаканчик — он приятно грел подушечки пальцев сквозь тонкую перчатку, — я выскользнула из шумной кофейни обратно в город. Проскочила мимо витрины с уцененными книгами, свернула в узкий карман между кирпичной стеной старого склада и глухим забором. Здесь пахло сырой штукатуркой и прелыми листьями. Идеальное место, чтобы выпить эспрессо в одиночестве.

Я прислонилась плечом к холодному кирпичу, запрокинула голову и сделала первый глоток.

Горько. Обжигающе горячо. Именно так, как нужно. Тепло жидким золотом провалилось в пищевод, растекаясь по грудной клетке. Это было почти больно, но это была правильная боль. Жизнь. Моя человеческая личина жадно впитывала жар, стабилизируя пульс. Мне действительно нравится кофе. Не сам ритуал выживания, а именно вкус. Терпкость, обугленные ноты арабики, то, как жар проникает в самую суть, пытаясь согреть вечную мерзлоту внутри. Прямо как раньше. До войны. До того, как его свет выжег мне глаза.

Главное не думать о том, чье лицо всплывает при слове «раньше».

Я цедила напиток мелкими глотками, стоя посреди проулка и глядя на дым над кружкой. В сыром воздухе он поднимался идеально ровным столбиком, прежде чем раствориться в сером небе. Редкая минута абсолютного покоя. Никто не смотрит, никто не ждет от меня ни демонического оскала, ни человеческой вежливости. Просто женщина в пальто пьет свой обеденный кофе.

— Опять ты.

Голос ударил по нервам быстрее, чем лезвие ножа. Он прозвучал прямо за моей спиной, хотя секунду назад там был только старый мусорный бак и тишина.

Я вздрогнула всем телом. Горячий картон дернулся в руке. Густая, темная жидкость выплеснулась мне на тыльную сторону ладони, мгновенно пропитывая тонкую шерсть перчатки.

Твою мать.

Это неприятно. Это физически отвратительно. Я люблю тепло, когда оно контролируемое, текучее, ласковое. А ожоги — это агония для существа, чья кожа привыкла к температуре жидкого азота. Я зашипела сквозь зубы, тряхнув рукой и стягивая мокрую перчатку. На коже уже наливалось красное пятно.

— Дьявол тебя побери, Каспер! — рыкнула я, резко разворачиваясь.

Он стоял слишком близко. Слишком реальный для тени. От него все еще пахло ладаном, но теперь к этому примешивался запах дорогого одеколона и свежей типографской краски — видимо, только что выбрался из своего логова. Темные глаза смотрели на меня без вчерашней профессиональной отстраненности. Сейчас в них плескалась какая-то мрачная, собственническая насмешка.

— Напугал? — он даже не попытался сделать шаг назад, загораживая собой выход из тупика. Его плечо коснулось моего. — Прости. Забыл постучать по асфальту. Старая полицейская привычка — входить бесшумно.

— Ты забыл базовые правила вежливости нормальных людей, — огрызнулась я, прижимая обожженную руку к груди. Кофе остывал, оставляя липкое коричневое пятно на бежевом пальто. — У живых есть такая социальная норма — не возникать из воздуха за спиной у девушки с горячим напитком.

Каспер опустил взгляд на мою руку, затем на заляпанное пальто. Уголок его губ дрогнул в усмешке.

— Всего лишь хотел убедиться, что мой свидетель жив, здоров и тратит зарплату на приличный кофе, а не на дешевый уличный суррогат, — он кивнул на мой стаканчик. — Хотя выбор места для дегустации оставляет желать лучшего.

Мое терпение, которое и так держалось на честном слове после пережитого, лопнуло. Страх сменился ядовитой, колючей злостью. Если он хочет играть в заботливого копа — пусть играет. Но издеваться надо мной он не будет.

— О, поверь, до полуночи я обязательно уйду отсюда, — я демонстративно подняла запястье, на котором не было часов, и посмотрела на воображаемый циферблат. — У меня строгий комендантский час для прогулок по злачным местам. Иначе придет злой волчок и заберет меня в свое бюро. Что тебе нужно? Пришел выписать штраф за неправильную траекторию движения?

Его улыбка стала шире, обнажая кончики зубов.

— Проблемы притягиваются к тебе, Лилиан. Сначала адские гончие, теперь риск термических ожогов третьей степени в проулке между складом мусора и гаражами. Тебе стоит пересмотреть свои маршруты.