"Любовь, Ненависть и Понимание" (гет)

Воскресенье выдалось холодным и ясным — таким, что каждый выдох превращался в маленькое облачко, тающее в воздухе, будто город сам дышал паром. Снег, который только намечался в субботу, за ночь превратился в плотное белое покрывало, хрустящее под ногами, и укрыл собой всё: крыши, ветки деревьев, скамейки в парке, даже редкие машины, припаркованные вдоль дороги. Фокси вышел из дома ближе к обеду — нужно было купить новые наушники, старые начинали хрипеть на высокой громкости, издавая тот самый звук, от которого внутри всё сжималось. Он не спеша шёл по главной улице, засунув руки в карманы толстовки, и напевал себе под нос мелодию, застрявшую в голове с самого утра — она крутилась там, как пластинка, которую забыли перевернуть. Город выглядел непривычно тихим, укутанным в снежное одеяло, и даже шум проезжающих машин казался приглушённым, будто кто-то накрыл мир ватой. Людей на улице было немного: редкие прохожие торопились по своим делам, пряча лица в шарфы и воротники, и Фокси почти наслаждался этой редкой возможностью — побыть наедине с собой, не думая ни об учёбе, ни о проектах, ни о завтрашней паре, где придётся снова сидеть в душной аудитории и слушать голос Майка.

Магазин электроники находился на другом конце улицы, и Фокси почти дошёл до входа, как вдруг его взгляд наткнулся на знакомый силуэт у витрины небольшого кафе, притаившегося на углу. Белая шерсть, длинные волосы, свободно спадающие на плечи, и — самое главное — то самое ухо, которое вечно норовило сбиться набок, словно у него был собственный характер. Мангл стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу, и задумчиво смотрела внутрь, на тёплый свет, льющийся из кафе. На ней был длинный тёплый шарф, небрежно обёрнутый вокруг шеи, и её волосы слегка шевелились на ветру, переливаясь на солнце, будто снежинки запутались в них. В руках она держала бумажный стаканчик, из которого поднимался тонкий пар, и Фокси заметил, как она чуть сжимала его в ладонях, словно пыталась согреться не столько от напитка, сколько от самого его присутствия. Головного убора на ней не было — она словно специально не хотела прятать волосы, даже несмотря на холод.

Фокси остановился. Снег тихо скрипел под его ботинками, а где-то вдалеке проехала машина, но он почти не слышал её. Он мог бы просто пройти мимо — сделать вид, что не заметил, — и спокойно зайти в магазин, но что-то внутри него замерло, заставив замереть на месте. Он смотрел на неё пару секунд, и в голове пронеслось: случайность или судьба? А потом она внезапно повернула голову и встретилась с ним взглядом. Фокси почувствовал, как теплая волна пробежала по телу — не от холода, а от чего-то другого, чему он пока не мог дать имени. Их взгляды встретились, и он невольно усмехнулся: заметить её было невозможно, но и убежать, когда она уже его увидела, было бы смешно. Он подошёл ближе, чуть склонив голову набок, и хмыкнул:

— Вот так встреча. Ты теперь преследуешь меня по выходным, или это просто случайность?

— А ты теперь ходишь по улицам и пугаешь людей? — парировала она, и в её голосе послышалась та самая знакомая насмешливая нотка. Она поправила ухо, которое уже успело упасть на лицо, и добавила, пряча улыбку: — Я просто греюсь. Здесь кофе горячий, а в библиотеке я замёрзла до костей, пока мы там сидели.

— Ты могла бы сказать, — заметил он, чуть приподняв бровь и переминаясь с ноги на ногу. — Я бы предложил пойти куда-то потеплее, если бы знал.

— А кто сказал, что я бы согласилась? — усмехнулась она, но в её глазах промелькнула та самая тёплая искорка, которую он уже научился замечать. Она сделала глоток из стаканчика и кивнула на витрину: — Там внутри ещё есть свободные места. Хочешь, зайдём? Или ты, как обычно, займёшься своими делами и просто уйдёшь?

— Ну, раз ты сама предлагаешь, я не могу отказаться, — ответил он, и уголок его губ дрогнул в усмешке. — Только предупреждаю: я не пью кофе из автоматов, но если у них есть нормальный чай, я, возможно, выживу.

Она фыркнула, и в её глазах заплясали смешинки, рассыпаясь солнечными зайчиками по лицу. Фокси вдруг с удивлением осознал, что ему нравится её смех — лёгкий, искренний, почти музыкальный, словно невидимые колокольчики звенели в воздухе. Она открыла дверь кафе, и изнутри вырвался поток тёплого воздуха, смешанный с запахом корицы, свежей выпечки и кофе, который варили здесь, а не разводили из пакетика. Фокси зашёл следом, снимая капюшон, и огляделся. Внутри было уютно и полутемно: мягкий свет ламп отражался от деревянных стен, в углу тихо играла инструментальная музыка, а за стойкой стоял парень в смешном вязаном свитере с оленем и увлечённо протирал чашки, словно это было самым важным делом в его жизни. Они сели за столик у окна, откуда открывался вид на заснеженную улицу, и Мангл, не спрашивая его, уже подозвала официанта и заказала чай с яблоком и корицей.

— Ты угадала, — сказал он с лёгким удивлением, и его брови слегка приподнялись.

— Я просто запомнила, что ты не любишь автоматный кофе, — ответила она, пожимая плечами, будто это была самая простая вещь на свете. — У меня хорошая память на детали, если ты не заметил. Например, я помню, что ты слушаешь «ДайтеТанк», носишь одну и ту же толстовку три дня подряд и что у тебя на левом запястье старый шрам, который ты постоянно прячешь.

Фокси замер. Его пальцы на секунду сжали край стола, и он непроизвольно дёрнул рукав своей толстовки, хотя шрам уже давно был скрыт тканью. Его лицо на мгновение потеряло привычную невозмутимость, и в груди кольнуло что-то острое и незнакомое. Он не ожидал, что она заметит эту деталь — ту, которую он прятал даже от себя самого.

— Ты слишком наблюдательная, — сказал он, и его голос прозвучал тише, чем обычно, почти хрипло. — Это иногда пугает.

— Я знаю, — ответила она, и в её голосе не было ни тени высокомерия — только спокойная, тёплая уверенность, как свет в ночном окне. — Я просто привыкла замечать то, что другие прячут. Это помогает понимать людей. Иногда — даже лучше, чем они сами понимают себя.

Они замолчали. Пауза повисла в воздухе, но она была не из тех, что просят заполнения, — в ней чувствовалось что-то настоящее, почти осязаемое. Фокси посмотрел на чашку, которую официант поставил перед ним, и сжал её в ладонях. Тепло медленно разливалось по пальцам, поднимаясь выше, к груди, к самому сердцу.

— Знаешь, — начал он, и его взгляд остановился на парящем над чашкой паре, — я обычно не хожу в кафе. Не потому, что не люблю, а потому что не с кем.

— А теперь есть, — сказала она просто, и он поднял на неё взгляд. Её голубые глаза смотрели на него с той же теплотой, что и в тот первый день, когда она влетела в аудиторию, вся мокрая и злая. Но теперь в них было что-то ещё — что-то, что заставило его замереть. — Но не привыкай, — добавила она с лёгкой улыбкой. — Мне ещё нужно убедиться, что ты не сбежишь, когда я начну задавать неудобные вопросы.

— А ты собираешься их задавать? — приподнял он бровь, пряча за этой позой лёгкую дрожь внутри.

— Обязательно, — ответила она, и в её улыбке снова проскользнула та самая дерзкая нотка, которую он уже начал узнавать. — Но не сегодня. Сегодня я просто хочу выпить горячий чай и поговорить о чём-то обычном. Например, о том, что ты думаешь о снегопаде или о том, почему тебе вдруг понадобились новые наушники.

— Ты и это заметила? — удивился он, и она рассмеялась — искренне, звонко, прямо посреди тихого кафе. Её смех разнёсся по залу, отражаясь от стен, и Фокси почувствовал, как этот звук забирается внутрь, оставляя после себя свет.

Их разговор длился больше двух часов. Они говорили о музыке, о книгах, о странных привычках преподавателей, о том, какое место каждый из них считает самым любимым в городе, и о том, как снег за окном всё сыплет и сыплет, превращая улицы в белый шум, под который не хочется думать ни о чём плохом. Каждое слово, каждый жест казались естественными, будто они делали это всю жизнь. И когда настало время расходиться, Фокси вышел на улицу, вдохнул морозный воздух и вдруг осознал: она не просто «девушка с падающим ухом». Она — кто-то, с кем он хотел бы говорить снова, говорить долго, говорить о том, о чём не говорил ни с кем прежде. Даже если эти слова будут неудобными. Даже если вопросы окажутся неожиданными.

Это было правильное чувство. Только теперь он понял, что не знает, что с ним делать. Но знал точно — он не хотел, чтобы этот день заканчивался.

Продолжение следует