Антифона во льдах (гет)

Пальцы ныли. Не от магии — от холода и напряжения, с которым я сжимала кулаки. Город казался декорацией к дешевому фильму нуар: мокрый асфальт, желтые пятна фонарей, спешащие под зонты тени.

Я не помнила, как дошла утром до мастерской. Тело работало на автопилоте, пока разум пытался переварить кислотную жижу предательства.

Кассиэль.

Имя звенело в голове набатом. Не Каспер. Не уставший следователь с дурацким насвистыванием. Шестикрылый Серафим. Тот самый голос из кошмаров.

И он трахал меня вчера ночью.

— К черту, — прошипела я сквозь зубы, ударив ладонью по кирпичной стене. — Ко всем чертям.

Дверь лавки Марвина была темной. Свет внутри не горел, хотя обычно старый книголюб открывал помещение за час до моего прихода. Замок поддался привычному нажиму ледяной отмычки — грубое вмешательство в механизм, но у меня не было сил искать ключи в карманах пальто, которое всё еще пахло им.

Внутри пахло пылью, старой кожей и снегом. Мой запах. Мое убежище. Я щелкнула выключателем. Желтый свет залил ряды стеллажей, выхватывая из полумрака корешки фолиантов. Здесь ничего не меняется. Камни остаются камнями, дерево — деревом. Никто не притворяется человеком, чтобы затащить тебя в постель ради... Ради чего? Научной работы по аномальной психологии?

Я сбросила пальто прямо на пол. Звук падения тяжелой ткани показался оглушительным в мертвой тишине магазина. Руки дрожали. Пальцы левой руки были покрыты тонким слоем черного инея — тело пыталось сбросить человеческую оболочку, реагируя на стресс, но я давила эту волну железной волей.

Нет. Работа. Только работа.

Скрипнула половица за стойкой. Старик вышел из своей каморки, протирая очки замшевой тряпкой. Он замер, увидев меня. Его взгляд метнулся от моего лица к пальто на полу, затем к тому, как пар идет изо рта — отопление я так и не включила.

— Лилиан? Господи, девочка, ты белая как простыня. Что случилось? Выглядишь так, будто всю ночь дралась с грузовиком. Опять эти твои... проблемы?

Он всегда называл мою суть просто «проблемами». Это было удобно. Безопасно.

Марвин шагнул ко мне, намереваясь то ли обнять, то ли усадить на стул, обеспокоена щурясь своими добрыми, слезящимися глазами. Только пару дней назад мы обсуждали заказ для одного коллекционера. Жизнь была простой. У меня был план.

— Не сейчас, Марвин, — мой голос прозвучал глухо, словно забитый ватой. Я прошла мимо него к рабочему столу, даже не повернув головы.

— На тебе лица нет, — семенил он следом, пытаясь заглянуть мне в глаза. — Кто обидел?

Его забота едва не сломала плотину. Хотелось завыть. Броситься ему на грудь и рассказать всё. Про боль. Про Рафаила. Про то, что ангелы умеют целоваться лучше демонов, потому что знают все твои эрогенные зоны еще до твоего рождения.

Но жалость хуже ненависти. Жалость делает тебя слабой.

Я резко развернулась, выставив вперед руку, пресекая его приближение. Воздух между нами мгновенно похолодел, покрыв стекло витрины за спиной старика тонкой пленкой изморози.

— Со мной всё в порядке, — отрезала я, глядя куда-то сквозь него. — Мне нужно работать. Срок сдачи рукописи через три дня. Если этот психованный фанатик Гутенберга сорвется из-за того, что переплетчик расстроился, платить неустойку будешь ты. Так что будь добр, принеси кофе. Двойной. Без сахара. И не мешай.

Марвин осекся. Обида промелькнула в его глазах лишь на секунду, прежде чем профессиональная маска букиниста взяла верх. Он слишком долго жил рядом с монстрами, чтобы спорить с ними, когда они в таком состоянии.

— Как скажешь, — буркнул он, поправляя очки. — Печенье принести? Овсяное. Твое любимое.

— Просто кофе, — бросила я, уже скидывая остатки разорванной водолазки. По коже пробежали мурашки, но холод металла столешницы под пальцами приносил облегчение. Физическая боль заземляла.

Старик тяжело вздохнул и поплелся в свою подсобку греметь туркой. А я осталась одна. Под гудящей лампой дневного света.

Я села на высокий табурет перед столом реставратора. Надела тяжелые кожаные перчатки — старые, пропахшие клеем и смертью. Они сидели на руках как вторая кожа.

На столе лежал объект моей работы: требник XIV века. Пергамент изъеден влагой, застежки погнуты. Красивая, мертвая вещь. Идеальная метафора.

Мои пальцы сами потянулись к инструментам. Щупы, скальпели, баночки с клеем животного происхождения. Механические движения. Очистить край листа от плесени. Проверить влажность. Укрепить разлохматившийся край микалентной бумагой.

Раз-два-три. Дыхание синхронизировалось со скрипом бумаги.

Забыть. Нужно просто забыть.

Выжечь память о тепле чужих рук теми же инструментами, которыми я склеиваю рассыпающиеся кодексы.

Демоны могут ждать. Ангелы могут охотиться. Пусть грызут друг другу глотки за пределами этой комнаты. Внутри этих стен есть только я, гниющий пергамент и клей. Никаких привязанностей. Никаких имен. Никакого Кассиэля.

Ярость вспыхнула с новой силой при мысли о его имени. Я с такой силой нажала на костяной шпатель, что хрупкий край страницы треснул.

Черт.

Я выдохнула, заставляя пальцы расслабиться. Испорченный лист придется менять полностью. Дополнительные два часа работы. Хорошо. Больше времени, чтобы не думать.

Щелкнула дверь подсобки. Марвин вернулся, осторожно неся кружку с горячим напитком. Пар поднимался вверх, растворяя холодный воздух вокруг.

— Держи, — он поставил кружку на дальний край стола, подальше от древних чернил. — Осторожнее, обожжешься.

— Спасибо, — кивнула я, не отрывая глаз от трещины в пергаменте. Голос стал ровнее. Механическим. Таким, каким и должен быть голос инструмента. — Закрой дверь с той стороны. И повесь табличку «Закрыто». Пока я здесь, живых людей не обслуживаю.

Марвин хотел что-то возразить, открыть рот для очередного вопроса о моем здоровье или моральном духе. Но посмотрел на мои плечи — прямые, окаменевшие, покрытые черной чешуей вдоль позвоночника там, где куртка задралась — и передумал.

— Понял, — тихо сказал он. — Если что, я внизу, в пабе. Позовешь, если станет совсем худо.

Он ушел. Звякнул колокольчик над входной дверью. Щелкнул замок.

Тишина вернулась, густая и пыльная.

Я сделала глоток обжигающего кофе. Горечь прокатилась по языку, смывая привкус ладана.

Снова за работу.

Забыться в цифрах, датах и составе клея.

К черту всех. Демонов. Ангелов. Каса. Особенно его.