Лунный Беглец (джен)

— Итак… ммм… с чего начнем? — Былая уверенность стала испаряться как вода в жаркий день. Флаттершай с беспокойством посмотрела на открытое миру филе. Добыть то она его добыла, но что дальше? В колледже готовке мяса не учили и кулинарных книг, как она уже сказала, у нее не было. — Вертел?

— Ну… это я так, пошутил. — Почесал задумчиво затылок жеребчик, как завороженный смотря на воистину уникальную вкусняшку. — На деле я, честно говоря, без понятия, как это готовить. Наверное, мясо надо сварить в кастрюле или может пожарить на сковороде. Не знаю. Наверное, лучше пожарить. Так вкуснее будет… ммам…. — Он сглотнул, а его крылышки задрожали в предвкушении. Он так впился глазами в красноватое птичье мясо, словно пытался поджарить его одним взглядом.

— Хорошо. — Тихо пискнула Элемент Доброты. Былая уверенность стала постепенно испаряться. Все же это она собиралась накормить мясом пони. Пони!

— Так, ладно. — Мун Рунавей решительно тряхнул черно-синей гривой, отгоняя минутное оцепенение. Человеческий кулинарный опыт, задвинутый на два месяца в самый дальний угол сознания, начал стремительно всплывать на поверхность. — Нам нужна сковорода. Самая глубокая, какая есть. И масло. У тебя есть какое-нибудь растительное масло, мама?

Флаттершай, всё ещё испуганно косясь на лопуховый сверток, мелкими шажками двинулась к шкафу. Её крылья были плотно прижаты к бокам, словно она пыталась занять как можно меньше места в пространстве собственной кухни.

— Да, малыш…. Есть немного рапсового. Я использую его, когда запекаю кабачки. — Робко пропищала она, подавая на стол тяжелую чугунную сковороду. — Жеребчик деловито осмотрел посуду. Чистая, тяжелая — то, что надо.

— Отлично. Теперь огонь. Нам нужна средняя температура, чтобы мясо пустило сок и не подгорело. Пожалуйста, разожги плиту, только не очень сильно. — Пока Флаттершай, аккуратно дуя на угли, разжигала огонь, Мун с помощью копыт и зубов (чертовски неудобно без пальцев, но голод — лучший учитель в обращении со столовыми приборами) умудрился разделить филе на небольшие кусочки. Когда сковорода прогрелась, мясо с тихим, оглушительным в кухонной тишине шкворчанием коснулось масла. Флаттершай невольно зажмурилась и сделала шаг назад, шумно втянув воздух. Запахло чем-то совершенно немыслимым для Понивилля — тяжелым, плотным, сытным ароматом жареной птицы.

Рунавей зажмурился от удовольствия, чувствуя, как рот мгновенно наполнился слюной. Но чего-то не хватало. Самого главного. Того, из-за чего Твайлайт только что прочитала ему целую лекцию.

— Мама, — Бывший человек повернул к ней мордочку, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более невинно. — Прежде чем оно покроется корочкой… его нужно чуть-чуть посолить. Буквально щепотку. Иначе это будет просто безвкусный кусок жира. — Желтая пегаска замерла. Её ушко нервно дернулось.

— П-посолить? — Переспросила она, и её взгляд заметался по кухне, упорно избегая голубых глаз жеребчика. — Но… Мун Рунавей, малыш. Ты же знаешь по прошлому разу, как вредна для пони соль. Может для людей она и полезна, но для наших тел — сущий яд!

— Мама, я не собираюсь устраивать солевой кайф. — Вздохнул попаданец, переворачивая кусочек утки копытом. — Чуть-чуть. Для вкуса. У нас в доме вообще есть хоть крупица соли?

Флаттершай замялась. Её щеки под желтой шерсткой внезапно начали стремительно розоветь, приобретая оттенок её собственной гривы. Она переступила с копыта на копыто, бросила быстрый взгляд на забаррикадированную дверь, а затем — на верхнюю полку старого буфета, где за банками с сушеной ромашкой и мятным чаем стояла невзрачная глиняная чашка с отбитым краем.

— Ну… вообще-то… — Тихо, едва слышно пробормотала Элемент Доброты. — Чисто в медицинских целях…. Для… для лесных филинов. Да, филины иногда требуют…

Она взлетела на высоту в два лега, зависла у верхней полки и копытом отодвинула банку с ромашкой. Из самого дальнего, темного угла буфета Флаттершай извлекла маленькую, изящную деревянную солонку, украшенную резьбой в виде крошечных бабочек. Солонка выглядела потертой, но явно любимой.

Мун Рунавей медленно опустил копыто, которым только что мешал утку. Его левый глаз снова подозрительно задергался.

— Для филинов, говоришь? — Протянул он, глядя, как пегаска бережно, словно величайшее сокровище, опускает солонку на стол.

— Ну хорошо-хорошо! — Флаттершай в панике закрыла мордочку крыльями, оставив лишь узкую щелочку для испуганных глаз. — Иногда, когда выдается очень, очень тяжелый день…. Когда Энджел опять капризничает с салатом, медведь в берлоге никак не хочет засыпать, а Твайлайт со своими книгами и графиками окончательно сводит меня с ума…. Я… я прихожу сюда вечером. Насыпаю немного соли на кусочек томата. И… и слизываю. Это так… расслабляет! У меня сразу проходят все тревоги! Пожалуйста, Мун Рунавей, не говори Рарити, она замучает меня своими нотациями о поведении, недостойном для леди, в следующий же поход в спа!

Третьеклассник молча созерцал эту картину. Главный праведник Понивилля, тихоня и скромница, по вечерам втихаря “баловалась маринадом” на собственной кухне, пока животные спали.

— Твой секрет умрет со мной, мамочка. — С легкой, понимающей ухмылкой сказал жеребчик. Он подцепил копытом крышку солонки. — Давай её сюда. Пора довести эту утку до совершенства.

Рунавей аккуратно перевернул солонку. Крупные, сероватые кристаллы — настоящая, неотбеленная каменная соль, — с тихим шуршанием посыпались на шкворчащие кусочки утки. В ту же секунду кухонный воздух изменился. Стоило соли коснуться горячего птичьего жира, как аромат раскрылся, став из просто ”жареного” глубоким, дразнящим, сытным до головокружения. Мясо подернулось аппетитной, золотисто-коричневой корочкой, изнутри которой лениво вытекали прозрачные капли сока.

У Муна потемнело в глазах. Желудок свело такой яростной, требовательной судорогой, что пегасик едва не выронил солонку. Два месяца. Два бесконечных месяца приторной овсянки, приторных морковных пирогов, сладких ромашковых чаев и углеводного плена, от которого человеческие зубы сводило глухой тоской. Два месяца его организм кричал о нехватке белка.

— Готово. — Хрипло, почти не узнавая собственный голос, выдохнул жеребчик.

Он поставил сковороду на подставку. Схватив зубами чистую деревянную вилочку для салата, Мун подцепил самый зажаристый, сочный кусочек филе. Мясо едва заметно подрагивало на зубцах, а с надреза лениво и тяжело тянулась янтарная капля раскалённого птичьего жира. Жеребчик зажмурился и отправил утку в рот.

Мир Эквестрии со всеми его радугами, пони, дружбой и песнями на мгновение просто перестал существовать.

Мун судорожно, со свистом втянул воздух сквозь зубы — утка обжигала нёбо, но выплюнуть это сокровище было бы преступлением. Зубы с глубоким, упоительным хрустом проломили зажаристую, истекающую маслом корочку. Рот буквально взорвался: язык захлестнуло концентрированной, плотной волной горячего мясного сока, в котором растворились крупные, покалывающие кристаллы каменной соли. Волокна дикой утки оказались потрясающими — упругими, волокнистыми, требующими осознанного, почти первобытного жевания. Это не было нежной, безвкусной домашней бройлерной птицей, нет, это было тёмное, зрелое мясо лесной дичи с отчётливым, благородным привкусом хвойной смолы и диких ягод.

Чужак издалека жевал медленно, самозабвенно, замирая от каждого движения челюстей. Тягучий, солоноватый жир обволакивал рецепторы, заставляя каждую клеточку его нового, синего понячьего тела блаженно содрогаться. Организм, истощённый двумя месяцами приторного сахара, буквально впитывал чистый, первозданный животный белок. Соль творила чудеса — она вытягивала наружу скрытые оттенки вкуса, выжигая из памяти въевшийся привкус приторных конфет. Мун замер, смакуя каждую каплю, пока густой мясной сок медленно катился по горлу, оставляя после себя мощное, согревающее, истинно хищное послевкусие. Это было не просто насыщение — это был чистый, концентрированный человеческий кайф, запертый в теле маленького пегаса.

Флаттершай, затаив дыхание, наблюдала за сыном. На её мордочке смешались первобытный ужас, материнская нежность и… внезапное, робкое любопытство. Мун выглядел не как монстр, терзающий плоть, а как глубоко несчастный, наконец-то добравшийся до спасительного лекарства ребенок. На его глазах от избытка чувств даже выступили маленькие слезинки.

— Ну как? — Едва слышно прошептала кобыла, непроизвольно сглотнув. Плотный, сытный запах жареного мяса, смешанный с ароматом её тайной соли, вопреки всей травоядной природе, вдруг показался ей странно… притягательным.

Мун проглотил кусочек, чувствуя приятную, забытую тяжесть в желудке, и блаженно выдохнул. Его взгляд упал на замершую Флаттершай. Он подцепил вилкой еще один кусочек — поменьше, аккуратный, с самой краешка сковороды, где соли было совсем чуть-чуть.

— Попробуй, мама. — Тихо предложил попаданец, протягивая ей вилку. — Это не отрава. И это… это то, какой я есть на самом деле. — Флаттершай отшатнулась назад, её крылья испуганно распахнулись.

— Ох, Мун Рунавей, нет, что ты! Пони не едят… мы же… О Селестия, если Рарити узнает…

— Твайлайт вообще думает, что я огурец в маринаде. — Напомнил жеребчик. — Нипони не узнает. Просто крошечный кусочек. Ты ведь лечишь хищников в лесу. Ты должна понимать их вкусы.

Желтая пегаска дрожала так, словно стояла перед Сомброй или Найтмер Мун. Она посмотрела на кусочек утки, затем в честные, умоляющие голубые глаза жеребчика. Любовь к сыну и скрытая, глубоко подавленная тяга к запретному (которая раньше ограничивалась лишь солью по вечерам или на праздниках) сотворили чудо.

Флаттершай зажмурилась так сильно, что на щеках собрались складки. Наклонив голову, она чрезвычайно робко, одними губами сняла кусочек с вилки.

Мун замер, наблюдая. Флаттершай сделала одно осторожное жевательное движение. Её уши мгновенно встали торчком. Глаза распахнулись, став круглыми, как чайные блюдца. Она не выплюнула. Напротив, её челюсти задвигались чуть быстрее. Плотная структура мяса была ей непривычна, но сочетание рапсового масла, сока дичи и — главное, пикантной, согревающей соли вызвало в её голове настоящий сумбур.

— Ох… — Пискнула Элемент Доброты, прижимая копыто к губам, когда кусочек исчез у неё в горле. Её щеки пылали пунцовым цветом. — Это… это так… странно. Оно совсем не похоже на траву. Оно… такое сытное. И горячее. И… о Селестия, я ужасная кобыла! Я съела птицу!

— Ты прекрасная мама. — Улыбнулся Мун, уплетая следующий кусок. — Давай ешь, пока Энджел не проломил подушку у двери. Нам еще следы заметать. — Обед прошел за полчаса — оголодавший жеребчик быстро съел практически всю утку — одни только косточки остались. Последний кусочек утки исчез во рту Рунавея как раз в тот момент, когда со стороны лужайки донёсся странный, ритмичный звук.

Шлёп-раз, шлёп-два, вжух-вжух-вжух!

Пегасик, блаженно зажмурившийся от долгожданной сытости, лениво приоткрыл один глаз и посмотрел в окно. По тропинке, совершая немыслимые, нарушающие все законы физики прыжки, стремительно приближалось ярко-розовое облако. Пинки Пай. Кудрявый хвост кобылки бешено вращался, выполняя роль пропеллера, а в копытах она сжимала огромную коробку, перевязанную праздничной лентой.

— Пинки! — Флаттершай пискнула так тонко, что где-то в углу под подполом испуганно вздрогнули мыши. Вся её материнская гордость в секунду испарилась, уступив место первобытному, леденящему душу ужасу. — Мун Рунавей, о Селестия, это Пинки Пай! У неё “Пинки-чувства”! Она унюхает! Она поймет! Она расскажет Твайлайт, Твайлайт напишет принцессе, и нас сошлют на Луну!

— Мама, успокойся, до Луны не добраться из-за небесной тверди. — Мун мгновенно соскочил с подушки. Сытный белок, наконец-то поступивший в кровь, подействовал на некогда человеческий мозг как лучший энергетик. Лень как копытом сняло, голова работала чётко и быстро. — Окна! Открывай все окна!

Флаттершай взмыла к потолку, судорожно распахивая тяжелые деревянные створки на всех окнах, кроме того что вели к неотвратимо приближающейся Пинки Пай. В кухню ворвался прохладный воздух Белохвостого Леса, но плотный, въедливый аромат жареной дичи и не думал выветриваться — он упрямо висел под потолком сизым облаком.

— Сковорода! Туши огонь! — Скомандовал Рунавей, зубами хватая полотенце.

Он подлетел к плите, копытом сдвинул чугунину на холодную подставку и, не щадя сил, плеснул туда остатки остывшего воды из чайника. Сковорода отозвалась оглушительным, яростным шипением и взрывом белого пара. Этот пар мгновенно смешался с мясным запахом, превращая кухню в подобие подсобки балтимейрского ресторана.

— Ох, стало только хуже! Теперь пахнет мясным супом! — Флаттершай в панике заметалась по комнате, хватая крыльями полотенца и пытаясь разогнать туман. Лопухи, в которых лежало филе, она судорожно запихала в печь, прямо на тлеющие угли. Листья вспыхнули, наполнив комнату горьковатым травяным дымом.

— Нормально, дым от лопухов перебьет утку! — Школьник в это время уже вовсю орудовал мочалкой, оттирая сковороду до зеркального блеска, чтобы не осталось ни единой капли жира. Солонка с бабочками уже давно вернулась в свой самый темный угол за банкой с ромашкой.

“Тук-тук-тук! Хоп!” — Раздалось прямо за кухонным окном.

На подоконник, задорно улыбаясь во все тридцать два зуба, выскочила розовая мордочка. Пинки Пай прижалась к стеклу, отчего её ноздри смешно сплющились.

— Приве-е-ет, Флаттершай! Привет, маленький Мунчик! — Громогласно объявила земная пони, легко распахнув раму копытом. Она шумно втянула воздух всей грудью, смешно подергивая ушками. — Ух ты-ы-ы! А чем это у вас тут пахнет? Похоже на запеченный в углях чертополох с добавлением… ммм… жженого дубового мха и… вареного чая? Ой, вы что, вызывали лесных духов? Или у вас тут кулинарный поединок? Почему меня не позвали?!

Флаттершай замерла посреди кухни с полотенцем в зубах, её крылья судорожно подрагивали. По застывшей мордочке не было видно, но кобылка была готова упасть в обморок прямо сейчас.

— З-здравствуй, Пинки… — Едва выдавила она, стараясь улыбаться, хотя её губы заметно дрожали. — Мы… мы просто… прибирались. И… варили целебные травы. По рецепту доктора Филлитича! Да, для… для Муна Рунавея.

— Целебные травы? Фу-у-у, какая гадость! — Пинки Пай картинно сморщилась и одним легким движением перемахнула через подоконник, оказавшись прямо на полу кухни. Она с грохотом опустила на стол свою коробку. — Хорошо, что я пришла! Твайлайт прибежала в “Сахарный Дворец” совершенно безумная, бормотала что-то непонятное про “маринованных людей” и “гипернатриевую среду”, а потом скупила весь наш запас леденцов и закрылась в библиотеке! Я сразу поняла: Муну Рунавею срочно нужно поднять настроение правильной, СЛАДКОЙ едой!

Пинки сдернула крышку с коробки. Внутри лежал огромный, трехъярусный торт, щедро залитый розовой глазурью, украшенный сахарными капкейками и мармеладными бабочками. От него разило сахаром так, что у пегаика превентивно заныли зубы.

Жеребчик, всё ещё державший мокрую мочалку в копытах, посмотрел на торт, затем на Пинки, а потом перевёл взгляд на Флаттершай, у которой на мордочке медленно проступало выражение глубочайшего облегчения. Эквестрия снова возвращалась в свое привычное, сахарно-дружелюбное русло.

— Ого, Пинки, спасибо, — Мун заставил себя вежливо улыбнуться, чувствуя, как утка в желудке приятно переваривается, создавая надежный щит против этой углеводной бомбы. — Съем… как-нибудь потом.

— О нет-нет-нет, никаких “спасибо потом”! — Пинки Пай задорно топнула передним копытом, и её грива-пружинка совершила упругий кувырок. — Торты не ждут, Мунчик! Они грустят, когда их не едят сразу, а грустный торт — это преступление против Пинки-прав! А ну-ка, живо за стол! Флаттершай, доставай тарелки, самые большие, праздничные, с цветочками!

Флаттершай, всё ещё не до конца веря, что гроза миновала, послушно засеменила к серванту. Её крылья слегка расслабились, но кобылка то и дело бросала на сына виноватые взгляды.

Мун Рунавей мысленно застонал. Проглоченная утка лежала в желудке приятным, плотным, солоноватым теплом. Человеческий организм внутри пегаса сыто мурлыкал, требуя только одного: завалиться на диван, обнять розового бегемота Нирэ и не двигаться ближайшие часа три. Вместо этого перед ним возвышался розовый сахарный небоскрёб, от одного вида которого у бывшего человека начинался фантомный кариес.

— Пинки, понимаешь, мы только что… эм… лечились. Едой. — Попытался зайти с фланга третьеклассник, силясь изобразить на мордочке жеребячью радость. — Она очень… сытная. Мой животик почти полон. Может, я съем кусочек вечером?

— Глупости! Травы — это вода и листики, а торт — это ТОРТ! Внутри него куча свободного места для радости! — Пинки Пай, не слушая возражений, взмахнула кондитерской лопаткой, которую достала буквально из воздуха.

Хрясь! — и на тарелку перед Муном рухнул монументальный ломоть. Три слоя шоколадного бисквита, прослойка из зефирного крема, карамельная глазурь и сверху — жирный, истекающий клубничным сиропом капкейк. Порция была такой, словно Пинки собиралась откормить взрослого дракона.

— Ешь-ешь-ешь! — Пинки Пай уселась напротив, подперев копытцами щеки, и уставилась на Муна огромными, полными искреннего ожидания глазами. Похоже, она собиралась лично контролировать каждую поглощенную калорию.

Жеребчик сглотнул, чувствуя, как утка внутри него протестующе заворочалась. Делать было нечего. Если он откажется, Пинки включит свое детективное чутье, начнет расследование, и тогда пиши пропало. Мун взял вилку для салата, зачерпнул кусок бисквита с толстым слоем розового крема и отправил в рот.

Это было жестоко. Рецепторы, только что вкусившие божественную гармонию жареного мяса и крупной соли, подверглись безжалостной ковровой бомбардировке чистым сахаром. Глазурь была настолько приторной, что у жеребчика мгновенно свело челюсти. Шоколадный бисквит после утиного жира казался сухим и застревал в горле. Мун изо всех сил старался, чтобы его мордочку не перекосило от этой гастрономической катастрофы. Кое-как прожевав, он натянуто улыбнулся и с трудом сглотнул, чувствуя, как сладкий ком медленно и тяжело катится вниз, сталкиваясь с дикой уткой Фредди.

— М-м-м… Как вкусно, Пинки. — Прохрипел попаданец, незаметно потирая копытом вздувшийся животик. — Просто… взрыв вкуса.

— Я знала! — Просияла розовая пони, подпрыгнув на стуле. — Флаттершай, а ты чего не ешь? Твой кусочек скучает!

Желтая пегаска, сидевшая рядом, аккуратно откусила кусочек торта, не пользуясь столовыми приборами. Ей было гораздо легче — утку она лишь пригубила, поэтому её травоядный организм вполне благосклонно принимал сладости. Но её мучила совесть.

— Да-да, Пинки, очень вкусно. — Тихо пропищала она, косясь на Муна, который как раз заталкивал в себя вторую вилку торта с видом мученика, восходящего на эшафот.

Для человека внутри синего пегаса эти дюжина минут стали настоящим кулинарным адом. Каждый новый кусок давался с боем. Ему приходилось улыбаться, кивать на восторженные тирады Пинки о “новом секретном ингредиенте — сахарной пудре двойного помола” и усиленно запивать это безумие остывшим чаем. Желудок устроил внутри Муна филиал Тартара: мясо, рапсовое масло, соль, чертополоховый дым от горящих лопухов и килограмм розового крема вступили в яростную химическую реакцию.

Когда тарелка наконец опустела, Мун тяжело откинулся на подушках, тяжело дыша. Его крылья бессильно повисли, потираясь о пустобокий круп. Он был сыт. Настолько сыт, что, казалось, если Пинки Пай сейчас топнет копытами, он просто взорвется радужными конфетти.

— Ну вот, а ты говорил — не поместится! — Пинки Пай победоносно захлопнула пустую коробку. — Ладно, мне пора бежать, у меня еще три пирога не доставлены! Мунчик, выздоравливай от своей грусти! Флаттершай, пока-пока!

Розовый ураган вылетел через дверь, оставив после себя шлейф из запаха сахарной ваты и легкое дребезжание оконных стекол. В кухне снова воцарилась тишина. Мун медленно повернул голову к Флаттершай. Флаттершай так же медленно посмотрела на Рунавея.

— Мама… — Слабо произнес жеребчик, прижимая копыто к животу. — Если я выживу после этого торта… завтра мы едим только пресный салат.

Ближе к семнадцати часам вечера, когда бурлящий в животе Муна ураган из утиного филе и сахарного крема наконец-то заключил хрупкое перемирие, в дверь снова постучали. Постучали не вежливо, как утром, а как-то… методично. Ритмично. Так стучат копытом пони, у которых в голове созрел План Реорганизации Вселенной.

Малыш, уныло лежавший на диване в обнимку со своим розовым бегемотом, страдальчески застонал. Флаттершай, которая только-только закончила протирать кухонные шкафы мятным раствором (чтобы уж наверняка убить любой намек на мясной дух), испуганно выронила тряпку.

— Ох… это она. — Прошептала лесничая, приглаживая растрепавшуюся розовую гриву. — Мун, малыш, помни: мы пили отвар. Чистый, вегетарианский отвар из ромашки!

Жеребчик не успел ответить — лавандовое поле магии мягко толкнуло дверь, и на пороге возникла Твайлайт Спаркл. Выглядела ученица Селестии так, словно не спала как минимум неделю, хотя ушла всего несколько часов назад. Её грива слегка наэлектризовалась и пушилась в разные стороны, на спине у нее лежал гигантский свиток пергамента, а в зубах держала остро заточенное перо. На её мордочке сияла торжествующая улыбка первооткрывателя.

— Добрый вечер, Флаттершай! Привет, Мун Рунавей! — Твайлайт выплюнула перо точно в поле магии и левитировала свиток на чайный столик, бесцеремонно отодвинув кульки с конфетами. — Простите, что без приглашения, но наука не ждет! Я отправила принцессе Селестии предварительные тезисы, и она ответила, что… ну, если честно, она прислала мне в ответ открытку со смеющимся пони и чашкой чая, но я уверена, это означает одобрение моих изысканий!

Она резко повернулась к Муну, и её фиолетовые глаза сузились, сканируя пегасика.

— Итак, фаза контроля! — Провозгласила Твайлайт, чиркнув пером по пергаменту. — Мун Рунавей, малыш, как твоё самочувствие? Опиши мне свои симптомы. Второй месяц без натриевой подпитки — это критическая точка. Чувствуешь ли ты фантомные боли в копытах? Раздражительность? Тягу лизнуть… ну, не знаю, соляной камень в загоне у коров Эпплджек?

Мун Рунавей медленно перевёл взгляд на Флаттершай. Та стояла у стены, затаив дыхание, и умоляюще смотрела на сына. В глубине буфета, за банкой с ромашкой, тихонько спала маленькая деревянная солонка.

Третьеклассник внутри синего пегаса вздохнул. Подыгрывать Твайлайт, когда у неё включался режим “безумного профессора”, было единственным способом поскорее спровадить её из дома.

— О да, уважаемая Твайлайт Спаркл. — Как можно более уныло и вяло протянул Мун, картинно роняя голову на спину плюшевого бегемота. — Вы абсолютно правы. Ваша теория просто… поразительна. Меня весь день штормит. Симптомы налицо.

— Так-так-так! — Твайлайт бешено застрочила пером, аж искры полетели. — Опиши подробнее! Что именно ты чувствуешь?

— Ну… — Мун прижал копыто к животу, где утка и торт Пинки Пай как раз вели позиционные бои. Желудок жалобно и очень громко уркнул. — Чувствую страшную тяжесть. Внутри как будто… кирпич лежит. Наверное, это из-за отсутствия привычного рассола кровь сгущается. И… эм… небольшая тошнота. Особенно на розовый цвет и сахарную пудру. Мой мозг буквально бунтует против Эквестрии! — Твайлайт Спаркл замерла, её уши восторженно затрепетали.

— Потрясающе! Гипернатриевый абстинентный синдром в чистом виде! Мозг требует токсин, отвергая естественные эквестрийские углеводы! Флаттершай, ты записываешь?!

— Да-да… конечно, Твайлайт. — Пискнула желтая пегаска, судорожно кивая. Её щеки горели от стыда: она-то знала, что “тошнота на розовый цвет” — это результат половины трехъярусного торта Пинки Пай, сожранного поверх жареной птицы.

— А скажи мне, Мун Рунавей. — Твайлайт подошла ближе, пристально вглядываясь в его глаза. — Нет ли у тебя галлюцинаций? Например… не кажется ли тебе, что в комнате пахнет чем-то… чуждым? Каким-то плотным, животным ароматом? Я когда шла по тропинке, мне на секунду показалось, что от окон тянет дымом…. — Флаттершай едва не лишилась чувств, схватившись копытом за косяк.

— Это лопухи. — Быстро и твердо перебил её Мун Рунавей, не дрогнув ни единым мускулом на мордочке. — Мама готовила на огне мне растительный сок. Полагаю, этот сок мог очистить поры от остатков человеческой соли. Запах был… специфический. Зато посмотрите, какая у меня теперь чистая шерсть. — Твайлайт принюхалась, уловив стойкий мятный шлейф и горьковатый дымок сгоревших в печи лопухов.

— Хм… Рационально. Флаттершай знает свое дело. — Согласилась единорожка, делая еще одну пометку в свитке. — Очищение через фито-дренаж. Отлично! Что ж, Мун Рунавей, твоё состояние стабильно тяжелое, но предсказуемое. Главное — никакого натрия! Помни: крупица соли для тебя сейчас — это шаг назад, в пучину человеческого хаоса! Проваривай овсянку подольше, кушай конфеты Кейков.

— Будет исполнено, господин ученый, — Мун вяло махнул копытом. — Я буду держаться изо всех сил. — Свернув свой гигантский свиток магией, Твайлайт Спаркл тепло улыбнулась желтой пегаске.

— Ты прекрасная мама, Флаттершай. Завтра я принесу еще несколько таблиц для фиксации его солевого баланса. Спокойной ночи!

Когда дверь наконец закрылась, а шаги лавандовой единорожки стихли вдали, Флаттершай с громким вздохом облегчения сползла по стене прямо на пол. Мун Рунавей откинулся на подушки и закрыл глаза копытами.

— Мама. — Глухо произнес он из-под копыт. — Если завтра поникто-нибудь еще придет спасать меня от соли или кормить тортами… я сбегу жить к твоим волкам в Белохвостый Лес. Там, по крайней мере, всё честно и просто.

Флаттершай едва слышно, но понимающе хихикнула. Ну и денек... Вся её искренняя материнская забота, вылившаяся в такую опасную кулинарную авантюру, в итоге разбилась о розовую глазурь Пинки Пай. Лесничая тихо вздохнула, и в этом вздохе странным образом перемешались каноничная жалость к дикой природе и чисто понячья досада: выходило, что бедная уточка отдала свою жизнь почти впустую. Пегаска украдкой посмотрела на пустой буфет, где пряталась солонка, и мысленно улыбнулась. Что ж, несчастная птичка... Может, в следующий раз им повезет больше, и нипони не помешает им довести дело до конца?