Антифона во льдах (гет)

Слова ударили под дых, выбивая остатки воздуха.

Друг.

Это слово прозвучало так нелепо и по-человечески из уст Серафима, что внутри что-то оборвалось окончательно. Марвин. Добрый старик с овсяным печеньем, который называл мои когти «проблемами кровообращения». Который не боялся сидеть спиной ко мне в закрытой комнате.

Тело обмякло. Черная броня на плечах пошла трещинами и осыпалась серой пылью прямо в лужу у его колен. Трансформация откатилась мгновенно — слишком резко, вызвав приступ тошноты и ледяной боли в суставах. Человеческая кожа вернулась, бледная до синевы, покрытая холодным потом.

Я смотрела мимо него, сквозь пелену дождя, туда, где за углом осталась запертая дверь лавки. Мой склеп. Моя крепость. Теперь просто гробница.

— Это ты виноват, — голос сорвался. Он был тихим, лишенным демонического эха. В нем была абсолютная, звенящая пустота. — Слышишь меня? Ты.

Кас моргнул, словно я ударила его физически. Его хватка на моих руках чуть дрогнула, золотые искры в глазах потускнели.

— Лили, я...

— Заткнись, — прошипела я, дернувшись под ним. Не для того чтобы сбросить — сил не было совсем. Просто рефлекторная судорога раненого зверя. — Каждый раз. Каждый чертов раз, когда моя жизнь начинает напоминать нормальную... когда я учусь дышать без оглядки на небо... появляешься ты. И всё горит.

Слезы наконец прорвались. Горячие, соленые, бесполезные человеческие слезы. Они смешивались с дождем на моих щеках. Я ненавидела их. Ненавидела себя за эту слабость перед тем, кто стоял надо мной во всем своем бессмертном великолепии.

— Я жила столетия, Кассиэль, — слова давались с трудом, горло сдавило спазмом горя. — Столетия полные холода и одиночества. Я собрала себя по кускам после твоего удара в Эдеме. Я почти научилась спать без кошмаров. А потом снова пришел ты. Пятнадцать лет. Всего пятнадцать гребаных лет тишины. Почему?! Почему мой мир должен рушиться только потому, что тебе стало скучно на Небесах?!

Я захлебывалась словами, выплевывая яд вперемешку с болью. Вся та ненависть, которую я копила весь день, вся ярость сожженного пергамента превратилась в это — в признание собственного бессилия.

— Я умерла от твоей руки один раз, — выдохнула я ему в лицо. Мои губы дрожали. — Зачем ты заставил меня воскреснуть? Чтобы смотреть, как Небо добивает тех, кто мне дорог?

Он ничего не ответил.

Ни оправданий. Ни лжи про высшую цель. Ни попыток отстраниться.

Его плечи опустились еще ниже. Золотое сияние в глазах погасло полностью, оставив лишь густую, человеческую синеву, полную такого вселенского отчаяния, что оно почти зеркально отражало мое собственное.

В этот момент он выглядел не судьей и не солдатом. Он выглядел как человек, случайно наступивший на мину и осознавший масштаб разрушений.

Хватка на моих запястьях исчезла. Руки Каса соскользнули вниз. Он медленно убрал колено с моего солнечного сплетения, освобождая грудную клетку. Сел рядом на мокром асфальте, тяжело дыша. Между нами теперь было всего несколько дюймов холодного пространства и бесконечность непонимания.

Но я не двигалась.

Лежала пластом, глядя в низкое небо. Дождь заливал глаза. Тело болело везде — от падения, от трансформации, от потери. Но эта физическая боль была ничем по сравнению с той, что пульсировала в грудине.

Горе по Марвину никуда не делось. Оно свернулось тяжелым ледяным комком внизу живота. Но поверх него легло нечто другое. Обида такой плотности, что она весила тонну.

Я любила его.

Даже сейчас, лежа в грязи, чувствуя запах его крови и ладана, зная, что он принес смерть в мой дом — я любила его. Эта идиотская, проклятая привязанность снова проросла сквозь пепел. Я почти позволила себе поверить, что мы можем быть просто мужчиной и женщиной. Что можно пить кофе утром и смеяться над шутками вечером. Что тепло ладони может спасти от вечной мерзлоты Бездны.

А он оказался просто вестником апокалипсиса с красивым лицом.

Я закрыла глаза. Сил плакать больше не было. Осталась только тупая, пульсирующая агония в том месте, где должно быть сердце.

— Убирайся, — прошептала я в асфальт. Голос сел окончательно. — Забирай свой Свет, свою вину и своего брата. Оставь меня гнить здесь. Одну. Как всегда.

Я почувствовала движение воздуха справа. Звук тяжелого вздоха. Шорох ткани, когда он поднялся на ноги.

Ожидание очередного хлопка крыльев или запаха неба перед телепортацией растянулось в вечность.

Но стояла тишина.

В следующий миг я почувствовала резкий рывок вверх. Хватка на воротнике пальто едва не ломает шейные позвонки. Мои ноги отрываются от земли.

Мир перевернулся. Я оказалась прижата спиной к кирпичной стене переулка. Воздух вышибло из легких ударом о камень. Перед глазами плясали белые пятна.

Кас держал меня за грудки, впечатав в кладку так, что кирпичная крошка посыпалась нам на головы. Он тяжело дышал, капли дождя смешивались с паром изо рта. Его глаза снова горели золотом. Но это был не свет святости. Это был огонь выжженных дотла мостов.

— Вставай, — голос прозвучал хрипло, сорвано. — Лежишь в луже посреди ноября. Хочешь закончить вечер пневмонией? Мне придется делать тебе искусственное дыхание, а ты вряд ли это оценишь.

Черный юмор висельника. Я почувствовала, как уголок моего рта дернулся в горькой усмешке, несмотря на слезы. Это было так похоже на него. На того, кто пил со мной дешевый кофе три дня назад.

Ярость вспыхнула с новой силой, смывая истерику. Я зарычала, пытаясь ударить его свободной рукой, но он перехватил моё запястье стальной хваткой.

— Зачем? — выкрикнула я ему в лицо. — Зачем ты вернулся?! Тебе мало трупов сегодня?!

— Потому что если я уйду, Рафаил найдет тебя через десять минут, — произнес он ровно, игнорируя мои попытки достать его. — А ты лежишь посреди улицы, превращая асфальт в каток.. Он увидит тебя — слепую от горя. И убьет окончательно. Я не позволю ему забрать то, что принадлежит мне.

Собственническое «мне» прошило разрядом тока прямо в центр паники.

— Я виноват, Лили, — продолжил он тише, наклоняясь ближе. Капли дождя разбивались о его скулы. — Ошибся.

— Тогда оставь меня! — взвизгнула я, брыкаясь. — Ненавижу тебя!

— Замолчи! — рыкнул он вдруг, грубо встряхнув меня за плечи. — Варианта всего два, Принцесса, — его губы искривились в опасном оскале, совершенно лишенном привычной вежливости. — Либо ты остаешься тут лежать и позволяешь им добить себя вслед за Марвином. Либо... — он сжал мои пальцы до хруста. — ...мы идем танцевать.

Воспоминание вспыхнуло яркой вспышкой. Белый зал. Кровь на мраморе. Его рука в моей, пока мы вдвоем вырезали отряд ренегатов, нарушивших перемирие. Тогда это была работа. Теперь — личная вендетта.

— Только в этот раз, — закончил он, наклоняясь к самому моему уху, его теплое дыхание контрастировало с ледяным дождем. — Без приказа сверху. Без бумажек. Без оглядки на Завесу. Ты и я против всего остального мира.

Я смотрела в его глаза и видела там свое отражение. Черные провалы зрачков, бледная кожа, разорванная одежда. Мои руки всё еще были частично покрыты черной броней, когти впивались в мокрую ткань его тренча.

Боль никуда не делась. Слезы всё еще стояли комом в горле. Марвин мертв.

Но ярость... Ярость наконец нашла выход. Она кристаллизовалась во льду внутри меня, становясь холодной, чистой и смертоносной.