Акустика тишины, или как накормить полтергейста. (гет)

Сон дома не принес облегчения. Он был похож на падение в ледяную воду: Арина то выныривала на поверхность, захлебываясь собственным криком от боли и пульсирующей гематоме на скуле, то снова тонула в вязком кошмаре, где за ней гнались золотые одуванчики, превращаясь в рой жалящих насекомых.

Она проснулась затемно с ощущением, что её переехал поезд. Тело отказывалось подчиняться. Каждое движение отзывалось вспышкой агонии в суставе запястья, которое всё никак не могло зажить. Голова раскалывалась так, будто внутри черепа ворочали тупым сверлом.

Арина доковыляла до ванной, посмотрела на себя в зеркало и отшатнулась. Из зеркала смотрела чужая женщина: бледная до синевы, с черными провалами под глазами, сквозь которые, казалось, просвечивал череп. Губы потрескались, кожа приобрела тот самый восковой оттенок, который бывает у покойников через пару дней после смерти. Она включила душ, но горячие струи лишь обжигали кожу, не согревая.

Вторник прошел как бредовый марафон. Механические движения: подъем, кофе, который не бодрил, вагон метро, давка, запах чужого парфюма, вызывающий тошноту. Офис встретил ее привычным гулом принтеров.

Крюков взглянул на неё один раз — когда она вошла — и больше к ней не подходил. Видимо, даже для его извращенного понимания «рабочего процесса» вид Арины стал слишком пугающим. Коллеги замолкали, когда она проходила мимо. Лена перестала звать обедать. Арину это устраивало. Люди казались ей теперь слишком громкими, слишком яркими, слишком живыми. Их эмоции били по нервам, как ультразвук.

Она работала весь день, не поднимая головы. Рисовала золотистые завитки для логотипа сети ритуальных услуг. Вкладывала в них всю ту скорбь, которую Наум вытягивал из неё ночами. К вечеру макет приняли без единой правки. Впервые за полгода.

Домой она вернулась только чтобы сменить одежду. Спать здесь было невыносимо. Пространство квартиры давило, требовало эмоций, воспоминаний, слез. Здесь пахло одиночеством. На вокзале же пахло домом.

Среда и четверг стерлись из памяти, превратившись в одну сплошную серую полосу. Арина существовала в режиме автопилота. Механический сбор вещей, работа, возвращение домой только ради того, чтобы взять чистую одежду и зарядку, следом вокзал и сон на скамье под присмотром Наума.

Еда стала формальностью. Арина покупала еду, клала её в холодильник, но забывала есть. Желудок больше не сводило спазмами голода; вместо этого появилось странное, легкое головокружение, словно тело начало учиться питаться чем-то иным. Воздухом? Тишиной? Временем?

Наум всегда был рядом, стоило ей закрыть глаза или просто расслабиться. Он никогда не заговаривал первым. Он появлялся из тени колонн беззвучно, садился рядом — на соседнюю скамью, иногда прямо на мраморный пол — и начинал перебирать её волосы. Его прикосновения были холодными, но они снимали боль лучше любых таблеток. Головная боль отступала, уступая место блаженной пустоте. Он ничего не говорил, просто сидел рядом, охраняя границы её хрупкого покоя. Иногда он поправлял её позу, подкладывал свою ладонь ей под щеку вместо подушки. Арина привыкла засыпать под этот холод, находя в нем единственное спасение от лихорадки реального мира.

Вечер пятницы принес разрядку совсем иного толка.

Арина сидела за своим столом, методично перекрашивая кнопку «Отправить резюме» из мертвенно-белого в цвет слоновой кости. Двенадцатый час переработки. В офисе стояла гробовая тишина — все нормальные люди ушли еще четыре часа назад.

Внезапно перед ней на стол лег лист плотной бумаги. Заявление на отпуск.

— С понедельника, — раздался голос Крюкова над ухом. — На неделю. Подпишешь приказ внизу.

Арина подняла голову. Начальник стоял над ней, сложив руки на груди. Но вопреки обыкновению, в его глазах не было яда. Было нечто похожее на... испуг. Или брезгливость. За эту неделю Арина превратилась в ходячий труп, и даже Вадим Аркадьевич понял, что высасывать соки дальше опасно — жертва может окончательно окоченеть прямо на рабочем месте.

— У тебя нездоровый вид, Светлова, — процедил он, пытаясь вернуть себе маску заботливого босса. — Ты выгорела. Тебе нужно отдохнуть. Привести нервы в порядок. Неделя. И чтоб вернулась уже человеком, поняла? Мне нужны идеи, а не вот это вот... депрессивное нечто.

Он обвел рукой её рабочее место. Арина молча взяла ручку. Поставила размашистую подпись там, где тыкнул начальник.

— Спасибо, — прошептала она.

— Пожалуйста, — фыркнул Крюков, тут же теряя интерес и уходя к своему кабинету. — Чтоб в следующий понедельник была огурцом. Свежим.

Ноги сами принесли её на вокзал.

Тропинка проявилась сразу, стоило ей свернуть в знакомый проулок. Граница миров встретила её знакомым запахом озона и сладкой пыли. Здесь всё осталось прежним: застывшее золото света, идеальная чистота плит и абсолютная, густая тишина.

Наум ждал её. Он стоял у той самой колонны, где она оставила его утром. Казалось, он вообще не двигается, став частью архитектуры.

Арина подошла, сбросила рюкзак на пол. Ноги подкосились — переход между мирами дался тяжелее обычного. Наум оказался рядом мгновенно, поддержав её за локоть своими ледяными пальцами. Холод от его ладони проник сквозь свитер, анестезируя ноющую боль в запястье.

Он ничего не спрашивал. Зачем? Всё читалось в её ауре, которая становилась всё более прозрачной.

Наум взял её за руку и повел вглубь зала, туда, где стояли старые дубовые скамьи. Он помог ей лечь на жесткое дерево, снял с неё куртку и ботинки, аккуратно положив их рядом. Сам сел на пол возле изголовья.

Его пальцы коснулись её волос.

Это касание стало спусковым крючком. Вся накопленная за недели агония мигрени, стыд перед Егором, липкий страх перед Денисом, усталость от фальшивых улыбок — всё это хлынуло наружу. По щекам Арины побежали горячие слезы, впитываясь в грубую ткань его пальто. Она плакала беззвучно, содрогаясь всем телом, выпуская остатки человеческого горя.

Наум не отстранялся. Его вторая рука легла ей на лоб, стирая жар лихорадки. Его присутствие уплотнилось вокруг нее коконом. Температура воздуха упала резко — дыхание девушки обратилось облачками пара.

Боль ушла. Совсем. Вместе с ней начала уходить и сама жизнь, растворяясь в этом первобытном спокойствии. Последнее, что зафиксировало угасающее сознание Арины прежде, чем провалиться в глубокий сон без сновидений — это ощущение тяжелой мужской руки на своем лбу и ровный, низкий гул чего-то древнего, что сейчас пело её колыбель.