Акустика тишины, или как накормить полтергейста. (гет)

Утро субботы встретило Арину не светом, а отсутствием тьмы. Она проснулась от того, что ей стало слишком тепло.

Она лежала на той же дубовой скамье в зале ожидания, но теперь её укрывало не только пальто Наума, но и тяжелое шерстяное одеяло, которого здесь раньше не было — видимо, он принес его из подсобки. Голова была ясной. Впервые за долгие дни внутри черепа не билась назойливая муха боли. Не было ни тошноты, ни привычного металлического привкуса во рту.

Наум сидел рядом, прямо на полу, прислонившись спиной к колонне. Он смотрел куда-то сквозь стену, но едва Арина пошевелилась, его взгляд тут же переместился на неё. В нем не было тревоги, лишь ровная, глубокая концентрация.

— Доброе утро, — голос Арины прозвучал хрипло, но чисто.

Он ничего не ответил, лишь уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Он протянул руку и коснулся её лба тыльной стороной ладони. Ледяной холодок прошелся по коже, стирая последние остатки ночной лихорадки. Идеально.

Этот день стал самым длинным и самым счастливым в ее жизни. Они почти не разговаривали. Слова казались грубым инструментом для описания того, что происходило между ними. Наум был идеальным компаньоном: когда она хотела есть (хотя голода всё еще не было, просто сработала привычка), он молча приносил еду из вокзального буфета, который существовал где-то в другой плоскости времени — свежий хлеб, сыр, яблоки. Когда она уставала сидеть, они медленно бродили по гулким залам вокзала.

Наум предложил ей свою руку — настоящий галантный жест джентльмена начала века. Его ладонь была прохладной, но надежной. Под руку с ним Арина прошла через весь центральный вестибюль, разглядывая лепнину под потолком. Ей казалось, что она гуляет по музею, где экспонатом является сама вечность. Наум двигался бесшумно, его шаги не тревожили вековую пыль.

Ей не нужно было говорить. Ему тоже. Это было идеальное сожительство двух теней. Единственное место, где её никто не хотел переделать, накормить насильно или заставить «быть позитивнее». Здесь можно было просто быть. Или не быть.

Вечером воскресенья гармония дала трещину.

Мигрень вернулась внезапно, без предупреждения. Арина сидела на их любимой скамье, глядя на то, как меняется цвет неба за куполом — из жемчужного оно становилось густо-фиолетовым. Внезапно правый висок прострелила острая игла. Затем вторая. Третья. Пульсация нарастала, превращаясь в знакомый адский набат.

Арина поморщилась, инстинктивно прижимая пальцы к виску.

Рядом мгновенно возникла тень. Наум опустился перед ней на корточки быстрее, чем она успела моргнуть. Его руки легли на её виски — левая чуть выше правой. Ледяной поток облегчения хлынул внутрь черепа, вымывая боль. Но вместе с облегчением пришло нечто иное.

Арина открыла глаза и посмотрела на него.

Наум больше не выглядел отстраненным слугой комфорта. Он нависал над ней, опираясь руками о края скамьи, заключая её в своеобразную клетку из своего тела. Его лицо было напряжено. Брови сошлись к переносице, губы превратились в тонкую белую линию. И самое страшное — его глаза. Те самые черные провалы, которые обычно успокаивали, сейчас смотрели на нее изучающе, пристально, тревожно. Так энтомолог смотрит на редкое насекомое, замечая первые признаки странной болезни.

Он изучал её. Оценивал ущерб.

Арине стало не по себе. Она попыталась отстраниться, неловко повела плечом.

— Что? — прошептала она. — Что случилось?

Наум моргнул, выходя из транса. Мышцы его лица расслабились, возвращая маску вежливого равнодушия, но напряжение никуда не делось. Оно сквозило в том, как плотно сжаты его челюсти.

— Ты гаснешь, — произнес он тихо. Шелест его голоса сегодня звучал сухо, как треск пергамента. — Быстрее, чем я предполагал.

Арина непонимающе нахмурилась. Провела рукой по волосам.

— Я просто устала, Наум. Это пройдет. Мне уже лучше, правда. Благодаря тебе.

Она снова попыталась улыбнуться, чтобы успокоить его, но мужчина никак не отреагировал на эту социальную уловку. Вместо этого он положил свою ледяную ладонь ей на грудь — ровно туда, где билось сердце. Арина замерла, затаив дыхание. Через толстую ткань футболки она почувствовала не просто холод, а глубокий, всасывающий вакуум. Наум прислушивался. К её пульсу. К тому, как слабо вибрируют ребра при вдохе.

Его рука дрогнула. Он убрал ладонь так быстро, словно обжегся.

Встал. Отвернулся к окну. Его силуэт на фоне заката казался вырезанным из черного картона — плоским, двумерным.

— Тебе нельзя здесь оставаться, — произнес он в пространство зала, не оборачиваясь. Фраза ударила Арину сильнее любой пощечины.

— Что? — она села, кутаясь в одеяло. — Почему? Я же тебе не мешаю? Мне... мне хорошо здесь.

Наум резко развернулся. Шагнул к ней. В полутемном зале его фигура вдруг показалась огромной, пугающей. Тени за его спиной сгустились, потекли по стенам черными ручьями. Уголок воротника его белой рубашки начал истончаться, распадаться на серые хлопья пепла.

Он схватил её за плечи — крепко, до боли, хотя сам вряд ли осознавал собственную силу. Его глаза-озера расширились, заполняя собой всё лицо. В них плескался чистый ужас существа, которое заглянуло в бездну и увидело там свое отражение.

— Ты отдаешь мне время, — прошипел он, наклоняясь к самому её лицу. — Каждый раз, когда я снимаю твою боль, ты платишь часами своей жизни. Своими воспоминаниями. Своею сутью. Ты исчезаешь, Арина. По кусочкам. Еще пара ночей, и от тебя останется только пустая оболочка. Оболочка, которую я буду носить вместо плаща.

Он оттолкнул её от себя так резко, что Арина упала бы, если бы не уперлась спиной в колонну. Наум отступил назад, в самую густую тень, словно боясь прикоснуться к ней снова. Его трясло. Буквально трясло мелкой дрожью, от которой шел пар.

— Живым не место рядом с мертвыми, — выдохнул он. — Уходи.

И прежде чем Арина успела вымолвить хоть слово, покачнувшись от слабости после его ледяного касания, Наум шагнул вбок и растворился в тени колонны. Исчез. Оставив её одну посреди огромного, внезапно ставшего враждебным зала.

Тишина перестала быть уютной. Теперь она давила, грозя раздавить хрупкие кости девушки. Холод мрамора пробирался сквозь полотенце. Арина осталась одна. Выброшенная. Лишенная единственного лекарства, которое медленно убивало её все это время.