Антифона во льдах (гет)

Архив встретил нас запахом пыли, воска и умирающей электроники.

Древний компьютер в углу стола гудел как взлетающий бомбардировщик, пытаясь загрузить карту города 1998 года. Процессор перегревался так сильно, что металл корпуса обжигал пальцы.

— Твоя база данных — антиквариат, — процедила я, тыкая стилусом в экран. Карта висла намертво каждые две минуты. — Как вы вообще ловили маньяков до изобретения Гугл-карт? Кидали дротики с закрытыми глазами?

Кас сидел на столе напротив, болтая ногами, словно школьник. Он выглядел уставшим, но впервые за этот день... не сломленным. Будто наша стычка смыла с него часть той серой тоски, которую он носил как саван. Теперь это был просто очень грязный мужчина в изодранном плаще, который смотрел, как я пытаюсь заставить допотопную технику работать.

— Мы использовали дедукцию и опрос свидетелей, — невозмутимо ответил он, отбирая у меня стилус. — А еще умели читать следы печатей без тепловизора. Смотри. Вот здесь. Три прорыва за месяц.

Я поднялась со стула, потягиваясь. Спина затекла. Я подошла к стеллажу, делая вид, что ищу нужный справочник, хотя прекрасно ориентировалась в подобных местах и знала где лежит каждый свиток. Мне нужно было пространство. Нужно было дышать воздухом, в котором нет его запаха, иначе я совершу какую-нибудь глупость. Например, признаюсь, что мне нравится звук его голоса.

— Ты улыбаешься, когда злишься, — внезапно произнес Кас. Голос прозвучал прямо над моим ухом. Я резко обернулась, едва не врезавшись в него. Он стоял слишком близко, протягивая мне кружку с остывшим кофе, который где-то раздобыл. — А когда бесишься, у тебя кончик носа морщится.

— А у тебя мания преследования, — буркнула я, забирая кружку. Кофе все еще отдавал горечью дешевой машины, но сейчас этот вкус казался самым вкусным, что я пробовала за последние годы. — И привычка нарушать личное пространство.

— Это профессиональное, — он усмехнулся, опираясь бедром о стол рядом со мной. Теперь он возвышался надо мной, заслоняя свет лампы. — Профдеформация. Видишь угрозу — фиксируешь объект.

— Угрозу обществу? — язвительно уточнила я, чувствуя, как предательски теплеет кожа на щеках. Я ненавидела эту реакцию своего тела. Человеческая оболочка была слишком прозрачной для таких эмоций.

— Скорее угрозу моему спокойствию, — тихо ответил он. Его взгляд скользнул по моей шее вниз, задержался на ключицах и вернулся к глазам. — Хотя общество, пожалуй, тоже скажет спасибо, если Принцесса Бездны перестанет морозить городскую канализацию.

Я фыркнула, отворачиваясь, чтобы скрыть неуместную улыбку, которая сама собой лезла на лицо. Но уголки губ всё равно тянулись вверх.

Мы стояли так близко, что я могла пересчитать ресницы на его веках. Запах ладана больше не казался запахом инквизиции. Он пах домом. Безопасностью. Тем местом, куда хочется вернуться после долгой охоты.

— Знаешь, что самое смешное? — вдруг сказала я, глядя мимо него на стену. Мой голос звучал тише, почти теряясь в гуле старого холодильника. — То, как быстро привыкаешь к хорошему. К тому, что кто-то прикрывает спину. Что можно не оглядываться каждую секунду.

Кас молчал. Просто слушал. Давал выговориться.

— Я уже забыла, каково это, — продолжила я, обхватывая себя руками, словно замерзла, хотя воздух вокруг меня начал стремительно холодеть от волнения. — Думать, что завтра наступит. Не высчитывать траектории. Просто... пить плохой кофе и знать, что тебе есть куда вернуться.

Он медленно поднял руку. Я напряглась, ожидая касания, но он лишь поправил воротник моего пальто, который я опять криво надела в спешке. Движение было бережным, почти нежным.

— Ты никуда не возвращаешься, Лилиан, — сказал он тихо. — Ты дома. Архивы, ледяные пустоши, морги... это всё теперь твое. Потому что мой дом там, где ты оставляешь отпечатки своих когтей на мебели.

От этих слов внутри что-то оборвалось окончательно. Та последняя стена льда, которой я отгораживалась от мира, рассыпалась стеклянной крошкой.

Я вспомнила ночь. Наш сегодняшний вечер. Вспомнила ту робкую, виноватую полуулыбку, с которой он смотрел на меня. Ту самую, которой извинялся за свое существование.

И тут осознание ударило под дых, выбивая остатки воздуха.

Тот первый день.

Когда он поймал меня за локоть, останавливая. Когда принес кофе.

Он улыбался тогда совсем иначе. Широко, нагло, показывая чуть неровные зубы. Так искренне счастливо, будто выиграл в лотерею или нашел потерянный миллион. Это была улыбка человека, которому вернули украденную вещь. Улыбка собственника, нашедшего пропажу.

А сегодня... Сегодня он смотрит на меня иначе. Словно боится лишний раз вдохнуть. Робко. Осторожно. Будто я сделана из того самого музейного стекла, которое реставрировал Марвин.

Мне захотелось встряхнуть его. Или притянуть за шкирку и целовать, пока эти дурацкие виноватые складки у рта не разгладятся. Захотелось увидеть ту улыбку снова. Наглую, абсолютно счастливую, уверенную в том, что мир принадлежит ему просто потому, что я стою рядом.

— Хватит смотреть на меня так, — буркнула я, пряча лицо в высоком воротнике водолазки. — У меня чешуя на спине начинает расти от твоего мученического вида.

Кас моргнул, выходя из ступора. Легкая, настоящая усмешка вернулась на его лицо — та самая, дерзкая.

— Прости. Плохая привычка ангела — благоговеть перед чудесами. Редкий случай: демоница, страдающая аллергией на искренность.

— Заткнись и дай карту, — бросила я, вырывая свою ладонь из его захвата и толкая его обратно к столу. Сердце колотилось где-то в горле. — Нам еще сектантов искать. Если мы закончим раньше, чем рухнет Завеса, может быть... посмотрим какой-нибудь фильм. Там. В твоей стерильной пещере.

Я отвернулась к монитору, делая вид, что страшно занята зависшей картой канализации. Краем глаза я видела, как он замер, глядя на мою спину. Слышала, как изменился ритм его дыхания.

В архиве стало ощутимо теплее. Кажется, мои щиты дали окончательную течь.