Даже богини иногда влюбляются (гет)

— Как красиво... — прошептала Неко.

Глаза её расширились, впитывая это великолепие. Она не моргала, боясь пропустить хоть мгновение.

«Почему? Почему я никогда не выходила из храма? Почему сидела там всё это время? Сколько же вокруг интересного. Сколько красоты, о которой я даже не подозревала. А мир — он такой... прекрасный».

Она украдкой взглянула на своего спутника. Саскэ сидел рядом, задумчиво глядя на закат, и лёгкий ветерок шевелил его волосы. В профиль он казался ей особенно красивым — линия подбородка, чуть прищуренные глаза, лёгкая улыбка на губах.

«И он тоже... такой красивый. Такой не такой, как другие. Почему?»

В груди вдруг разлилось тепло, смешанное с острой, почти невыносимой нежностью.

«Почему я чувствую к нему это? Почему именно сейчас? Я столько лет прожила на этом свете и никогда... Никогда не чувствовала ничего подобного».

Глаза защипало. Неко не сразу поняла, что плачет — просто по щекам потекло что-то тёплое и солёное. Слёзы капали на новые голубые джинсы, оставляя тёмные пятна.

— Ты чего? — встрепенулся Саскэ, заметив её состояние. — Что с тобой?

Он обнял её за плечи, притягивая к себе — и в этот миг почувствовал, как под его рукой что-то дрогнуло. Он взглянул на неё и замер.

На голове у Неко появились два чёрных кошачьих ушка — они нервно подёргивались. А из-за спины, поверх скамейки, свешивался пушистый чёрный хвост.

Саскэ моргнул. Потом ещё раз. Уши и хвост никуда не девались.

— Я никогда не видела такого красивого заката, — пробормотала Неко сквозь слёзы, не замечая его оцепенения. — Я никогда не видела этого города. Не пробовала кофе и пирожные. Не носила джинсы. Моя жизнь... моя жизнь много-много лет была абсолютно одинаковой.

Слова лились из неё сами, остановить их было невозможно.

— Я жила в храме. Смотрела, как люди приносят мне подношения. Как они постоянно о чём-то просят. Я видела столько грустных, несчастных лиц... — она всхлипнула. — Мне было всё равно. Понимаешь? Мне было плевать, что у них там происходит. Люди и мир меня никогда не интересовали. У меня было хорошо. Размеренно. Спокойно.

Она подняла на него глаза — мокрые, блестящие, бесконечно красивые. И в этих глазах было столько боли и нежности одновременно, что у Саскэ сжалось сердце.

— А сейчас... — голос её дрогнул. — В душе словно... словно струна порвалась.

Слёзы снова потекли по щекам.

— Что ты со мной сделал? — прошептала она. — Почему мне так хорошо и так грустно одновременно? Почему?

Саскэ молчал, потрясённый. Он смотрел на неё — на эти ушки, на этот хвост, на это заплаканное лицо, — и вдруг понял всё.

— Неко... — тихо сказал он. — Ты... ты же не просто потомок богини, да? Ты... — Саскэ сглотнул, чувствуя, как голос предательски срывается на шёпот. — Ты что... та самая богиня Неко?

— Угу, — всхлипнула она, кивая. Слёзы продолжали капать, но в глазах уже мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Колдовство ускользает. Теперь ты видишь мои ушки?

Она дотронулась до пушистого чёрного ушка, которое нервно дёрнулось от прикосновения.

— Теперь ты всё знаешь обо мне. Я — та богиня, что живёт в храме. Только... — она всхлипнула снова, — только сейчас я по-настоящему живу. А в храме я просто проводила столетия. В полном одиночестве.

Саскэ молчал, переваривая информацию. Уши. Хвост. Богиня. Девушка, которая плачет у него на плече.

— И только сейчас я поняла, что хочу большего, — продолжала Неко, не замечая его замешательства. — Не хочу быть просто божеством, которому все поклоняются. Я хочу сама смотреть на мир. Хочу видеть всё это... — она обвела рукой закат, город, небо. — И хочу, чтобы рядом...

Она запнулась, не в силах вымолвить последнее слово.

Вдруг Саскэ крепко обнял её и прижал к себе.

— Хочешь, я буду рядом? — тихо спросил он.

Неко замерла в его объятиях, чувствуя, как сильно бьётся его сердце.

— А ты не боишься меня? — пробормотала она, уткнувшись носом ему в плечо. — Я же всё-таки не человек.

— Нет, — просто ответил Саскэ. — Ты же сама сказала: «Я ведь не страшная». Помнишь?

Неко фыркнула, вспоминая испуганную продавщицу в магазине, и сквозь слёзы у неё вырвался смешок.

— Помню...

— Ну вот, — улыбнулся Саскэ, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — А богиня ты или нет — какая разница? Ты же ешь пирожные? Пьёшь кофе?

— Ем, — шмыгнула носом Неко.

— Ну вот видишь. Значит, ты почти человек. Только с ушками, — он осторожно, словно боясь спугнуть, коснулся кончиками пальцев одного уха. Оно было тёплым и пушистым. — И с хвостом. Ты ешь онигири?

— Конечно, ем, — обиженно надулась богиня. — Мне их в храме приносят.

— Вот и здорово, — рассмеялся Саскэ. — Значит, куплю тебе онигири сегодня вечером. Договорились?

— Правда? — в голосе Неко послышалось детское удивление.

— Правда.

Он взял её за руку и вдруг поднёс к губам, поцеловав холодные пальцы.

— У тебя руки замёрзли, — сказал он, согревая их в своих ладонях. — Такие холодные пальчики...

И в этот момент Неко накрыло волной. Тёплой, бесконечной, всепоглощающей нежностью. Ей захотелось быть рядом с этим человеком всегда. Никогда не отпускать. Никуда не уходить.

«Это и есть оно? — подумала она, глядя в его глаза. — То самое чувство? Та самая любовь, о которой меня веками просили люди?

Вот оно какое…

Тепло на душе, щекотно в груди, и немножечко тревожно — словно стоишь на краю обрыва и боишься шагнуть, но знаешь, что если шагнёшь, то полетишь.

Она посмотрела в его глаза — и утонула. В них было столько любви, нежности и искренности, что последние слёзы высохли на её щеках, уступив место робкой, но такой тёплой улыбке.

— Ты правда будешь рядом со мной? — спросила она шёпотом, словно боясь, что ответ может изменить всё.

— Правда, — улыбнулся Саскэ.

И в этой улыбке не было ни капли сомнения.

Неко вдруг почувствовала, как внутри неё загорается что-то озорное, игривое — то самое, кошачье, что дремало в ней все эти столетия. Она склонила голову набок, и ушки её игриво дёрнулись.

— Тогда... — она хитро прищурила глаза, всё ещё мокрые от слёз, — может, помурлыкаем вместе?

Саскэ расхохотался — громко, счастливо, запрокинув голову. А потом притянул её к себе и прошептал куда-то в макушку, между ушками:

— Обязательно помурлыкаем. Только научи меня сначала. Я же человек, не умею.

И над холмом, над вечерним городом, над закатным небом разлилась тишина, полная счастья. Где-то внизу зажглись первые огни, а двое на скамейке просто сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели, как уходит солнце.

Кошачьи ушки довольно подрагивали, хвост медленно покачивался в такт дыханию, а человеческие руки всё крепче сжимали холодные пальчики богини, согревая их своим теплом.