Зеленый, серебряный, золотой (гет)

Лили медленно вошла в большой зал, чувствуя, как взгляды студентов впиваются в неё, словно маленькие зазубренные крючки. Она шла к столу факультета, и каждый шаг казался прогулкой по минному полю. Воздух вокруг слизеринцев ощущался более плотным, пропитанным запахом дорогого пергамента, старой кожи и холодного высокомерия. Стоило ей приблизиться, шум разговоров затих, сменившись многозначительным молчанием. Однокурсники не расступились перед ней — они просто создали пространство, оставив единственное свободное место опять напротив Драко. Он сидел, откинувшись на спинку скамьи с таким видом, будто весь этот зал был лишь декорацией к его личному триумфу. Его пальцы медленно вращали серебряный кубок, а взгляд, холодный и оценивающий, скользил по Лили сверху вниз, задерживаясь на её лице с едва заметной, почти призрачной усмешкой.

— Ну как тебе сегодняшний день? Не слишком утомилась? Или уже собираешь чемоданы, чтобы уехать в свой медвежий угол во Франции?

Рядом с ним кто-то из старшекурсников тихо хмыкнул, обмениваясь с соседом понимающим взглядом. На столе перед Лили стояла пустая золотая тарелка, которая сейчас казалась ей единственным стабильным объектом в этом хаосе. Она чувствовала, как в воздухе искрит напряжение — здесь не приветствовали «других», здесь требовали соответствия или полного подчинения.

Лили сидела за столом Слизерина, и эта идиллическая картинка «чистокровного единства» вызывала у неё лишь желание зажмуриться и перенестись обратно в солнечную Францию, где зелья могли иметь щупальца, а тётя Сесиль не смотрела на неё как на ошибку природы. Она чувствовала на себе взгляд «принца» её факультета.

— Ты так и будешь смотреть в свою тарелку, или решишь наконец удостоить нас ответом? — голос парня разрезал тишину, заставляя соседних студентов замолчать. — Твоё молчание выглядит либо как глубокое потрясение от осознания собственного величия, либо как обыкновенный страх. Что из этого ближе к истине, Гонт?

Он чуть наклонил голову, и в его глазах блеснул опасный огонёк. Он явно наслаждался её замешательством, смакуя каждую секунду её дискомфорта. Для него она была новой игрушкой, экзотическим экземпляром, который занесло в их стерильный мир из-за границы. Лили почувствовала, как внутри зашевелился «ментальный монстр», о котором она так хотела забыть. Воздух вокруг неё едва заметно завибрировал, а золотая змейка на предплечье стала неожиданно холодной, словно предупреждая о начале боя. Слизеринцы вокруг замерли. Они ждали. Кто-то с надеждой увидеть её унижение, кто-то с интересом ожидая её ответ. В этом гнезде змей вежливость была лишь тонкой кожурой, под которой скрывались клыки, и сейчас один из самых ядовитых клыков школы решил проверить её на прочность.

Рука так и зачесалась повторить удар, как при их первой встрече.

Драко сидел напротив неё, и если бы взгляды могли прожигать дыры в одежде, Лили бы уже давно осталась в одном нижнем белье. Он больше не пытался быть просто «вежливым» аристократом. В его серых глазах застыла та самая память о хрусте собственного носа, которая теперь трансформировалась в холодную, расчётливую ненависть. Он медленно, с каким-то почти садистским удовольствием, обвёл взглядом её фигуру, словно оценивая, куда именно будет нанесён ответный удар. Его губы снова изогнулись в той самой усмешке, но теперь в ней не было ни капли игры — только яд.

— Знаешь, — тихо произнёс он, и этот шёпот заставил нескольких слизеринцев рядом напрячься, — я всё ещё помню тот день на вокзале. Твой... «порыв» был весьма неожиданным. Но здесь, в этих стенах, кулаки — это оружие отчаявшихся или невежд. А мы, как ты сама заметила, предпочитаем более изысканные методы.

Он чуть подался вперёд, нарушая её личное пространство, и его голос стал почти интимным, пугающе мягким.

— Ты думала, что сможешь просто отсидеть два года на задней парте, прикрываясь именем предков? О, дорогая, ты совершила одну фатальную ошибку. Ты привлекла моё внимание. А когда я чем-то интересуюсь, я не успокаиваюсь, пока не разберу этот предмет на части, чтобы понять, как он работает. Или пока он не сломается.

Драко взял со стола тонкий серебряный нож для фруктов и начал медленно, ритмично постукивать им по краю своей тарелки. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Этот звук действовал на нервы, как капля воды, падающая на камень.

— Расскажи мне, Лилия, — он специально выделил её имя, растягивая гласные, — каково это? Быть «последней веточкой», которая так отчаянно пытается казаться живой, в то время как всё твоё дерево давно сгнило? Мне безумно интересно, что именно в тебе сломано, раз ты решила, что можешь безнаказанно ударить Малфоя.

— Добрый вечер! Mon bébé, а ты, я смотрю, соскучился? Хочешь продолжить наши высокоинтеллектуальные споры? Или сегодня ты предпочтёшь методику запугивания? Хорошо, что ты не забыл нашу первую встречу, а тоя бы забеспокоилась о твоем рассудке. Ведь она была вчера. — Лили понимала: если она хочет выжить здесь, нужно принять бой и бить первой. Желательно наповал. Чтобы иметь время для маневра. — Если тебе так требуется узнать, что же во мне сломано, я отвечу. Во мне нет раболепной покорности, к которой ты привык и так усиленно культивируешь на нашем факультете. Мне плевать на титулы и чины. Я живу по собственным правилам, в которые включено главное: «Не мешай мне жить, и я не помешаю тебе!». У меня есть земли и средства. Я ветка одного рода, но меня поддерживает второе древо, Эбботы. Если ты не в курсе, они баснословно богаты и влиятельны. И не менее чистокровные, чем Малфои. Мне будет достаточно сил, денег и влияния, чтобы поставить тебя на место!

Драко выглядел так, будто его только что облили ледяной водой из Чёрного озера. Он застыл, его пальцы судорожно сжали край стола, а в глазах металось нечто среднее между яростью и искренним, почти детским недоумением. Его мир, где всё было расставлено по полочкам — статус, деньги, кровь — только что был перевёрнут с ног на голову какой-то девчонкой с французским акцентом и привычкой бить в нос.

По столу пронёсся шёпот. Слизеринцы, которые ещё вчера смотрели на Лили свысока, теперь буквально впитывали каждое её слово. В их глазах читалось новое, опасное чувство: уважение, смешанное со страхом. В этом факультете не любили доброту, но обожали силу. А Лили только что продемонстрировала силу трёх видов: физическую, родовую и финансовую.

— Ты... ты лжёшь, — наконец выдавил Драко, но голос его предательски дрогнул. Он попытался вернуть себе привычный надменный тон, но получилось плохо. — Ты просто пытаешься запугать нас сказками о своём «величии». Где доказательства? Где твои поместья? Твои реликвии?

Он подался вперёд, его лицо снова оказалось опасно близко к её лицу. В его взгляде вспыхнуло упрямство. Он не мог просто так проиграть. Не перед всем факультетом.

— Ты можешь называть себя кем угодно, Гонт, но здесь, в Хогвартсе, фамилия — это только начало. Важно то, что ты можешь сделать с этой властью. А пока что всё, что ты сделала — это нахамила мне и ударила, как магл. — Он вдруг коротко, сухо рассмеялся, и этот смех был полон яда. — Думаешь, если ты «наследница Слизерина», все тут упадут перед тобой на колени? Оглянись. Мы — змеи. Мы не кланяемся тем, кто просто громко кричит о своём происхождении. Мы ценим хитрость и верность. А ты... ты просто шумная девчонка, которая слишком много на себя берёт.

Пэнси, которая до этого молчала, вдруг едко вставила:

— Да уж, «наследница». Посмотрим, как долго продлится твой боевой задор, когда сегодняшняя ночь в спальне напомнит тебе, что здесь никто не собирается тебя любить.

Драко победно взглянул на Пэнси, а затем снова перевёл взгляд на Лили. В его глазах снова заплясали те самые искры. Он понял, что эта война не закончится за одним ужином. И, честно говоря, эта перспектива начала его забавлять.

— Ну что, «ваше величество», — протянул он, медленно возвращаясь к своему соку, — надеюсь, ты достаточно умна, чтобы понять: в этой игре ты сейчас в позиции проигрыша. Но я дам тебе шанс. Будь полезной, и, возможно, я позволю тебе сидеть за моим столом. А если нет... — он сделал многозначительную паузу, — ты очень быстро вспомнишь, почему Гонты вымерли.

— Хорошо, даже если так... Драко! А что же ты сделал для факультета со своей властью? Ты же только и делаешь, что кичишься своей фамилией и деньгами. Что ты сделал? В чём проявилась твоя преданность? Драко! Ты пустышка!

Слова Лили ударили по Драко сильнее, чем её кулак по носу. Если физическая боль была резкой и понятной, то это прямое обвинение в «пустоте» было как пощёчина по самому дорогому, что у него было — по его чувству собственной значимости. За столом Слизерина воцарилась такая тишина, что было слышно, как трещат фитили в парящих свечах. Слизеринцы переглядывались. В этом сообществе высокомерие было нормой, но Лили сделала нечто неслыханное: она не просто посмеялась над ним, она поставила под сомнение его ценность как лидера.

Драко медленно поставил кубок на стол. Его пальцы побелели от того, как сильно он сжимал серебро. Лицо стало мертвенно-бледным, а глаза сузились до тонких щелей, в которых вспыхнула настоящая, концентрированная ненависть.

— Пустышка? — прошептал он, и этот шёпот был страшнее любого крика. — Ты смеешь называть меня пустышкой, приехав из своей французской глуши, где тебя учили только рисовать руны и варить зелья?

Он резко встал, и скамья с глухим стуком отодвинулась назад. Драко навис над ней, его тень упала на тарелку Лили, перекрывая свет свечей.

— Моя преданность и моя власть — это не то, что выставляют на показ, как дешёвый товар на рынке, Гонт. Это то, что обеспечивает порядок. Это связи, которые делают возможным наше выживание и процветание. Пока ты играла в «свободную художницу» во Франции, я строил фундамент, на котором ты теперь будешь стоять, если только не хочешь оказаться в полной изоляции.

Он наклонился к самому её уху, так что она снова почувствовала этот запах яблочного пирога, который теперь казался ей запахом ловушки.

— Ты только что совершила свою вторую ошибку за вечер. Ты решила, что честность и прямота — это сила. Но в этом зале, Лилия, правда — это всего лишь инструмент, который используют те, кто умнее. И сейчас ты выглядишь не как наследница, а как маленькая, капризная девочка, которая пытается привлечь внимание, крича громче всех.

Он выпрямился и смерил её холодным, почти брезгливым взглядом.

— Наслаждайся своим ужином. Пока что. Потому что со дня на день ты поймёшь, что в Хогвартсе за каждое слово приходится платить. И цена за «пустышку» окажется для тебя слишком высокой.

Он развернулся и, не глядя на неё, бросил Крэббу и Гойлу:

— Пошли. Здесь стало слишком душно от избытка «французского шарма».

Драко стремительно пошёл к выходу из зала, оставляя Лили под сотнями оценивающих взглядов однокурсников. Теперь она была не просто «новенькой» или «Гонтом». Она была той, кто посмел назвать Малфоя пустышкой. И в этом гнезде змей такая слава была либо билетом к вершине, либо прямым путём в бездну.

— Драко! Это всего лишь слова! Какой фундамент... Чего? Ты ходишь со своими прихвостнями, шестёрками и готов пожертвовать ими как мусором. А остальной факультет ты вообще ни во что не ставишь, играя в принца! И готов разменять здесь каждого как пешку. Слизерин — именно о преданности! А в тебе её нет даже на половину ногтя мизинца!

Голос Лили эхом разнёсся по Большому залу, перекрывая гул голосов. Драко, который уже почти дошёл до дверей, замер. Его спина напряглась, плечи дёрнулись. Он не обернулся сразу, но все почувствовали, как в воздухе вокруг него сгустилась тяжёлая, почти осязаемая ярость. Когда он наконец медленно развернулся, его лицо было маской ледяного спокойствия, но глаза горели тёмным, недобрым огнём. Он не стал кричать в ответ. Вместо этого он начал медленно возвращаться к ней, чеканя каждый шаг по каменному полу, словно хищник, который решил, что добыча слишком заигралась.

— Преданность? — повторил он, и это слово прозвучало в его устах как издевательство. — Ты смеешь читать мне лекции о преданности, девочка, которая сбежала из собственной семьи во Францию, чтобы спрятаться за юбкой тёти?

Он остановился в двух шагах от неё, глядя сверху вниз. Его голос стал тихим, вибрирующим, пробирающим до костей.

— Ты путаешь преданность с собачьей верностью. Крэбб и Гойл — не пешки. Они инструменты. И самое забавное, что они знают своё место. А вот ты... ты пришла сюда, возомнив, что твои васильковые глаза и громкий голос сделают тебя здесь кем-то. Ты говоришь о «принце»? — он коротко, сухо усмехнулся. — Я не играю в принца, Лилия. Я и есть тот, кто определяет правила в этом доме.

Он вдруг резко сократил расстояние, почти касаясь её лбом. Его взгляд впился в её глаза, пытаясь найти там хоть тень того страха, который он привык видеть у окружающих.

— Ты хочешь видеть во мне «пустышку»? Что ж, я с удовольствием покажу тебе, насколько я пуст, когда начну методично выжигать всё, что тебе дорого в этой школе. Ты так печёшься о преданности? Посмотрим, кто из твоих новых «друзей» останется с тобой, когда ты станешь неприкасаемой.

Драко отступил на шаг, его губы искривились в тонкой улыбке.

— Ты только что объявила войну не мне, Гонт. Ты объявила войну всему укладу этого факультета. И знаешь что? — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Мне это чертовски нравится. Будет забавно смотреть, как ты попытаешься собрать свои осколки, когда я закончу с тобой.

Он развернулся на каблуках и на этот раз вышел из зала окончательно, не оглядываясь. Но в воздухе всё ещё висело ощущение чего-то надломленного. Слизеринцы вокруг Лили теперь смотрели на неё не с благоговением перед именем Гонтов, а с каким-то мрачным ожиданием. Она только что бросила вызов не просто заносчивому мальчишке, а всей системе иерархии Слизерина. И теперь каждый в этом зале знал: Лили Гонт — либо будущая королева этого гнезда, либо его самая громкая жертва.

— Ну что! Король умер! Да здравствует королева! — и Лили подняла кубок с улыбкой. — Ведь сбежавший король равно мёртвый король. Значит, у него не было аргументов против моих.

За столом Слизерина на мгновение воцарилась такая тишина, что стало слышно, как где-то в глубине замка капает вода. Сотни глаз уставились на Лили, которая с абсолютным, почти пугающим спокойствием подняла кубок, словно только что выиграла самую важную битву в своей жизни. Это был не просто дерзкий ответ. Это был акт политического самоубийства или гениального захвата власти. В мире Слизерина, где статус ценился превыше всего, она только что публично «казнила» лидера факультета, объявив его трупом.

Блез Забини первым нарушил молчание. Он негромко, но отчётливо рассмеялся, откидываясь на скамье. Его взгляд, полный искреннего любопытства, теперь светился настоящим восхищением.

— А у неё есть не просто яйца, а стальные яйца, — пробормотал он, достаточно громко, чтобы услышали соседи. — Малфой, конечно, идиот, но чтобы так эффектно вышвырнуть его с собственного трона прямо во время ужина... Это было красиво.

Пэнси Паркинсон выглядела так, будто её только что заставили съесть живого слизня. Она смотрела на Лили с ненавистью, но в этой ненависти теперь читалась неуверенность. Она привыкла быть «первой леди» при Малфое, но эта девчонка только что переписала правила игры, даже не используя палочку.

— Ты сумасшедшая, — прошипела Пэнси, но в её голосе больше не было прежней уверенности. — Ты хоть понимаешь, что он тебе этого не простит? Он раздавит тебя.

Лили лишь слегка приподняла бровь, глядя на Пэнси с той самой лёгкой, почти снисходительной улыбкой, которую она переняла у тёти Сесиль. Она медленно отпила из кубка, наслаждаясь вкусом напитка и тем, как атмосфера за столом начала меняться. Слизеринцы — существа прагматичные. Они видели, как Драко ушёл, не сумев ответить. Они видели, как Лили, несмотря на статус последней из разорившегося рода, стояла на своём, не дрогнув ни одним мускулом. В их глазах она перестала быть просто «странной новенькой из Франции». Теперь она была стихийным бедствием, которое ворвалось в их застойный мирок.

Кто-то из старшекурсников тихонько постучал по столу, выражая своё одобрение. Другие продолжали смотреть с подозрением, но теперь это было подозрение, смешанное с интересом. Лили чувствовала, как внутри неё довольно урчит тот самый «ментальный монстр». Она знала, что завтрашний день будет адом. Она знала, что Малфой вернётся, и он будет в ярости. Но сейчас, глядя на ошеломлённых однокурсников, она впервые за долгое время почувствовала себя не «ошибкой природы», а настоящей наследницей.

— Ну что, — Лили обвела взглядом стол, и её голос зазвучал мягко, но властно, — кто хочет рассказать мне, где здесь лучшие места в библиотеке, или мы продолжим обсуждать покойного короля?