Встань и иди (джен)

И прикоснувшися к земле,

Я встал с могуществом Антея.

К.Бальмонт

— Снижаемся, — раздался из переговорного устройства голос Ксении.

— Пора, пожалуй, — согласился брат Александр

Две нуменорские леталки шли над пустошью, памятной всем со времен Адской диверсии. Вслух, однако же, воспоминаниям не предавался никто — то ли из-за присутствия Феликса, то ли от того, что случившееся потом окрашивало те события совсем в иные тона, а может, мысли всех больше были заняты настоящим и будущим, чем прошлым.

— Здесь мы тогда останавливались?

— Да вроде.

— Ну так сажаю.

— Сажай, сажай, Владыка. Ночью на-ас никто не встре-е-етит!...

— Ненавижу бельканто!- прокомментировал Феликс, чья рука немедленно заставила Николку прекратить вокальные упражнения.

— К тому же ты ошибаешься — посмотри вниз.

— Да, похоже, нас ждут.

— Надеюсь, это не Тони.

— А я не прочь бы снова с ним встретиться,- сказал Николай, уже стряхнувший со своих губ руку Феликса.

— Это ещё зачем?

— Кнопку-то я ему тогда не подложил.

— Спасибо, Ник, я сам это сделаю.

— Что ещё за Тони?

— Да так, ошивался тут один…

— Точно, нас встречают!

Леталки спустились достаточно низко, и теперь в свете их фонарей можно было достаточно хорошо разглядеть худощавого светловолосого мужчине с резкими чертами лица и мальчика-подростка, поднявшего руку в приветствии, как и его старший товарищ. Дверцы обеих леталок отворились одновременно.

— Привет Ордену Святого Грааля!

— Привет Возрожденному Нуменору!

Владычица оперлась о руку юного оруженосца и легко спрыгнула на землю.

— Ты, сэр Рихард, и ты, Денис!? Вот уж не думала вас здесь встретить!

— Разве Титурель не говорил тебе, что пришлет человека к месту вашей прежней стоянки?

— Говорил, конечно, но я не предполагала, что это будет так быстро.

Леталки тем временем окончательно приземлились, и все успели выйти. Лица рыцаря и оруженосца осветились одинаковой радостью, когда они увидели среди прибывших Бонда.

— Рад видеть тебя здоровым, Джеймс, — со спокойной сердечностью произнес немец, пожимая ему руку. Денис был не столь сдержан.

— О, Джеймс Мордредович! А знаете, Марьяна ещё боялась, что чего-нибудь не того будет. А у вас теперь совсем всё нормально, да?

— Предупреждаю, менее опасным я не стал.

— Полагаю, наши враги скоро это изведают, — заключил Рихард, — Кстати, Владычица, раз уж мне надлежит быть с вами в этом деле, я хотел бы знать его суть.

— Так Титурель тебе ничего не говорил?

— Только то, что сатанисты готовят что-то в Городе-на-холме.

— Во-первых, мы сами ещё не уверены, что именно здесь…

* * *

В то время, как сэр Рихард был поглощен беседой с Тар-Телконтари, Денис в своей юношеской экзальтированной радости вознамерился изложить Джеймсу решительно всё, что произошло в Монсальвате вообще и в их, Дениса и Мэриэнн молодой жизни, в частности, за время его отсутствия. Бонду же такое пристальное внимание было совершенно ни к чему: то, что он собирался сделать сегодня, не касалось никого, даже Феликса. Не то что бы он стыдился или боялся, что не поймут (этого как раз можно было не опасаться), а просто не касалось — и всё. Немалых усилий стоило ему сплавить Дениса Александру, а после этого незаметно исчезнуть не составило труда.

Дунаданы же, как и присоединившиеся к ним Феликс и два представителя Ордена, были заняты обустройством стоянки и проглядели не только исчезновение Джеймса. Они не увидели, как по другую сторону пустоши опустилась ещё одна нуменорская леталка.

Хранительница вышла из машины — и вдруг припала к старому дубу, так, словно только ради свидания с ним летела сотни километров.

— Ты помнишь? — она закрыла глаза и мучительно сжала губы, заново про-пуская через свое сердце то, что могло помнить дерево Громовика: самопожертвование Джеймса, отвага Александра в небывалом сражении — плечом к плечу с небесной дружиной, боевое крещение Дениса, неожиданная мужественная сдержанность Мэриэнн, бесславная гибель Анатолия-изгнанника… И ее собственные тяжкие мысли над телом того, кого некогда звала братом. — Ты помнишь? — повторила она настойчивее, — Помнишь… да не скажешь. А мне теперь все вспомнить надо… Всё! Видишь, огонь вон там? Это наши опять здесь. Дмитрия только нет, а так все.- Она снова бросила взгляд туда, где был виден костер и где — она знала — были ее братья… Представила, что скажут Владыки, когда узнают, что она здесь, но это будет потом, а сейчас ей нужно кое-что сделать — есть одно дело, ради которого стоило лететь в Лондон. Она направилась туда же, куда и Джеймс. Ей надо было ВСПОМНИТЬ…

В свою очередь Елена не заметила медленно ползущий автомобиль, который, держа дистанцию, сопровождал ее всю дорогу.

* * *

Сестре Елене немало пришлось побродить по кладбищу, прежде чем она достигла цели своего путешествия. И вот теперь она стояла у могильной плиты с надписью: «Майлз Мессерви. Покойся с миром»

— Приветствую тебя, воевода. Ну, вот я и пришла. Ты уж меня прости, что раньше не приходила. Братья мои тоже не догадались, конечно. Теперь-то может, придут, как с делами управятся… Ты спокоен будь — Мэриэнн твоя жива-здорова, вестница Святого Грааля теперь. Поднялась, стало быть, не переломилась. Джеймса вот, каюсь, не сберегли. Нервы-то ему вылечили — а вот душу, видно, не вылечить, если сама не распрямится… Ну, ты помнишь, как он прежде бежал все время — и не удержишь его, а теперь будто встал и не знает, куда бежать, а главное — зачем… Но отомстить — отомстили мы за всех за вас! Наш брат Валентин потом ещё этак писал: «Будет теперь вероломный ярл помнить о Лондонской тризне». Не знаю, как насчет Лондонской тризны, а Брюссельского хольмганга вовек не забудет! Да что я тебе рассказываю — небось видел всё с небес-то… Хорошо тебе, воевода — для тебя теперь всё ясно, никаких вопросов. Вот мне тоже когда-то все ясно было, да и тебе наверное — покуда племянницу да кметя своего верного в Монсальват не проводил! Тут, понимаешь ли, что-то вроде сонатной формы получается: ты в репризе, а я ещё в разработке. Когда-нибудь и я, и все мы до репризы дойдем. Вот только репризы-то разные бывают — иной раз и такая, как в «Сече при Керженце»… А хоть бы и так! Всё лучше, чем в этаких эллипсисах завязнуть!

Выкрикнула — и смолкла. Говорить она больше не могла — она думала, думала о событиях, ознаменовавших начало правления Тар-Телконтари и Тар-Феанора, и о том следе, который они оставили на Братстве. Елена не смогла бы толком сказать, в чем именно заключался этот след, но он был — и это не давало ей покоя. Не то чтобы что-то грозило гибелью Братству, но вот теперь, именно теперь — Елена чувствовала это всем своим существом — решалось, как дальше жить Нуменору. Но что решалось — что надо решать?

Как это там, у Высоцкого: «А мы все ставим каверзный ответ и не находим нужного вопроса». Вот и теперь… Ответом был Брюссельский хольмганг — ответом красивым, ответом достойным, пожалуй, единственно возможным… Елене вспомнился вечер в литературном музее — презентация книги о Костромском на-родном оркестре, играли студенты музыкального училища — бездумные юнцы, которых очень хорошо научили «бегать пальцами» — и были безупречные пассажи, которые музыкальный автомат исполнил бы лучше. Потом вышел сам автор книги — старик, уже в том возрасте, когда и у профессионалов-виртуозов аппарат дает сбой, а он знал только «школу самодеятельности», к тому же много лет назад лишился одного пальца на левой руке — и была Музыка… Вот и Брюссельский хольмганг был безупречен, и значителен, и прекрасен — но в нем чего-то недоставало, чего-то неуловимого, но очень важного — и потому он не мог «звучать» так, как звучали все прежние дела Нуменора, в которых промахов и ошибок было предостаточно и, казалось, ни одно дело больше не «зазвучит», пока не будет решена эта задача… Понять бы для начала, в чем она состоит!

Размышления прервал шум шагов за спиной. Елена оглянулась и, кажется, даже не удивилась.

— Опять ты без охраны?

— Как видите.

Перед ней стоял премьер-министр Великобритании.

* * *

Бонд снова оказался на центральной аллее. Ну дожил, рассказать кому — ухохочутся. Это ж надо — заблудиться на кладбище! Здорово же он расслабился в XXIII веке, могилу старика тут найти не может... Ладно, начнем сначала.

Внезапно Бонд понял, что он тут не один — сначала услышал шаги, потом увидел человека, идущего из глубины аллеи по направлению к воротам. Кого ещё интересно, носит по кладбищу среди ночи? Надгробия воруют, что ли? Или острых ощущений захотелось? А что, может устроить этому парню такие ощущения? Тем временем человек подошел ближе, и Бонд увидел его лицо… Да это же агент 008! Этот-то что здесь делает? Ах да, сегодня ведь день смерти его матери! Помнится, он всегда ходил на кладбище в этот день, если только был в Лондоне. Интересно, что у него сегодня случилось, что он днем не выбрался?

— Привет, Билл!

Билл мимоходом скользнул взглядом по его лицу и… прошел мимо.

* * *

— Как ты узнал, что наши нынче приедут?

— Вас это действительно интересует?

— Нет.

— Зачем же спрашиваете?

— А просто надо же было что-нибудь сказать. Ты же молчал. Впрочем, нам с тобой и впрямь разговаривать не о чем.

— Вы так думаете? А я ждал, что Вы хоть извинитесь передо мной.

— Извиниться? За что?

— Вы ещё спрашиваете! Может, Вы забыли, что учинили в Брюсселе? Вломились, как грабители, выставили меня на посмешище перед союзниками, не говоря уже о том, что ваш мальчишка запросто мог меня заколоть!

— Так-так… И здорово тебя сегодня у нас на стоянке отделали?

Энтони оторопел от такого вопроса:

— С чего Вы взяли, что я был на стоянке?

— Да просто у нас последнее время так обычно бывает: кому Владыка по зубам даст — тот сразу ко мне.

— Вероятно, все понимают, что Вы…

— Мягкосердечная, бесхребетная? Ты это хотел сказать?

— Я хотел сказать — все понимают, кто истинный глава Нуменора. Неужели кто-нибудь поверит всерьез, что вашим Братством управляют пьяница и четырнадцатилетняя девчонка?

— Вот чего у нас в Нуменоре никогда не водилось, так это подсадных уток. Разве только Ар-Фаразон при Сауроне. У меня, между прочим, свой оркестр теперь. Суди сам, до правления ли мне.

— Но не будете же Вы утверждать, что Ваше мнение совсем ничего не значит для этих так называемых Владык? Одно Ваше слово — и этого фарса не было бы. Но Вы почему-то не решились…

— Почему ты думаешь, что я была против?

— Ах, Вы ещё и поддержали?! И не стыдитесь мне об этом говорить!

— Ты же со всеми вашими нам угрожать не стыдился. Впрочем, если тебя это успокоит… Наши ещё хотели журналистов туда привести, но я отговорила. Не для тебя, конечно — для тех, кто здесь живет, и в тебя — пока ещё — верит. А может, зря я так сделала — пусть бы поглядели, кого над собой поставили.

— Да, пусть бы поглядели, что мне приходится терпеть ради их блага, имея дело с такими варварами, как вы!

— Что ж, четверо из них твое «благо» на себе почувствовали: двое умерли, ещё у двоих жизнь изломана непоправимо…

— Во-первых, Вы прекрасно знаете, что я не имею отношения к смерти Майлза Мессерви — он умер от инфаркта…

— Энтони, хоть теперь не лги! Ведь у могилы убитого тобой стоишь, тебе бы к земле припасть, да каяться! Ты ведь не нас обидел, нет — ты на своих людей руку поднял!

— И кто меня этим попрекает? Соотечественница Сталина!

— Сталин по крайней мере казнил тех, кого искренне считал врагами и изменниками. А те четверо были верны тебе, как никто другой, и ты это знал!

— Ну хватит! Мне надоело выслушивать Ваши оскорбления! Вы беретесь судить о том, о чем не знаете решительно ничего! Да, именно так — Вы понятия не имеете, что значит — управлять государством! То, что вы четыре года командовали несколькими сотнями экстрасенсов — не в счет, это даже в шутку нельзя назвать правлением! Вы не знаете, что такое международные отношения, что такое бензиновый кризис, что такое…

— Я всё знаю, — оборвала вдруг его Елена. — Я знаю, что Мэй и Майлз, уходя, запомнили этот мир злым и жестоким, что Джеймс Бонд никогда не сможет вернуться на родину, что Мэриэнн понесет этот шрам на сердце через всю жизнь! — голос её дрогнул. — И ещё я знаю, что нам с тобой больше не танцевать у Стоунхенджа…

Энтони молча опустил глаза.

— Ладно уж, говори, что тебе на это раз от нас нужно.

С политика вдруг слетела вся его тупая самоуверенность.

— Елена, я… Я запутался… И вы — моя последняя надежда. Они сделают со мной все, что захотят.

— Кто — они?

— Тёмные.

— Тёмные?!

* * *

Джеймс бродил между надгробий как лунатик… Что ж, этого следовало ожидать. Понять Билла не трудно — своя шкура всякому дороже. Дело это темное. Официально Джеймс — государственный преступник, так что лучше не связываться: ему не поможешь, а себя погубишь. Какой смысл рисковать? Может, и сам на его месте предпочел бы «не узнать» бывшего друга. В чем дело, Джеймс? С каких это пор ты позволяешь себе раскисать?

Внезапно его взгляд упал на крест на одном из памятников. С минуту он тупо пялился на распятие… И вдруг расхохотался.

— Эй там, на Небесах! Почему бы Тебе не шарахнуть этого типа молнией! Или слабо? Руки к кресту прибиты? Как тогда — когда наш обожаемый Тони жрал нас со всеми потрохами! Ах, да я забыл, что он, как все иуды, был орудием в Твоей справедливой руке — надо же было приложить меня мордой об стол за то, что я не корчил из себя святошу!… Молчишь, да? Сказать нечего, как обычно… Ну прибей меня, что ли! Я, между прочим, и тогда не просил оставлять мне жизнь! Я не знаю, какого черта они мне не дали сдохнуть, но мне надоело, что они все делают вид, что я им нужен — надоело мне это! Понимаешь, Ты? А то пожалуй, скажешь, что я должен Тебе руки лизать, за то, что я вообще жив остался, что я неблагодарный и все такое…

— Конечно, неблагодарный, — оборвал вдруг его раздавшийся за спиной негромкий голос.

* * *

— Как случилось, что ты связался с ними?

— Это было не трудно. Я помог двум их людям выйти из тюрьмы. Разумеется, неофициально. За это они свели меня со своим главарем. Его зовут Джек Харт. Он живет в Лондоне.

Елене пришлось напрячься, чтобы запомнить адрес главаря лондонских сатанистов — адреса она всегда запоминала с трудом. Она не спрашивала, зачем понадобилась Энтони эта встреча — и так было ясно. Видно, у каждого политика своя навязчивая идея: у кого ядерное оружие, у кого противоракетная оборона, а у это-го, стало быть — нездешние силы. Не вышло Нуменор заполучить — решил попробовать с Тёмными. Энтони продолжал.

— Они оказали мне одну услугу.

— Какую?

— Это не важно.

— Какую?!

— Вы, вероятно, слышали о соглашении, подписанном мной и сербским президентом.

— Нет, не слыхала. У меня и телевизора-то нет.

— Оно состоит в том, что…

— Вот это в данном случае действительно неважно. Так что же, князь Войслав его под мороком подписывал?

— Да, мне в этом помогли люди Харта. Я не знаю, как они это делали, но сработало безотказно.

— У них всегда все безотказно. А другие услуги они тебе оказывали?

— Нет, больше ничего. Но два дня назад ко мне пришел человек от Харта… Они хотят, чтобы я устроил им встречу с Уильямом.

— Каким Уильямом?

— Принцем Уильямом. Я сказал, что это не в моих силах. Но он ответил, что я смогу сделать это для них, если захочу. И это не все, что они от меня требуют.

— А что ещё?

— Они хотят, чтобы я принес клятву верности Сатане и вошел в число Избранных.

— А ты отказался?

— Ну разумеется! Я же все-таки христианин.

«Как их услугами пользоваться — значит, не был христианином», — подумала Елена, вслух, однако, этого не сказала. — «Нет, Энтони, ты попросту не хочешь вручать им власть над собой. Хоть на это тебя хватило».

— Он сказал, что у меня ещё есть время передумать. Послушайте, я понимаю, что у вас нет причин помогать мне, но Вы… Вы говорили сегодня, что Вам было жаль тех, кто за меня голосовал — так пожалейте их теперь! Вы же понимаете, что Тёмные могут сделать все и без моего согласия — подумайте, что будет, если они поставят своего человека во главе Великобритании.

Он, может, и обезумел от страха, но не настолько, чтобы не понимать: он уже рассказал достаточно, чтобы можно было позаботиться о Великобритании, не заботясь о нем самом — и потому ужас, смешанный с отчаянием, читался на его лице. Он готов был броситься к ногам Хранительницы, но она не видела его. Перед ее глазами стоял Джеймс, каким она увидела его в Монсальвате вскоре после Брюссельского хольмганга — то, что тогда осталось от Джеймса… Потом лицо самого Энтони — гордое и прекрасное — каким оно было в Эймсберри… Простреленная голова мертвого Анатолия… Видения из прошлого кружили, сменяя друг друга и оттесняя куда-то на задворки сознания умоляющий голос Энтони.

Елена подняла глаза и проговорила глухо и отчетливо.

— Быть может, те четверо, и живые, и ушедшие не простят меня никогда, но я снова хочу тебе верить.

Безграничное отчаяние на лице Энтони сменилось такой же безграничной надеждой.

— Ты действительно запутался, но выход для тебя ещё есть. Перед Отцом нашим Небесным покайся. Потом завтра же дай пресс-конференцию…

— Но это невозможно — завтра в девять утра я улетаю в Рим.

— Ничего, в аэропорт, небось, журналисты слетятся. Перед ними и скажешь то, что мне сейчас рассказал — все без утайки расскажешь, перед народом своим покаешься. И ещё: князя Войслава от всего, к чему ты его под мороком вынудил — освободишь. Крутись, как хочешь, объясни так, чтоб поняли — психологическое воздействие или как это там по-современному называется — а только чтобы весь мир знал, что Сербия от того договора свободна. И как из Рима воротишься, немедля с ним встретишься и прощения попросишь.

Выслушав это, Энтони с минуту молчал.

— Так что же, я должен сделать именно это?

— Да, именно это.

— Но Вы понимаете, что после этого у меня останется только один выход.

Неподдельное беспокойство отразилось на лице женщины.

— Да что ты, Энтони! Что ты, Господь с тобой!

— Неужели Вы думаете, что для меня будет возможно что-либо, кроме добровольной отставки?

Елена брезгливо поморщилась, ещё каких-нибудь сто лет назад ее догадка оказалась бы верной.

— Ну вот что, Энтони-ярл, я тебе дверь отворила. Захочешь — войдешь. А думаешь за кресло цепляться — советую помириться с Тёмными, в этом они тебе лучше нашего пособят. А проводить тебя в аэропорт приду.

Энтони понял, что разговор окончен. Ему ничего не оставалось, кроме как уйти. Елена стояла и смотрела ему вслед. Разработка заканчивалась. Теперь только ждать до утра. Как-то разрешится этот доминантовый предыкт?

* * *

— Конечно, неблагодарный. Сколько жен не могут простить мужьям, что те не имеют денег и власти — а тебя женщина полюбила, когда ты был изгнан, и унижен, и искалечен. Миллионы людей вынуждены покоряться неправедным правителям — а у тебя нет больше никаких обязанностей перед тем негодяем. Ты знаешь теперь, кто тебе истинно друг, а чья дружба была фальшивой и не стоит твоих сожалений. Так что же тебе ещё нужно?

Джеймс оглянулся. Как и следовало ожидать, ничего сверхъестественного он не увидел: за спиной у него стоял седой старик — по виду бродяга.

— Не один ты на этой Земле натерпелся от предательства, — продолжал тот.

Джеймс повернулся и направился прочь, поспешив свернуть на боковую аллею: менее всего он был расположен сейчас выслушивать душещипательные истории. И вдруг как иглой кольнуло — откуда старику известны все эти подробности? Джеймс оглянулся, посмотрел по сторонам — старика нигде не было. Не то, чтобы отошел куда-то, а как будто бы сквозь землю провалился. Все-таки, откуда он все знает? А, наверное, сам все и выложил. Распустил язык-то. Надо ж так разболтаться… А ведь он прав. Действительно, у Билла было больше возможностей вызнать правду, чем у Феликса — почему же Феликс вызнал, а он — нет? Почему поверил в обвинения? Почему Алекс, Ксения и Михаил с Василием рисковали, вытаскивая его из тюрьмы, почему Титурель, Рихард, Радек и все прочие решились отступить от строгого устава своего ордена, Тереза была готова на всю жизнь связать себя с нервнобольным, Лурмааны приняли в своем доме пришельца из другого мира — а Билл не захотел просто улыбнуться и перекинуться словом? Ему ведь ничего больше не надо было, и никто бы об этом не узнал. И вот этого хамелеона он мог бы до сих пор считать своим другом?

Внезапно он увидел то, что заставило его в момент забыть и о Билле, и о загадочном бродяге: к воротам в гордом одиночестве шагал Энтони Томпсон собственной персоной. Так, это становится интересным… новомодное развлечение современных политиков: на кладбище ночью, и без охраны! На памяти Бонда этот тип разгуливал без охраны только один раз…. Выходит, ему опять что-то нужно от дунаданов? Ну, пусть себе идет на стоянку — Алекс ему все ребра пересчитает (жаль, сам не успел перехватить). А все же лучше и ему на стоянку поторопиться, что-то будет…

Да что же это? Весь Лондон сегодня ночью на кладбище потащился! По аллее шла женщина. Не может быть…. Елена. Значит, Энтони уже успел встретиться с ней? Джеймс подавил желание выйти перед ней на аллею и прямо потребовать ответа: на что этот субъект ее уламывал. Нет, так с ней нельзя: наверняка Тони уже успел заговорить ей зубы (а ведь ее обработать — пара пустяков, в два счета растает) — Силой шарахнет и не поморщится. Лучше проследить за ней, и в случае чего — вмешаться.